(Альт.верс) Земля, XVI век

[Sven]

От Луизы не укрылось ни то как что-то неуловимо изменилось в их охране, ни то что они с Марго были теперь куда ближе, чем были до этого. Ещё и действия Жана, всегда такого осмотрительного. Он не стал бы так опрометчиво действовать без особой нужды.
- Сегодня все снова словно сошли с ума. Словно мы выезжали не на королевскую прогулку, а на планирование войны. - Луиза закашлялась и прикрылась веером. Вглядываясь в спины окружения.
- Может и так. Эти мужчины вечно что-то планируют, а чуть что всегда хватаются за шпаги. Не волнуйся, моя дикарка.
Движение продолжалось и цоканье копыт было теперь не единственным звуком. Позвякивание шпор и тихие переговоры тех кто так же ехал рядом.
И так как их свиты ехали рядом, сказанное не укрылось от ушей Франсуа. Он выдержал длительную паузу, размышляя о том стоит ли говорить ему, но решил что если и говорить, то лучше ему. Потом он думал о том, стоит ли говорить сейчас, или лучше найти другой момент, но понял, что потом уже кто-то другой скажет. Так что он проезжая рядом, собрался и высказал.
— Моя дорогая сестра, и … Луиза, сегодня кое что произошло. А поведение принца Конде подозрительно, для вашей безопасности — он сфокусировал взгляд на Медичи.
— Ваша значимость сегодня несколько возросла в виду того, что с сегодняшнего дня волей короля, мы начинаем переговоры с вашим отцом, о нашем с вами союзе. — Он сделал лёгкий поклон головы, и устремил взор вперёд.
Слова Франсуа прозвучали как удар хлыста. Воздух вокруг троих на мгновение стал густым и звенящим.
Маргарита резко повернула голову к брату, ее глаза расширились от изумления, в котором тут же вспыхнул огонь живейшего интереса и одобрения. Ее взгляд метнулся от смущенного и торжествующего брата к бледнеющей Луизе, словно пытаясь уловить каждую мельчайшую реакцию на столь оглушительную новость.
Свита, ехавшая в непосредственной близости, замерла. Луи де Бюси, всегда невозмутимый, не смог скрыть легкую улыбку удовлетворения. Жак де Келюс обменялся с Полем де Сен-Мегреном быстрым, полным значения взглядом – этот союз сулил их патрону небывалое усиление. Даже мрачный Шарль д'Антраг, ехавший чуть поодаль, оценивающе скосил глаза, его ум уже просчитывал все политические и финансовые последствия этого брака.
Фрейлины Маргариты, ехавшие следом, зашептались, прикрываясь веерами. Новость, как wildfire, уже начинала распространяться по всему кортежу. Взгляды десятков людей – от завистливых до восторженных, от враждебных до расчетливых – устремились на Луизу де Медичи, которая в одно мгновение из фрейлины превратилась в потенциальную принцессу крови и центральную фигуру в большой политической игре.
Ехавшая до этого с итальянской игривостью Луиза, вдруг сжала поводья своего Ируно, заставив того дёрнуть головой и чуть привстать на задние копыта.
- Вот видишь, моя принцесса. Твои слова сегодня обрели ещё одну броню. Теперь и правда мы можем стать сёстрами. - Ещё не до конца осознанная мысль, уже вызвала улыбку. - Вы правда... готовы сделать это? Это... прекрасная весть. Надеюсь что отец будет согласен.
Увидев отзывчивую готовность, Франсуа снова взглянул на Луизу. И его лица коснулась улыбка.
— Мы уже инициировали приготовления. Многое зависит от вашего отца. Быть может если вы напишите ему, скажем так параллельно, то это бы помогло процессу.
После он снова посмотрел вперёд, пытаясь объяснить.
— Мы с вами в равном статусе, принц и принцесса, младшие дети, так что брак будет на равных. Естественно возможны переговоры о вашем приданном. Но это будет выгодно и на международной арене, мадемуазель. — Он так говорил о браке, в свете эпохи, и в свете их действительно высокого социального статуса. По другому тут о брачных делах, обычно и не говорили.
Маргарита рассмеялась, легкий, серебристый смех, полный торжества.
– Видишь, я же говорила, что сегодняшний день полон сюрпризов! – воскликнула она, сияя. – Теперь ты будешь не просто моей фрейлиной, но и сестрой по закону! Флоренция и Франция, соединенные узами крови… О, мать будет в ярости, что это не ее заслуга, – добавила она с хитрой улыбкой, уже предвкушая, как этот союз изменит расклад сил при дворе.
Свита Франсуа восприняла эти слова как сигнал к действию. Луи де Бюси кивнул с одобрением, его гордое выражение лица говорило: «Так и должно быть для принца такой крови». Жак де Келюс уже мысленно представлял, как этот брак усилит их партию и придаст ей нового лоска. Даже Шарль д'Антраг позволил себе тонкую, одобрительную ухмылку – союз с Флоренцией сулил не только политические дивиденды, но и доступ к тосканским финансам, что было немаловажно для амбиций принца.
Взгляды остальных придворных, устремленные на Луизу, изменились. Теперь в них читалось не просто любопытство, а растущее уважение, смешанное с завистью. Она больше не была «племянницей королевы» или «фрейлиной Марго» – отныне ее воспринимали как будущую герцогиню Алансонскую, женщину, чье слово могло бы однажды изменить судьбу Франции. Воздух буквально трещал от напряжения и новых возможностей, которые открывало это неожиданное заявление.
- О да, я напишу papa... Как только мы доедем. - Ей уже сейчас хотелось пришпорить Ируно, наплевав на весь придворный этикет и нарушая общий строй. Но это могло бы быть воспринято неверно теми, кто мог бы стать противниками этого брака. Королева мать, чья небольшая карета ехала чуть в отдалении, наверняка уже вынашивала очередные планы.
Франсуа ехал теперь спокойнее, даже ни смотря на тревожные предупреждения. В конце концов, в нём тоже теплилась лёгкая надежда, как в Сен-Мегрене, при возможности показать, что он не зря берёт уроки, у своего итальянского маэстро. Но он заметил также, что личные гвардейцы его роты, ехали с расстёгнутыми сумками для пистолей, что говорило о серьёзной готовности.
Кортеж благополучно достиг Лувра без инцидентов, но напряжение не рассеялось, а словно впиталось в древние камни дворца вместе с пылью с дорог.
У входа, пока слуги принимали лошадей и знатные дамы выходили из карет, Анна д’Аквавива, приблизившись к Шарлю д’Антрагу, сказала ему под видом светской беседы:
– Кажется, ветер с юга принес во Францию не только аромат роз, но и запах тосканского золота и флорентийской стали. Ваш принц сделал смелую заявку. Интересно, найдется ли при дворе достаточно мудрости, чтобы это оценить, или же… зависть окажется сильнее.
Ее слова, как всегда, были донесены до нужных ушей.
Тем временем, герцог Анжуйский, проходя мимо со своими фаворитами, бросил на брата и его свиту уничижительный взгляд.
– Флорентийка, – проворчал он достаточно громко, чтобы слышали его приближенные. – Он что, собирается торговать шелком и банковскими векселями, пока настоящие принцы воюют?
Его миньоны сдержанно захихикали, но в их смехе слышалась нотка неуверенности. Политический вес Франсуа от такого союза возрастал неизмеримо. Сама королева-мать, принимая помощь камергера при выходе из кареты, ничем не выдала своих чувств. Но ее взгляд, холодный и оценивающий, на мгновение задержался на Франсуа, помогающем сойти с лошади Луизе де Медичи. В ее непроницаемом выражении читалась лишь одна мысль: игра усложнилась, и теперь ей предстояло пересмотреть все карты в своей колоде. Возвращение в Лувр стало не концом события, а началом новой, еще более напряженной фазы большой придворной партии, где ставки неожиданно выросли.
Прибыв обратно в Лувр, Луиза спешилась при помощи слуги и отряхнувшись, чуть закусила губу. Жан что-то ей хотел сказать и потому, она направилась туда, где они могли спокойно поговорить. В Капеллу, под своды католического места, где запах ладана впитался в саму суть. Они договорились с духовником, которого Луиза избрала здесь для себя, что может вдруг настать такое время, когда она придёт чтоб выслушать слугу, под видом исповеди. И именно сейчас был этот миг. Пока за стенами капеллы шла суета и изменялся мир. Луиза тихо сложила руки и закрыла глаза.
- Жан? Что случилось? Что ты узнал?
Спешившись, Франсуа посмотрел на д'Бюси.
— Капитан-лейтенант, пусть пять из этих пятнадцати моих гвардейцев шевалье, охраняют мадемуазель ди Медичи во дворце, естественно в доступных для них местах.
— Да монсеньор — кивнул ему в ответ Бюси, и отдал приказ гвардейцам. Те последовали за Луизой, но в капеллу при оружии и кирасах не входили, как не было им доступа и в покои принцессы Маргариты, где остановилась Луиза, так что они будут охранять её за пределами сокровенных мест.
Франсуа же игнорируя до поры, хамство Генриха, поднялся в свои покои. В приёмной он увидел мужчина, которого Gentilhomme de la chambre Дома Алонсонского представил как мэтра Дюбуа. Улыбнувшись, принц кивнул ему в ответ на поклон.
— Рад знакомству, что ж вы принимаете мою просьбу, возьмётесь за работу?
Жан, стоя за тонкой решеткой исповедальни, понизил голос до едва слышного шепота, сливающегося с тихим гулом молитв:
– Конде не терял времени, мадемуазель. Пока вы были на прогулке, он отправил двух своих самых быстрых гонцов. Один – на юг, в Ла-Рошель. Второй – на восток, по дороге в Германию. Содержание депеш неизвестно, но скорость, с которой это было сделано, говорит о многом. Он готовится к худшему. Или замышляет свое. Колиньи же провел почти час в своем кабинете с венецианским посланником. Они говорили о кораблях и деньгах.
Его слова повисли в прохладном, напоенном ладаном воздухе, превращая тихую капеллу в центр сбора самой опасной информации.
Мэтр Жан-Пьер Дюбуа, человек с умными, пронзительными глазами и строгим выражением лица, ответил с достоинством, но без подобострастия:
– Ваше Высочество, ваше предложение затрагивает вопросы управления и справедливости, что всегда было предметом моих научных изысканий. Да, я принимаю ваше предложение. Распутать клубок земельных отчетов и выявить злоупотребления – задача достойная пера и ума. Я готов приступить к работе немедленно. Уверен, мы найдем способы увеличить доходы вашего домена, как того требует ваше высокое положение и… грядущие расходы. – В его последних словах прозвучал тонкий намек на то, что слухи о флорентийском браке уже достигли ученых кругов Сорбонны. Тем временем, по всему Лувру, как пожар, распространялась весть о предложении, сделанном Франсуа Луизе де Медичи. В одних покоях ее встречали с одобрением, в других – с яростью, но для всех стало ясно: молодой герцог Алансонский больше не довольствуется ролью статиста в тени своих братьев.
- Полагаю, что эти гонцы отправились точно не с целью принесения мне извинений... - Задумчиво вздохнув, девушка прикусила нижнюю губу. - Когда Колиньи беседовал с венецианским посланником? Ты не узнал цвета дома из которого он? Сегодня адмирал был несколько раздосадован на прогулке...
В покоях своих, Франсуа кивнул.
— Благодарю мсье, — он подошёл к шкафчику, и достал небольшой свиток утяжелённый печатью.
— Возьмите, это мой патент на проведение ваших работ, предъявляете его в моих землях, любым моим управляющим и секретарям, у вас карт-бланш. Для меня как никогда важно, навести порядок в моих землях, чтобы разумно использовать их потенциал.
Он прошёл мимо мэтра и ознакомился с письмом, которое написал Эмилио для герцога Тосканы. Найдя его подходящим, принц утвердил его печатью, и свернул в драгоценный футляр, передавая своему камердинеру, — отправить во Флоренцию, Его Светлости Великому Герцогу.
Затем он ознакомился с бумагой оставленной Антраге по сапёрной группе, и начал пробегаться по строкам...
– Беседа с венецианцем была до прогулки, в первые утренние часы, – последовал тихий ответ Жана из-за решетки. – Посланник был из дома Мочениго. Герб – золотой крест на лазурном поле. Разговор шел о флотах и займах. Досада адмирала после прогулки лишь подтверждает: планы, обсуждавшиеся утром, теперь под угрозой из-за… новых союзов.
Его голос был безразличен, но каждое слово было отчеканено и значимо. Информация о венецианском контакте и конкретном доме указывала на серьезность дипломатических маневров Колиньи, выходящих за пределы Франции.
Мэтр Дюбуа с величайшим почтением принял свиток с печатью. В его глазах вспыхнула искра профессионального азарта.
– Карт-бланш, ваше высочество, – это мощный инструмент. Я использую его с умом. Вы получите первые отчеты в кратчайшие сроки.
Тем временем камердинер, получив драгоценный футляр с письмом к Великому Герцогу Тосканскому, скрылся, чтобы передать его королевскому курьеру. Это послание было не просто письмом; это была первая официальная заявка на величайшую политическую сделку в жизни Франсуа.
Пока принц углублялся в бумаги д'Антрага, по Лувру катилась волна реакции на его объявление. В покоях герцога Анжуйского царило мрачное настроение; его фавориты вполголоса обсуждали, как использовать «флорентийскую угрозу» для дальнейшего отдаления брата от короля. В лагере гугенотов, куда дошли вести о гонцах Конде, царила воинственная решимость, подпитываемая страхом перед усилением католической партии. А в личных апартаментах королевы-матери царила гробовая тишина, за которой скрывалась яростная работа мысли, перестраивающая все планы с учетом нового, непредсказуемого фактора в лице собственного сына.
- Альвизе... Предупреди отца, что его друг Мочениго спонсирует не тех. Я благодарю тебя Жан. Прошу же, продолжай следить. Но будь осторожней. Теперь всё стало еще сложнее. - Вставая с колен и перекрестясь, Луиза медленно вышла из капеллы на свежий воздух. Отметив, что теперь её охраняют чуть более заметно, чем это было раньше, Луиза лишь улыбнулась. А потому направилась к принцу Франсуа, но после вспомнила слова Анны и замерла на некоторое время. Немного поразмыслив, она присела на ближайшую скамью. Эти проклятые гугеноты начинали действовать на нервы своей безмерной спесью.
Занимаясь своими сапёрами, как зачатком будущего, Франсуа утвердил план составленный Антраге, и списки задействованных лиц. После чего, разместился в кресле. Виночерпий подлил вина с водой, и Франсуа посмотрел на сидящего перед ним Эмилио.
— Что скажешь, какова наша позиция при дворе теперь? И куда всё это движется на твой взгляд?
Приближаясь к покоям Франсуа, Луиза заметила, как из дверей выходит Шарль д'Антраг со свертком бумаг в руках – утвержденным планом по саперам. Его ястребиный взгляд скользнул по ней, и на его губах на мгновение застыла тонкая, почти невидимая улыбка. Он видел в ней уже не просто фрейлину, а ценную пешку, вернее, ферзя на шахматной доске своего патрона. Пройдя мимо, он бросил на одного из гвардейцев Франсуа, стоявшего у двери, короткий кивок – молчаливый приказ быть еще бдительнее.
Садясь на скамью, Луиза могла видеть, как по коридору проходила Анна д’Аквавива в сопровождении другой фрейлины королевы-матери. Их взгляды встретились. Анна не улыбнулась, но ее глаза сузились, выражая холодное одобрение. Она медленно кивнула, словно говоря: «Ты сделала правильный выбор, оставаясь на виду. Теперь твоя безопасность – вопрос престижа».
Эмилио дель Корильяно, отхлебнув вина, отставил кубок и облокотился на подлокотник кресла. Его лицо, обычно оживленное, стало серьезным.
– Позиция? – переспросил он. – Она стала одновременно сильнее и опаснее, монсеньор. Сильнее – ибо союз с Флоренцией даст вам независимость от матери, деньги, пушки и легитимность в глазах католического мира. Опаснее – потому что вы бросили перчатку сразу трем силам: королеве-матери, лишив ее монополии на внешние союзы; герцогу Анжуйскому, бросив тень на его военные амбиции; и всей партии гугенотов, для которых вы теперь олицетворяете растущую католическую угрозу, подкрепленную извне.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
– Куда это движется? К кризису. Конде уже действует, рассылая гонцов. Гизы, хоть и ослаблены, будут искать способ отомстить. Ваш брат Генрих постарается очернить вас перед Карлом. А королева-мать… – Он развел руками. – Она будет наблюдать, стравливать вас всех и ждать, кто первый дрогнет. Вы зажгли фитиль, ваше высочество. Осталось посмотреть, как долго он будет гореть и что взорвется первым.
Та осмотрительность, с которой ей теперь было необходимо действовать, была полна белых пятен. Она не могла просто так ворваться сейчас к принцу и выложить на стол то, что знает. Но и посылать пажа с запиской особенно в стенах Лувра было глупо и опрометчиво. И проходящая мимо Анна лишь стала тому подтверждением. Нельзя было давать повод сторонам. Оставалось надеяться что когда они с Франсуа смогут поговорить, то не будет слишком поздно. После этого, Луиза встала и поспешила вернуться к Маргарите. Там хотя бы никто не ждал от неё ничего. Кроме письма отцу, в котором она довольно кратко изложила про дожа Венеции и о том, что политический брак с Валуа это то, что нужно Флоренции и то, что было нужно ей самой.
Долгое время Франсуа молчал, не думая что сказать а размышляя. его взгляд углубился куда-то в сторону камина, но глядел сквозь него. Затем, в тишине прозвучал его голос не громкий с лёгкой хрипотцой.
— Ты нашёл человека, сведущего в искусстве зелий, как я тебя просил?
Принцесса, увидев возвращающуюся Луизу, отложила книгу в сторону. Ее взгляд был одновременно сочувствующим и понимающим.
– Отца предупредила? – спросила она без лишних предисловий, указывая на письменный набор. – Молодец. Теперь главное – не показывать виду, что ты что-то замышляешь. Пусть все думают, что ты лишь влюбленная невеста, ослепленная счастьем. Это лучшая маскировка. А пока... – она снова взяла книгу, – помогай мне выбирать ткани для нового платья. Давай вести себя так, как будто единственное, что нас волнует – это фасоны и кружева.
Ее предложение было не просто прихотью, а тонкой стратегией. Демонстративная беззаботность была их лучшей броней в надвигающейся буре.
Эмилио не изменил позы, но его глаза стали внимательнее.
– Нашел, – тихо подтвердил он. – Не аптекаря, не шарлатана. Это бывший алхимик, который разочаровался в поисках философского камня и теперь посвятил себя изучению более... приземленных свойств трав и минералов. Он живет за городом, держит в тайне и свою личность, и свои знания. Он согласен предоставлять свои услуги за большое вознаграждение и абсолютную анонимность. Его зовут мэтр Клод.
Он сделал паузу, давая принцу осознать значение своих слов. Найденный специалист мог стать их тайным оружием – гарантией против яда в кубке или источником «недуга» для неугодного человека, болезнь которого не вызовет лишних вопросов. В войне, которая велась не только на полях сражений, но и в личных покоях, такой человек был бесценен.
Три дня, которые тянулись слишком долго, для ожидания ответа от отца. Три дня, в которых она не тревожила Жана, позволяя тому сильнее укрепиться в стенах Лувра и самом Париже. Хотя на королевской прогулке он вдруг явил себя на миг, став тем кто помогал двору Маргариты собраться... После него остался лишь смущающий сердца дам слух. Хоть и до этого про саму Марго и её свиту блуждали по Парижу не самые благожелательные. Сейчас, казалось, это и вовсе спустили с поводка, пуская в мысли то, что любовь Марго это и сладкий яд, но смертельный, с привкусом кинжала в грудь. Луиза и Марго, что были заняты подбором тканей и только и делали что стращали королевских портных своими капризами, не отрицали, но и не стремились подкреплять эти сплетни. Чем ближе становилась королевская свадьба, тем больше гугенотов приезжало. Казалось, что от их черных, лишенных красок одежд, даже Париж становился траурным. Но то были простые люди, крестьяне, чернь... они могли лишь только хватать обрывки слов и облекать их в свои фантазии и домыслы.
Когда пришло письмо отца, Луиза знала, по едва заметным признакам, что его вскрывали и тени холодного неудовольствия скользнули внутри её живота.
"... Благоразумие, дочь моя. Французский двор, готов принять к себе очередную Медичи. Но в этот раз не нам необходим сей брак, хотя этого желает твоё сердце, однако, помни, что не всем по духу итальянский ветер... Сейчас в их логове танцуют две змеи, не дай себя ужалить первой. С любовью, твой отец".
Письмо было полно аллегорий и смыслов. Пусть и не напрямую, он дал понять, что он не против, однако, предостерегал, что легко не будет, ведь еще одна Медичи в короне французского двора, это опасный прецедент и не все придворные и дворяне такому будут рады. А больше всего, королева мать.
За эти дни, послания для Луизы, носящие личный характер, пришли быстрее королевских курьеров, во многом благодаря голубиной почте. Королевские же курьеры были ещё в пути. Для скорости передвижения, они двигались маршрутом на Марсель, а оттуда кораблём до итальянских берегов и наконец самой Флоренции. И точно также обратно. Но эти три дня для принца крови Франсуа не проходили даром.
Пока мэтр из Сорбонны Дюбуа занимался его финансами, он завёл заочное знакомство с мэтром Клодом и инженерами своей новой сапёрной группы. От последних, Франсуа начал учиться постигая их практический опыт осад прошлых религиозных войн. Теперь он твёрдо осознал, что переоценить осадное дело в современной ему войне, просто невозможно. Франсуа стал углубляться в трактаты по военной науке, решая после задачки которые набрасывал его опытный маэстро, теперь обучавший его не только фехтованию, ставшему ежедневным. В тот день, он послал своего пажа, с запиской о встрече с Луизой, во внутреннем дворе Лувра.
Внутренний двор Лувра в этот час был оживлен, но не многолюден. Солнце скользило по каменной кладке, отбрасывая длинные тени от арок галереи. Шарль д'Антраг, стоявший в тени одного из проемов, заметил пажа, направляющегося к покоям фрейлин принцессы Маргариты. Его глаза, холодные и оценивающие, проследили за мальчиком, а тонкие губы сложились в едва заметную усмешку. Он понимал, что это предвестник новой встречи, а значит, и новых данных для его расчетов.
Неподалеку, у фонтана, герцог Анжуйский с двумя своими фаворитами громко смеялся, обсуждая только что полученные известия о неудачной ссоре между двумя мелкими дворянами из лагеря гугенотов. Его взгляд, скользнувший по двору, на мгновение задержался на удаляющейся фигуре пажа, но не выразил никакого интереса — мелкие интриги младшего брата пока не заслуживали его серьезного внимания. Из окна своих покоев, выходившего во двор, за всей сценой наблюдала королева-мать. Неподвижная, как статуя, она видела и пажа, и Антрага в тени, и своего сына Генриха у фонтана. Ее лицо не отражало никаких эмоций, но пальцы медленно перебирали жемчужные четки. Каждое движение в этом дворе было частью узора, который она стремилась не только прочесть, но и контролировать. В свите принцессы Маргариты получение записки вызвало легкое оживление. Одна из фрейлин, мадемуазель де Туари, увидев пажа, многозначительно переглянулась с другой, а затем прикрыла улыбку веером. Слух о возможной встрече мог разнестись по их кругу быстрее, чем успели бы сойтись назначенные для беседы. Сама Маргарита, занятая выбором эскизов для веера, тем не менее, уловила это легкое волнение среди своих девушек и подняла вопрошающий взгляд на Луизу, в котором читалось и одобрение, и предостережение о необходимости осторожности. Воздух во дворе был наполнен звуками — смехом Анжуйского, плеском воды, отдаленными голосами гвардейцев и шелестом платьев фрейлин. Но под этой внешней, почти идиллической картиной, каждый звук, каждый взгляд и каждый шаг были частью тщательно сплетенной паутины интриги, где встреча двух людей могла стать искрой, способной воспламенить пороховую бочку придворных страстей.
Записка присланная принцем стала как гром среди того тихого времени выжидания.
- Это просто предложение прогуляться. - Она чуть нахмурилась, бросив взгляд на Марго. Сейчас не стоило действовать опрометчиво. Слишком много ушей и глаз было направлено теперь на них. Даже Жан затаился, выжидая когда можно принести информацию.
Однако, Луиза передала, что будет и, к намеченному часу, её фигура в платье с высоким воротом и в цветах двора Маргариты, появилась из дверей, степенно следуя во внутренний двор. На поясе мерцали чётки и небольшой мешочек с благоухающими травами, отгоняющими мошкару, которой к началу августа становилось всегда больше. Сегодня вечером, она планировала опять встретиться с Жаном, чтоб тот рассказал ей что узнал за эти три дня. А пока... Пока пасторальная встреча с будущим мужем не должна позволить злым языкам клеветать и на неё.
В назначенное время, во двор вышел и сам Франсуа, на этот раз он был в белом облачении, с лёгкой белой накидкой, с золотым шитьём. Их обоих сопровождали его гвардейцы Роты Принца, и когда Франсуа шёл навстречу девушке, он улыбнулся, и склонил голову.
— Мадемуазель. Рад видеть вас, присядем на скамью, пусть видят. Главное, что я хотел бы сказать вам, я скажу достаточно тихо. — Он начал когда они лишь обернулись в сторону скамьи.
— Вы как-то обмолвились, о наличии у вас Жана...— его шёпот предназначался только для Луизы.
Их прогулка к скамье под сенью дерева не осталась незамеченной. Из окна своей приемной герцог Анжуйский с презрительной усмешкой наблюдал за братом, играющим в галантного кавалера. Для него это было подтверждением слабости и отвлечением от настоящих дел — войны и власти. Шарль д'Антраг, стоявший все в той же арке, не сводил с пары глаз. Его аналитический ум уже оценивал, как можно использовать эту публичную близость. Улыбка принца, наклон головы к Луизе — все это были жесты, которые при необходимости можно было представить королю в нужном свете.
Одна из фрейлин королевы-матери, проходившая по галерее, на мгновение замедлила шаг, чтобы бросить оценивающий взгляд на сидящих, прежде чем продолжить путь с безразличным видом, чтобы доложить своей госпоже. Даже гвардейцы Роты Принца, стоявшие по периметру с безупречными лицами, были частью этого спектакля. Их присутствие было молчаливым заявлением: эта встреча важна и охраняется. Воздух вокруг скамьи казался спокойным, но каждый в Лувре, кто видел эту сцену, понимал — за простой беседой скрывается нечто большее, и все они были зрителями в этой пьесе, исход которой еще не предрешен.
- Вы хотите... - Она не закончила фразу и чуть отстранилась, заметив как стремительно сбежала фрейлина королевы матери. Сама мысль чтоб применить подобное оружие к кому-то из королевской крови, заставляла её разум холодеть, пусть и в притворном, но ужасе. - Нет... точнее да, Конечно... Он это сделает. Но... прошу вас не делать ничего до свадьбы.
— Вы правы мадемуазель, вначале пусть будет свадьба. А потом...— Франсуа устремил взгляд холодных глаз в стену, ему хотелось бы посмотреть на Генриха, но он не рисковал.
Взгляд Франсуа, устремленный в каменную стену, был замечен Шарлем д'Антрагом. Тень скользнула по его лицу, губы сжались в тонкую полоску. Он понял невысказанное намерение принца без единого слова. Его ум уже начал просчитывать возможные последствия и необходимые меры предосторожности для такого рискованного предприятия. Фрейлина королевы-матери, доложив о виденном, получила в ответ лишь короткий кивок. Екатерина Медичи сидела неподвижно, но ее пальцы перестали перебирать четки. Холодная ясность во взгляде Франсуа, которую описали, говорила ей о многом. Ее младший сын переставал быть просто честолюбивым интриганом; в нем просыпалась решительность, граничащая с безрассудством. И это меняло все расчеты. В свите герцога Анжуйского царило пока еще беспечное настроение. Они видели лишь публичный флирт, не подозревая о смертоносных планах, которые вынашивались под маской куртуазности. Их насмешки были тихими и уверенными. Но для тех, кто, подобно Антрагу или королеве-матери, умел читать между строк, эта мирная сцена в саду была подобна затишью перед бурей. Воздух, казалось, сгущался в ожидании, когда чаша терпения переполнится и холодная ярость, скрываемая за светскими улыбками, наконец вырвется наружу.
- Я попрошу чтоб Жан и вам передавал всё то, что ему удастся узнать. Теперь, мне нужно идти... но я надеюсь на очень скорую встречу. - Медленно поднявшись и присев в реверансе, Луиза снова улыбнулась. Отправившись обратно в сторону павильона Маргариты, девушка сложила руки на корсаже, не переставая думать о том, чего так истово желал Франсуа. Убийство собственного брата, однако вопроса почему, она даже не стала задавать. Взглянув на окна герцога Анжуйского, и холодно прищурившись, она решительно шагнула под тень крытого парадного хода. Если уж так пойдёт, не только шпаги будут использованы в этих играх, но и флорентийский яд.
Посмотрев во след уходящей Луизе, Франсуа развернулся и отправился в свои покои, размышляя над её словами о следующей встрече, что было для него весьма привлекательной перспективой. Не из-за расчёта, а из-за тех эмоций, которые доставляло ему – её общество.
Он нашёл у своих покоев д'Орнано и быстро проговорил ему.
— Альфонсо, отправь корсиканцев, по три пять человек, по пути в Ля-Рошель и по пути на восток, точно не знаю отправь и по Лотарингской дороге и по Пикардийской. Пусть нагонят гугенотских послов принца Конде, и прикопают их в лесу, письма ко мне. Возможно мы столкнулись с заговором.
Уход Луизы и последующее появление Франсуа были зафиксированы множеством глаз. Анна д’Аквавива, проходившая по галерее, отметила про себя решимость в осанке флорентийки и сосредоточенную озабоченность на лице принца. Эта краткая встреча явно была не просто светской беседой.
Шарль д'Антраг, видя, как принц отдает приказ д'Орнано, медленно кивнул, удовлетворенный. План начал обретать конкретные очертания. Перехват писем Конде мог дать им неоспоримые доказательства заговора или, по крайней мере, раскрыть планы гугенотов. Он мысленно отметил необходимость усилить наблюдение за самим Конде и его ближайшим окружением.
В покоях герцога Анжуйского:
Один из его фаворитов, заметив возвращающегося Франсуа, бросил небрежную шутку о «влюбленном щенке», но она не вызвала прежнего смеха. Даже в этом лагере чувствовалось, что младший брат действует слишком целенаправленно, чтобы его можно было просто игнорировать.
В покоях королевы-матери:
Ей доложили и о кратком приказе, отданном д'Орнано. Екатерина Медичи не проронила ни слова, но ее взгляд стал еще холоднее. Ее сын не просто строил союзы; он теперь отдавал приказы о тайных операциях, выходя за рамки дворцовых интриг. Это была уже не игра, а теневая война, и она понимала, что должна быть готова ко всему.
Воздух в Лувре сгущался. Казалось, сами стены ждали, чья рука первой обнажит клинок или чей кубок окажется отравленным в этой молчаливой, но смертельно опасной схватке за власть.
В покоях Маргариты, Луиза старательно делала вид, что вся эта фривольность, допущенная пред глазами всех, лишь тонкая игра. Но Маргарита знала куда больше.
- Нам нужно... чтоб Наваррский стал католиком. Ещё есть время, перетянуть его на свою сторону. Я не знаю... моя принцесса, я не знаю к чему всё ведёт. Но если Генрих станет католиком... - Уткнувшись в плечо принцессы, Луиза вздохнула. - Это уже не будет игрой...
Теперь, когда непосредственно от действий самого герцога Алансонского, особенно ничего не зависело, он мог предаться своим личным делам. В последнее время, он много учился, и в этот раз учился он битвам, комбинации отрядов, в зависимости от их вооружений в бою. Читал трактат о войнах Карла Смелого, лицезрел гравюры, перерисовывал планы сражений.
Маргарита, слушая Луизу, перестала улыбаться. Ее лицо стало серьезным, почти печальным. Она обняла фрейлину, но ее взгляд был устремлен в пространство, словно она видела грядущие бури.
– Обратить Генриха? – тихо проговорила она. – Это все равно что попытаться повернуть вспять течение Сены. Его вера… или его упрямство… это стержень, на котором он держится. – Она замолчала, а затем добавила еще тише, почти шепотом: – Но если бы такое чудо случилось… это не положило бы конец игре, Луиза. Это бы изменило все ее правила. И сделало бы нас с тобой и моего брата Франсуа мишенью для всех, кто боится мира больше, чем войны.
Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и пророческие. Они больше не строили легкомысленных планов; теперь они обсуждали сдвиг тектонических плит французской политики.
Принц, склонившийся над картами и гравюрами, представлял себе не абстрактные битвы, а вполне конкретные поля сражений. Каждая изученная им диспозиция, каждая тактическая схема анализировалась им с одной целью: как бы он разгромил армию, собранную его братом Генрихом, или рассеял полки гугенотов под командованием Конде.
Его учеба была далека от отвлеченного теоретизирования. Это была практическая, целеустремленная подготовка к гражданской войне, которую он все больше считал неизбежной. Шорох переворачиваемых страниц и скрип пера были единственными звуками, нарушавшими тишину, но за этой тишиной скрывался грохот будущих пушек и лязг стали.
Пока там, снаружи мужчины строили планы того, как убить друг друга. Здесь, в кругу нежности и чувственности, две девушки пытались строить планы, как им остановить лавину, которая так неминуемо шла на всех них и это не было ни слабостью, ни глупостью лишённой каких бы то ни было интриг. Это было простое желание выжить в таком ужасном и жестоком мире.
Закончив чтение, и сложив аккуратно свои записи и планы, которые помогали ему учиться, Франсуа разложил всё так, чтобы ему было легко вернуться к тому, с чего он начинал. Сделав жест он указал виночерпию, подать разбавленного. Отпив немного, он разложил пред собой лист, и начал писать послание.
"Его Светлости Франсуа Второму герцогу де Монморанси.
Достопочтенный тёзка, я не мог не отметить в своих измышлениях, что мы с вами в одинаковой степени узрели в Доме Гизов, пренеприятную силу, несущую вред короне. Как быть может вам известно, не так давно я невольно стал их врагом, поразив в честном поединке Генриха I де Лотарингия Третьего герцога де Гиз. Теперь, прибегаю к вам в поиске доброго союзника, в виду общих для нас интересов.
Ваш друг, Сын Франции, Франсуа д'Валуа герцог д'Алансон."
Свернув письмо, он передал его Maître de la Maison своего Дома, со словами.
— Пошлите с моим гонцом, пять моих гвардейцев, мой приказ. — Принц огляделся, здесь с ним был Эмилио дель Корильано и Контарини.
— Сударь, — обратился он к венецианцу, — мне стало известно, что Анри д'Бурбон Конде, ведёт странные переговоры с вашими земляками.Не могли бы вы узнать в чём там суть дела?
Атмосфера в комнате принцессы была подобна затишью в эпицентре бури. Здесь, среди шелков и полушепотов, рождался отчаянный план предотвратить катастрофу, которую мужчины готовили с холодным расчетом. Каждое слово, сказанное между Марго и Луизой, было попыткой найти слабину в броне фанатизма и амбиций, попыткой, продиктованной не политикой, а инстинктом самосохранения и желанием сохранить тех, кто стал дорог.
Эмилио дель Корильяно, наблюдавший, как принц пишет письмо Монморанси, одобрительно кивнул. Союз со столь влиятельным и воинственным родом, также враждовавшим с Гизами, был сильным ходом, укреплявшим тылы Франсуа.
Бернардо Контарини, услышав вопрос принца, сделал изящный жест рукой.
– Для Венеции нет тайн, монсеньор, есть только временно недоступная информация, – произнес он с легкой улыбкой. – Дом Контарини имеет свои каналы. Я узнаю, о чем договаривается принц Конде с моими соотечественниками. Если он ищет корабли или займы против короны Франции… – Его улыбка стала холодной. – …это станет известно. Венеция ценит стабильность, а хаос – плохой партнер для торговли.
Пока гонец с письмом к Монморанси и вооруженным эскортом покидал Лувр, а Контарини удалялся, чтобы запустить свои сети, Франсуа закладывал основы сразу на нескольких фронтах. Его покои стали штаб-квартирой, откуда расходились нити заговоров, дипломатических союзов и тайных расследований. Игра велась на опережение, и ставки в ней были смертельно высоки.
В этот же вечер. Луиза после очередной вечерней молитвы, направилась в библиотеку. Ей хотелось почтить имеющиеся там трактаты, в которых едва ли можно было найти ответы на все волнующие вопросы, но, по крайней мере, успокоить ум, который пылал в ожидании когда действия всех вокруг принесут плоды. Но самое главное, она ждала Жана, который мог рассказать ей всю собранную информацию, которую можно было использовать.
В тот вечер, к покоям принца крови Франсуа принесли два письма, одно от Монморанси, другое от Контарини, который сумел за этот день кое-что разузнать.
Жан появился из тени между высоких стеллажей, его движения были бесшумны, как всегда. Его голос был низким и монотонным, лишенным всяких эмоций.
– Мадемуазель. Конде действует быстро. Его гонцы были перехвачены людьми д'Орнано на пикардийской дороге. Письма – у принца. Но это не все. Адмирал Колиньи сегодня трижды принимал у себя лидеров парижских гугенотских общин. Разговоры шли о «защите» и «готовности». Они опасаются роста влияния вашего… жениха. Кроме того, – он сделал почти незаметную паузу, – одна из служанок герцога Анжуйского, та, что из Оверни, внезапно разбогатела. Она купила дорогие серьги. Ее брат служит в гарнизоне Бастилии.
Информация была отрывочной, но значимой: гугеноты готовились к конфликту, а в лагере Анжуйского кто-то подкуплен. Жан ждал дальнейших указаний, его фигура растворялась в полумраке между рядами книг.
Письмо от Франсуа де Монморанси было кратким и по-солдатски прямым:
«Монсеньор, враг моего врага – мой союзник. Гизы – змеи, и я готов помочь вам прижать их голову к земле. Мои люди и шпаги к вашим услугам. Дайте знать, когда и где. — Ваш слуга, Монморанси.»
Союз был заключен. Сильный и яростный воин присоединился к делу Франсуа.
Письмо от Бернардо Контарини было многословнее и тоньше:
«Ваше Высочество, венецианский интерес к делам принца Конде, увы, подтверждается. Речь идет не о государственных ссудах, а о частных займах через один из банковских домов, связанных с семьей Мочениго. Суммы значительны, назначение – «закупка товаров». Но учитывая отправителя, под «товарами» можно понимать немецких наемников или оружие из протестантских кантонов. Кажется, принц Конде готовится не к миру, а к войне и ищет для нее финансирование в обход официальных каналов. Я продолжаю следить. — Ваш покорный слуга, Б. Контарини.»
Информация от венецианца раскрывала масштаб угрозы: Конде собирал армию, и Венеция, в лице частных банкиров, давала ему на это деньги. Теперь у Франсуа были не только подозрения, но и первые доказательства готовящегося мятежа.
Перебирая старые пыльные страницы и слушая Жана, Луиза на минуту прижалась лбом к книжным полкам.
- Жан. Пока о моём браке ходят только слухи и всё замерло на стадии договорённостей... я не могу часто встречаться с принцем Франсуа. Мне нужно знать какое-нибудь место. Которое никто не посещает, но куда ведёт тайный проход. Там где нас с ним никто не услышит. И... передай всё то что ты сказал мне, его высочеству. И когда узнаешь нужное место... сообщи ему тоже. Он попросил чтоб ты нашёл слабое место на кухне герцога Анжуйского... нужно будет немного приправить его еду и вывести на время. Но не раньше свадьбы.
Пришедшее послание от второго герцога Монморанси было встречено тихим ликованием принца крови. Это был сильный клан отважных братьев, старший из которых ныне управлял. Но теперь, не д'Гизы его тревожили, ибо странные письма и личное поведение были весьма подозрительны. Оставалось дождаться корсиканцев с письмами Конде. Казалось, едва усмирив фанатиков одного лагеря, это спровоцировало фанатика из другого, всё это казалось каким-то бесконечным и порочным циклом взаимной ненависти, осознание коей, навлекло на Франсуа лёгкую усталость. Всё ещё оставаясь в своём кабинете, он повелел подать ему яств и вина.
Жан кивнул, его лицо оставалось невозмутимым маской.
– Есть такое место, – прошептал он. – Заброшенная часовня Святой Агаты в северном крыле. Ее не используют со времен Франциска I. Туда ведет потайной ход из старого зала гобеленов. Я передам принцу и узнаю о слабом месте на кухне Анжуйского. – Он отступил на шаг, готовый раствориться в тенях. – Будьте осторожны, мадемуазель. Слухи о браке делают вас мишенью.
С этими словами его фигура слилась с мраком между книжными шкафами, оставив Луизу наедине с тяжестью новых знаний и опасных планов.
Пока слуги накрывали стол, принц в раздумьях смотрел на пламя в камине. Письмо Монморанси было победой, но донесение Контарини и ожидание перехваченных писем ложились на его плечи тяжелым грузом.
Эмилио дель Корильяно, наблюдавший за ним, нарушил молчание:
– Усталость от этой вражды понятна, монсеньор. Но помните – вы не ее причина. Вы лишь пытаетесь построить что-то новое на этом выжженном поле. И для этого иногда приходится пачкать руки, чтобы потом иметь возможность их омыть.
Его слова не были утешением, но они придавали действиям Франсуа смысл. Это была не просто борьба за власть, а попытка разорвать порочный круг, даже если для этого приходилось идти на жестокие меры.
Внезапно дверь тихо открылась, и в покои вошел Шарль д'Антраг. В его руках были несколько помятых, запечатанных конвертов.
– Корсиканцы не подвели, ваше высочество, – произнес он своим вкрадчивым голосом. – Письма принца Конде. Они перехвачены. Ждут вашего взгляда.
Он положил драгоценную добычу на стол рядом с яствами. Цикл ненависти, возможно, и был бесконечным, но Франсуа только что получил в свои руки возможность его обуздать, пусть и на время. Цена же этого была написана на его уставшем лице.
Часовня святой Агаты. Это позволяло им говорить без лишних ушей и возможно обсуждать новости, которые могли играть роль. Вытаскивая с полки трактат о "охоте на крупную дичь", Луиза повертела его в руках и направилась на выход из библиотеки, но по пути остановилась у стола и быстро написала пару строк "Старый зал гобеленов, за изображением Дианы. Убедитесь что за вами не следят. Сегодня после того как все уснут." Она сложила лист втрое и убрала его пока что за корсаж. И выйдя из королевской библиотеки, Луиза направилась в сторону покоев принца, по пути, убедившись что этого никто не видел, она переложила записку между страниц, запомнив номер. Проходя мимо парадного входа и останавливаясь у стража дверей, девушка присела и протянула ему книгу.
- Окажите мне милость, передайте этот трактат Его Высочеству, мы сегодня обсуждали с ним охоту и я нашла те тексты, о которых говорила. - Присев в книксене, Луиза поспешила обратно, чтоб не порождать новых слухов, направилась в свои покои.
Он принимал пищу и с лёгкой доли печали в глазах кивнул Эмилио, на правдивость его слов, о том что он действительно устал. Как вдруг, вошёл д"Антраге. Приняв от него пару писем, Франсуа судорожно начал вскрывать их, решив что если там ничего дурного, то это просто курьеры погибли от разбойников, но если...
Он достал письма и начал читать, а в этот миг в дверях стражник передал книгу Эмилио, сказав что её принцу передала Луиза ди Медичи. Услышав её имя, Франсуа поднял голову и Эмилио тут же отдал принцу книгу. В неясности, он пролистал трактат, и заметив записку, тут же прочёл и убрал её. Затем, он принялся читать письма Конде, одно в Ля-Рошель, другое куда-то в Германию.
Передав книгу, Луиза удалилась, но ее короткая остановка у покоев принца не осталась незамеченной. Анна д’Аквавива, наблюдавшая из ниши в коридоре, отметила этот жест. Для нее это было подтверждением растущей связи между флорентийкой и принцем, связью, которую королева-мать наверняка захочет либо контролировать, либо разорвать.
Сам стражник, принявший книгу, позже вполголоса перескажет этот эпизод товарищам, и слух о том, что мадемуазель де Медичи лично приносит принцу книги, поползет по дворцу, обрастая романтическими подробностями.
Пока принц читал записку Луизы, на его лице на мгновение мелькнуло оживление, сменившее усталость. Тайная встреча сулила передышку от постоянного напряжения и возможность говорить откровенно.
Однако содержание писем Конде быстро вернуло его к суровой реальности.
Письмо в Ла-Рошель было адресовано одному из лидеров гугенотской общины этого города-крепости. В нем Конде призывал «быть настороже» и «укреплять стены», ибо «католические фанатики при дворе, ведомые молодым змеенышем Валуа, готовят удар против истинной веры». Он также намекал на необходимость «тайно вооружать верных людей» и быть готовыми «ответить на удар».
Письмо в Германию, адресованное одному из протестантских князей Пфальца, было еще более откровенным. Конде писал о «невыносимом гнете» и «вероломстве Валуа», открыто просил о «военной и финансовой помощи для защиты угнетенных братьев по вере во Франции» и намекал на возможность «скоротать дела мечом, если слова не помогут».
Эти письма были не просто частной перепиской. Это были призывы к мятежу и приглашение иностранной интервенции. Шарль д'Антраг, наблюдавший, как лицо принца мрачнеет с каждой прочитанной строкой, тихо произнес:
– Теперь у нас есть доказательство. Измена не на словах, а на бумаге. Вопрос в том, что вы намерены с этим делать, ваше высочество?
Эмилио дель Корильяно мрачно смотрел на письма. Он понимал, что его ученик стоит на пороге решения, которое определит не только его судьбу, но и, возможно, судьбу всей Франции. Часовня Святой Агаты ждала, и встреча там должна была стать судьбоносной.
Когда за ней закрылась дверь её покоев, Луиза провела рукой по шее и отступила в глубь. Сейчас, когда приходилось балансировать на грани между падением и взлётом, Луиза всё острее ощущала странную отрешённость. Она была готова залить пол Лувра кровью, лишь бы сохранить мирное течение жизни. Когда же на замок опустилась ночь, Луиза переоделась в простое платье камеристки и выскользнула в дверь, направившись в зал гобеленов к означенному проходу, но перед этим убедившись что за ней никто не шёл и не следил (кроме Жана конечно). Тайным ходом и правда давно никто не пользовался. Ступая по пыли, что заглушала шаги, Луиза несколько раз угодила в паутину и с тихим остервенением сбрасывала с себя эту тонкую нить. Наконец, выйдя в часовню святой Агаты, она осмотрелась, в ожидании принца.
Закончив читать, Франсуа был немного бледен. Мысленно, он уже видел те невообразимые риски и несчастья людей, которые могут последовать за действиями Генриха д'Бурбона Конде, в его неистовом желании, насилия в адрес католической Франции. Он прикрыл глаза, и сказал.
— д'Антраге, найдите д'Бюси, и передайте ему моё веление. Этой ночью, ни ему ни моей роте не спать, быть готовыми. Эмилио, эти письма хранить как корону Франции, здесь. Они, доказательства изобличающие заговор. И возможно этой ночью, они пригодятся....
Наступила ночь, но в тревожном ожидании тишины, Франсуа вышел из покоев, когда Эмилио подал ему сигнал осмотрев коридор. Он был одет в чёрное, да без звенящих вещей, чтобы не выдавать своего местоположения. Они пробрались к тайному ходу, и пока Эмилио остался его стеречь, герцог д'Алансон прошёл внутрь. Он появился в пустой часовне, и завидев силуэт, сначала немного оробел, а после улыбнулся.
— Умеете же вы находить тайны Лувра, мадемуазель — тихо сказал он, оглядываясь — я в этом проходе бывал в последний раз, лет в восемь с Карлом. — Он подошёл чуть ближе.
— Итак, вы вызвали меня, да ещё и мы с вами, заняты одним делом, я вас слушаю.
На этот раз, вокруг действительно никого не было, и их некому было подслушать.
Пока Франсуа пробирался к часовне, Эмилио дель Корильяно оставался на страже у входа в зал гобеленов. Его рука не покидала эфес шпаги, а глаза, привыкшие к полумраку, зорко сканировали ближайшие коридоры. Он знал, что цена обнаружения этой встречи будет высока для обоих его участников.
Где-то в тени, на другом конце запутанных коридоров Лувра, Шарль д'Антраг отыскал Луи де Бюси. Передав приказ принца, он добавил от себя всего пару слов: «Будьте готовы ко всему. Возможно, этой ночью придется скрестить шпаги». Бюси, чье честолюбие и жажда действия лишь возросли от такой перспективы, молча кивнул и отправился будить своих людей. В покоях принца воцарилась тихая, но готовая взорваться боевая готовность.
Воздух был спертым и густым от пыли забытых веков. Лунный свет, пробивавшийся через единственное готическое окно с разбитым витражем, выхватывал из мрака очертания покосившейся скамьи и облупившуюся фреску на стене. В этом месте, застывшем во времени, их встреча казалась одновременно призрачной и судьбоносной.
Когда Франсуа появился из тайного хода, его черный камзол делал его почти невидимым в темноте. Его тихий голос прозвучал громко в гробовой тишине заброшенной часовни. Его слова были не просто светской любезностью; в них звучало признание ее находчивости и намек на общее, опасное дело, которое их связало.
Теперь все зависело от того, какие вести принесла Луиза и какую роль в надвигающемся кризисе, доказательством которого были письма Конде, им предстояло сыграть вместе. Своды старой часовни, хранившие столько секретов, готовились принять еще один.
Часовня была тихая, и совершенно забытая всеми. Здесь было простое распятие, несколько скамеек и в небольшом алькове статуя самой святой Агаты. Разглядывая её, Луиза услышала за спиной тихий шорох и она повернулась.
- Франсуа. - Она сделала несколько шагов и остановилась, прижав руки к простому корсажу. - Мы и правда заняты с вами одним делом. Но, полагаю, методы у нас могут быть разные. Жан уже сообщил мне, что вы сумели перехватить письма. Но... это лишь малая часть. Сегодня адмирал Колиньи сегодня три раза встречался с лидерами парижских гугенотских общин. Они вас бояться... и опасаются вашей агрессии.
Стараясь говорить спокойно, она медленно села на одну из скамеек. Сам факт угрозы со стороны гугенотов ею рассматривался как акт оскорбления.
- Преддверие свадьбы становится напряжённым. Кто-то, к тому же подкупил одну из служанок герцога Анжуйского, её брат служит в гарнизоне Бастилии.
Кивнув головой Франсуа задумался.
— Возможно Колиньи и боится, но не Конде, он уже призывает протестантских немецких курфюрстов вторгнуться в наши пределы, и договаривается о ссудах от венецианцев на ландскнехтов. Вот с этим, в отличии от моего братца, я боюсь мы ждать не сможем. Но кто подкупил служанку, это загадка, могу сказать что это не я, может матушка.
Пыль, взметнувшаяся от их шагов в заброшенной часовне, была единственным свидетелем их слов. Гнетущая тишина, нарушаемая лишь их приглушенными голосами, делала каждое произнесенное слово значимым и опасным.
Информация, которой обменялись принц и флорентийка, была подобна кусочкам мозаики, складывающейся в картину надвигающегося заговора. Сообщение Луизы о встречах Колиньи подтверждало, что угроза исходит не только от горячего Конде, но и от более расчетливого адмирала, готовящего парижских гугенотов к конфликту.
Слова Франсуа о прямом призыве Конде к иностранному вторжению и венецианских деньгах висели в воздухе часовни, как приговор. Это была уже не потенциальная угроза, а конкретный акт государственной измены, требующий немедленного ответа.
Загадка с подкупленной служанкой Анжуйского добавляла новый, тревожный штрих. Если это была не рука Франсуа, то в игре появлялся третий, скрытый игрок – возможно, сама королева-мать, усложнявшая и без того опасную ситуацию.
Эмилио дель Корильяно, стоявший на страже у входа в потайной ход, не слышал слов, но чувствовал тяжесть молчания, которое за ними последовало. Он понимал, что за стенами этой часовни его господин принимает решения, от которых теперь зависели сотни, а может, и тысячи жизней. Гвардейцы Бюси, бодрствующие в покоях принца, были лишь орудием воли, которая формировалась здесь, в пыльном мраке забвения.

[Sven]

То, что Конде покупал венецианцев, заставило её тихо выругаться на итальянском, кляня продажных толстосумов, которых не волновало кого они спонсируют.
- Ответ моего отца ещё не пришёл, а сложностей уже добавилось... О, смилуется над нами бог... - Вздыхая и начав ходить по часовне, Луиза заламывала пальцы. - Если они рискнуть действовать открыто, это станет началом конца. Её Величество не будет терпеть, хотя теперь у неё нет де Гиза и его цепных псов. Нет... Мы должны быть готовы. И следить за тем, что происходит во дворце и не только.
— Следить? — Удивился Франсуа — мадемуазель, сегодня мои корсиканцы перехватили искры летящие к пороху, потом они могут и не успеть. Конде должен предстать перед королевским судом.
- О... - Она на минуту замерла. Эта трезвая логичность заставила её нахмуриться и задержать дыхание. - Вы правы. Но я имею ввиду не только месье Конде.
— Относительно Колиньи, и его предупреждении его единоверцев, это разумный ход, он опасается. Всё таки уже трижды мы заключали мир с гугенотами, два предыдущих раза мир был нарушен с лёгкостью. Доверие подорвано. Что до моих просьб о брате, то как я и сказал, мы будем ждать.
Он сложил руки перед собой.
— Есть кто-то ещё, кто вызывает у вас опасения?
- Да. Ваша мать. Именно из-за слов её фрейлины, принц Конде решился на такой шаг. И её слова... - Зажмурившись, Луиза вздохнула, припоминая. - О том что принц Конде скоро сам поймёт о необходимости духовного очищения.
Задумавшись, Франсуа замер и затаил дыхание.
— Проклятье...— сказал он, — ведь она верно и ожидает повода, чтобы избавиться от Конде. — Он выдохнул, ощутив себя пешкой в ещё более сложной, глубокой игре.
— И что мне делать? — Франсуа ощутил себя растерянным, ибо появилась даже некоторая жалость к Конде, настолько глупому чтобы начать творить такое, из-за слов какой-то фрейлины.
— Тут нельзя просто сделать вид, что ничего не было.
Видя и его растерянность, Луиза подошла и коснулась его руки.
- Вы не должны поддаваться её манипуляциям. Вы верно сказали, у вас есть улики, которые доказывают вину. Просто нам нужно стараться быть на шаг впереди и до свадьбы не провоцировать лишний раз её величество. У вас есть люди, способные действовать в тени, у меня есть Жан. Они могут успеть перехватить стрелу до того, как случиться непоправимое.
Отвечая на прикосновение, подшагом к ней, на уже совсем интимное расстояние, Франсуа спросил шёпотом.
— И каково ваше предложение?
- Иногда лучшее нападение, это защита. Они ждут, что вы атакуете первым. - Немного подумав, и проведя ладонью по его запястью. - Я не предлагаю вам просто молча смотреть, нет. Представьте что это дуэль. Будьте готовы, но со стороны, а внешне будьте собой. Мы можем пока видеться здесь, передавать записки опасно, если нужно, то Жан бывает в конюшне в дневное время, когда мы с Маргаритой отдыхаем.
Эти ласковые прикосновения, были иным разговором, сокрытым за беседой о придворных интригах, и взгляд принца упал вниз к их рукам, столь многозначительно переплетённым теперь. Вздохнув он ответил.
— Хорошо, я помешаю планам Конде, но сделаю это так, что он и не узнает. Через Контарини, попробую переубедить дом Мочениго, в бесперспективности денежных вложений в этого гугенота.
Заброшенная часовня Святой Агаты, столетиями хранившая молчание, стала свидетелем рождения нового, опасного союза. Воздух, насыщенный пылью и тайнами, казалось, впитывал каждое слово, превращая их в незримое оружие. Эмилио дель Корильяно, понимал, что здесь решается не только судьба заговора Конде, но и нечто большее – личная связь, которая могла стать как опорой, так и уязвимостью для его господина. Где-то в покоях королевы-матери царила тишина, но она была подобна затишью в центре урагана. Екатерина Медичи, даже не подозревая о встрече в старой часовне, уже чувствовала сдвиг в расстановке сил. Ее план с фрейлиной и Конде сработал, но теперь результат этого плана начинал жить собственной жизнью, ускользая из-под ее контроля. В лагере гугенотов царило напряженное ожидание. Адмирал Колиньи, не зная о перехваченных письмах, все же чувствовал опасность. Его встречи с парижскими общинами были попыткой создать буфер против растущего влияния католической партии, олицетворением которой для него теперь был Франсуа. А в далекой Венеции, члены дома Мочениго еще не знали, что вскоре их банкирский расчет столкнется с дипломатическим давлением со стороны одного из французских принцев, действующего по совету флорентийки.
Луиза улыбнулась.
- Верно. Мы победим их, на своих правах. - Разговор стал точкой, в которой тревоги её разума улеглись. И хотя они думали по разному, Луиза была готова действовать сама, оружием Медичи. И такие разговоры, был первым шагом к тому, чтоб не делать скоропалительных выводов. - Раньше бы я не советовалась ни с кем и просто бы действовала. Но сейчас мне хочется помочь вам укрепить свои силы, перед лицом тревог.
Он сделал поклон, и в этом лёгком кивке головы, читалась искренняя признательность, в виду понимания её особых семейных традиций.
— В таком случае, продолжу собирать доказательства Бурбона-Конде, а после... время покажет. — Сказал Франсуа едва пожимая плечами.
Присев в реверансе. Луиза первая направилась на выход, но у черного прохода, повернулась.
- Надеюсь следующая наша встреча не будет наполнена тревожными вестями. - Покидая часовню и проходя вновь пыльный коридор, она выскользнула из-за гобелена и побежала обратно, под защиту своих покоев.
В ответ на её реверанс, принц сделал лёгкий и элегантный кивок, прощаясь. Он немного прошёлся по этому древнему месту, размышляя о том, что ему стоит как-то отвлечься но в тоже время, хорошенько спрятать доказательства буйства д'Бурбона-Конде. Наконец покидая это тайное логово, он вышел в коридор и кивнул Эмилио, они могли двигаться дальше. Всю дорогу принц молчал, и лишь в стенах своего кабинета, когда он смог расслабленно погрузиться в кресло, Франсуа сказал.
— Письма, Эмилио я хочу чтобы они хранились надёжно. — После чего он взял листок бумаги, перо макнул в чернила и начал писать.
" Бернардо Контарини! Мой добрый друг, ваша информация оказалась бесценна, но теперь я изволю просить вас, задействовать связи вашей знатной и значимой в Республике Фамилии, и намекнуть домам Венеции, на то что данные вложения, бесперспективны, так как вызовут лишь гибель или исчезновение заёмщиков, а главное ударом по репутации.
Ваш друг, Сын Франции Франсуа герцог д'Алонсон и прочая..."
Письмо было запечатано в конверт, и передано Gentilhomme de la chambre Дома Герцога Алонсонского Жилю Бертраму д’Костелю с приказом доставить курьером к адресату, который проживал в одном из роскошных, арендованных им особняке в Париже.

Исчезновение Луизы за гобеленом и ее быстрый, бесшумный уход по коридорам остались незамеченными для большинства обитателей Лувра. Однако Жан, наблюдавший из своей замаскированной позиции, отметил ее безопасное возвращение. Его сеть наблюдений продолжала работать, и теперь у него была новая задача – быть связным между двумя заговорщиками.

Возвращение Франсуа в сопровождении Эмилио также прошло без происшествий. Но в покоях принца атмосфера изменилась. Приказ о надежном хранении писем и написание послания Контарини говорили о переходе от размышлений к активным, целенаправленным действиям.

Шарль д'Антраг, появившийся в кабинете вскоре после возвращения принца, молча выслушал новые распоряжения. Его проницательный взгляд скользнул по запечатанному письму к Контарини. Он понимал, что его господин выбирает путь тонкого саботажа вместо грубой силы – подход, который д'Антраг, как мастер интриг, не мог не одобрить.

В Венецианском посольстве (в Париже):
Когда письмо Франсуа было доставлено Бернардо Контарини, тот разорвал конверт с изящной улыбкой. Прочитав его, он медленно кивнул. Дипломатическое давление на собственных соотечественников было рискованно, но потенциальная выгода от союза с восходящей звездой французского двора перевешивала риски. Он взялся за перо, чтобы написать собственные письма – в Венецию, в банкирские дома, связанные с Мочениго.
Тем временем, в своих покоях принц Конде, ничего не ведая о перехваченной переписке и готовящемся противодействии, строил планы, основанные на обещанной венецианской ссуде. Его самоуверенность росла, делая его слепым к сети, которая невидимо затягивалась вокруг него. Ночь уступала место рассвету, но покой в Лувр не вернулся. Вместо него воцарилось напряженное затишье, в котором каждый из игроков – Франсуа, Луиза, Колиньи, Конде, королева-мать и даже далекие венецианские банкиры – готовились к следующему ходу в смертельно опасной партии, где ставкой была власть над Францией.
Следующие три дня, Луиза провела в прогулках с Маргаритой, вышивкой и смешливыми играми с другими фрейлинами во дворе. Иногда, она появлялась в конюшне, заткнув края юбок за корсаж и ухаживая за своим фризийцем Ируно. В этой рутине девушка могла позволить себе не думать о лишнем. Не думать о крови де Гиза, что была на её руках, не думать о принце Конде, который ненавидел её... и просто выжидать, когда ситуация сделает новый виток.
В эти три дня Франсуа смог всецело посвятить себя, увлечённому изучению военной тактики, уже не только из трактатов, но и из личных бесед с господами д'Монморанси. Буквально раз с Франсуа герцогом Монморанси, в виду его возраста и занятости; зато почаще пару раз с Анри д'Монморанси, несколько раз с Шарлем д'Монморанси; а вот Гийом д'Монморанси сеньором д'Торе и вовсе стал частым спутником принца Франсуа д'Валуа на прогулках, в беседах об искусстве управления отрядами. Эти беседы стали проходит по утрам или вечерам, а днём Франсуа сделал коня, отправляясь к Марсову полю, где его личная рота проводила занятия исполняя и отрабатывая "караколь" круговую езду, и фехтование парное и групповое. Там же, его сапёры рыли траншеи, чтобы принц сам всё мог увидеть, пощупать и понять. А после ужина и всех приёмов и разговоров, он засыпал за книжкой. К этому времени, Контарини делали своё дело, возложенное на них.
Вокруг Луизы:

Ее показная беззаботность была тонкой стратегией. Прогулки с Маргаритой и игры с фрейлинами создавали видимость легкомыслия, отводя глаза от ее истинной роли в назревающих событиях. Визиты в конюшню, где она ухаживала за Ируно, были не только отдушиной, но и возможностью для незаметного контакта с Жаном, который мог передавать ей сводки под видом помощи с лошадью.

Принц Конде, все еще кипящий от ярости, видел в ее бездействии слабость и подтверждение своего презрения. Он не понимал, что эта кажущаяся пассивность была формой высшей бдительности.

Его погружение в военную науку не осталось незамеченным. Герцог Анжуйский с насмешкой отзывался о «военных играх» младшего брата, считая их бесполезной тратой времени на фоне настоящей политической борьбы. Однако для более проницательных наблюдателей, таких как Шарль д'Антраге, это было признаком серьезных намерений. Принц не просто развлекался; он готовился к возможному военному конфликту.

Сближение с домом Монморанси стало мощным политическим сигналом. Появление Франсуа в обществе Гийома де Торе говорило придворным о формировании новой, сильной фракции, объединенной враждой к Гизам и растущим недоверием к гугенотам.

Тренировки его личной роты на Марсовом поле превратились в ежедневное представление. Парижане и придворные могли видеть дисциплинированных солдат, отрабатывающих сложные маневры, что укрепляло репутацию Франсуа как серьезного военачальника, а не просто честолюбивого принца.

Письма Бернардо Контарини сделали свое дело. В банкирских кругах Венеции пошли тревожные шепотки о «ненадежности» заемщика Конде и «политических рисках» сделки с ним. Поток денег если не полностью прекратился, то замедлился, вызывая замешательство и раздражение в лагере принца Конде, который не мог понять причину задержек. Три дня затишья были обманчивы. Под поверхностью спокойной дворцовой жизни копилась энергия, готовясь вырваться наружу с новой силой. Все ждали следующего хода, и теперь у Франсуа и Луизы были ресурсы, союзники и воля, чтобы сделать его первыми.
Снисходительная жара начавшегося августа, заполнила улицы Парижа, позволяя чуть чаще находиться на улице. Завершив подготовку платья к предстоящей свадьбе, Маргарита и Луиза решили к обеду прогуляться в конной прогулке. Охрана. что выделил Луизе принц Алонсонский старалась держаться чуть поодаль, дабы не смущать двух девушек. Их простые тёмные амазонки для верховой езды хоть и были лишены какой-то вычурной роскоши, едва ли походили на одежды гугеноток, но иногда де Медичи ловила на себе взгляды простых граждан, проезжая мимо.
- Слышала, что сегодня в одном из салонов в Париже, выступает месье де ла Раме. - Луиза слышала о нём от своего учителя, по большей части как о человеке который довольно скептически относился к Аристотелевской градации дискуссий. Но ей куда интереснее было услышать то, как этот человек рассуждал о душе. Посмотрев коротко на Марго и не уловив в ней ровным счётом никакого интереса к этому, Луиза лишь вздохнула и просто улыбнулась, беззаботно, откидывая эти пространные рассуждения, чтоб развлечь принцессу чем-то другим. Пока они все ожидали официального ответа от её отца, Козимо о согласии на союз с принцем крови, ей приходилось очень стараться не провоцировать окружение на новые волны слухов.
В этот день первого августа, исполнив все свои утренние дела, включающие завтрак и утреннюю тренировку с маэстро Эмилио дель Корильяно, прибыл после к своему кабинету. Наступил месяц, когда близилась свадьба не признаваемая Папой, свадьба сестры Франсуа. Это заставляло его, в последние дни особо упорно изучающего военное дело человека, оценить тактическую обстановку в Париже. Знать продолжала прибывать, и гугенотов с юга, здесь было примерно от тысячи до двух, это включая личные гвардии знатных лиц, и мелких дворян. Примерно столько же было всего, около двух тысяч, свиты знати католической gens d'armes, suites nobles, включая и роду гвардии принца Фрасуа. На защите дворца были роты Гвардии Короля, четыре роты включая первую Шотландцев и три французские дворянские роты, в целом около шестисот человек; гвардия швейцарцев Cent-Suisses ровно 127 отборных наемников. А с ними три тысячи швейцарских полков, из тех которых Карл IX присоединил к своей охране в 1567 году. Это уже вдвое превосходило возможности гугенотов на мятеж, но это было чепухой по сравнению с примерно восемью тысяч Milice de Paris, которых по щелчку можно было поднять в городе, а если выделить неделю, Париж мог дать и двадцать тысяч ополчения. На этом фоне Франсуа поражался тому, сколь безумен Анри д'Бурбон-Конде в своих деяниях. Он подставлял и себя и всех своих единоверцев под нечто невообразимо ужасное. И помимо Парижа, в отдалении от него в ближней сфере не было союзных им сил, были земли его Алонсонского, земли брата Анжуйского, войска д'Гизов в Лотарингии, словом ситуация печальная для гугенотов. Во всём этом, попытки Франсуа сдержать кровопролитие, требовали нестандартных решений, и нейтрализация Гизов была лишь первым шагом. И в это утро, после завтрака со своими гвардейцами и пажами, а также советниками в лице: Шарля д'Антраге, Эмилио дель Корильяно, д'Килюса и д'Орнано отправился к покоям Генриха д'Бурбона Наваррского.

Во время прогулки Луизы и Маргариты:

Безмятежность их конной прогулки была обманчива. Взгляды, которые ловила Луиза, были не только любопытными, но и оценивающими. Для католиков Парижа она становилась символом надежды – флорентийская принцесса, невеста «благочестивого» принца Франсуа. Для гугенотов же ее фигура в седле, окруженная охраной Алансонского, была знаком растущей угрозы.

Их разговор о салонах и философии был тонким балансированием. Луиза демонстрировала образованность, но, видя отсутствие интереса у Марго, мгновенно переключалась, поддерживая легкомысленную беседу, необходимую для их прикрытия. Эта игра в «просто фрейлин» была утомительна, но необходима, пока официальный ответ из Флоренции не придал ее положению новой, более прочной легитимности.

В кабинете и вокруг Франсуа:
Военный анализ, проведенный Франсуа, был безжалостно точен. Численное превосходство католических сил в Париже и вокруг него было подавляющим. Его осознание безумия затеи Конде смешивалось с холодным ужасом от предстоящей бойни, которую тот мог спровоцировать.
Совет, собравшийся у него, отражал новый статус принца. Это был уже не кружок фаворитов, а военный штаб. Шарль д’Антраге с его циничным умом, Эмилио дель Корильяно с военным опытом, Жак де Келюс как представитель старой гвардии и Альфонсо д’Орнано с его корсиканцами – каждый привносил свое. Их коллективный выход в покои Генриха Наваррского не остался незамеченным. Придворные, видевшие эту группу, зашептались. Визит Франсуа к будущему королю-гугеноту накануне свадьбы был мощным политическим жестом. Одни видели в этом попытку укрепить мир, другие – давление на слабого звена в лагере противника. Герцог Анжуйский, узнав о визите, лишь презрительно фыркнул, но в его глазах мелькнула тревога – младший брат действовал слишком уверенно. Сама королева-мать, получив донесение, нахмурилась. Франсуа снова опережал ее, беря инициативу в свои руки. Его визит к Наваррцу мог сорвать ее собственные, более коварные планы по управлению кризисом. Воздух в Лувре снова сгустился, и все взгляды были прикованы к дверям покоев Генриха Наваррского.
- Ваше Высочество... смотрите. - В какой-то момент прогулки, Луиза заметила впереди герцога де Реца, который так же как и она был флорентийцем и даже являлся камергером самого короля. Вместе с ним, так же в конной прогулке двигался и герцог Неверский, они что-то тихо обсуждали, в достаточно расслабленной и непринуждённой обстановке. Как и прежде, Луизе захотелось подъехать к ним, нарушая правила и условности. Но Вместо этого, они с Марго просто поравнялись с ними и де Медичи сделала лёгкий поклон в седле, улыбнувшись двум герцогам. - Сегодня такой благоприятный день для прогулки, месье де Рец. Простите мне мою волнительность, не приходило ли ещё письмо от герцога Флорентийского к Его Величеству с одобрением нашего союза с Его Высочеством герцогом Алонсонским?
Тем временем в Лувре, делегация герцога д’Алонсон прибыла во главе с ним самим к покоям Генриха Наваррского, и встречая камердинера его, гордо на него поглядев вспоминая спор со слугами д'Гиза, герцог сказал прямым тоном.
— Герцог д'Алонсон к Гериху д'Бурбону Наваррскому. — Произнёс он поправляя свои короткие перчатки серого цвета, изящного тонкого кроя. На нём ныне были цвета в сочетании чёрного, королевского-синего, и серебряно-серого. На боку свисали чётки, с пояса, висело неотъемлемые шпага и дага, с богатой инкрустацией на эфесе, но конечно главный шик ему делала свита.

Во время прогулки Луизы и Маргариты:
Вопрос Луизы, заданный так непринужденно, заставил обоих герцогов на мгновение замереть. Альбер де Гонди, герцог де Рец, флорентиец по происхождению, оценивающе посмотрел на юную Медичи. Его связи при дворе были обширны, и он, несомненно, был в курсе переговоров.
– Мадемуазель де Медичи, – ответил он с вежливой, но сдержанной улыбкой, – дипломатические почты, увы, не так быстры, как наши желания. Но будьте уверены, когда из Флоренции прибудет столь важное послание, весь двор узнает об этом незамедлительно.
Его слова были уклончивы, но сам факт, что он ответил ей напрямую и почтительно, был знаком ее возросшего статуса. Лодовико Гонзага, герцог де Невер, молча кивнул, его проницательный взгляд скользнул с Луизы на Маргариту, оценивая политический подтекст этой встречи. Эта короткая беседа на улице была микроскопическим, но значимым актом признания ее будущей роли.

У покоев Генриха Наваррского:
Появление Франсуа и его блестящей свиты вызвало мгновенную реакцию. Придворные в коридоре замерли, наблюдая за спектаклем. Камердинер Наваррского, под впечатлением от вида вооруженных и уверенных людей, а также помня недавний скандал с Гизами, склонился в глубоком поклоне.
– Его Величество будет уведомлен о вашем визите, ваше высочество, – произнес он почтительно и поспешно скрылся за дверью.
Свита Франсуа – д’Антраге с его ястребиным взглядом, дель Корильяно с выправкой ветерана, Келюс с галантной улыбкой и д’Орнано с воинственной осанкой – была живым воплощением силы и амбиций принца. Их коллективное молчание было красноречивее любых слов. Они были не просто сопровождающими; они были демонстрацией власти, посланной к порогу человека, чья лояльность висела на волоске.
Внутри покоев Генрих Наваррский, предупрежденный слугой, на мгновение отложил свою небрежную позу. Его быстрый ум анализировал причины этого неожиданного визита. Он понимал, что за дверью стоит не только брат его невесты, но и новая, непредсказуемая сила при дворе, с которой ему придется считаться.
- Я благодарю вас, месье де Рец. - Склоняя голову и продолжая свой путь дальше, Луиза внутренне была пусть и опечалена, но всё же с лёгким сердцем. Ничего не могло омрачить того дня, когда они наконец смогут взять друг друга за руки. В спокойной обстановке звенящей в лучах солнца Парижа.
В это же время в Лувре, Франсуа стоял в лёгком напряжении, но он не стал стучать и требовать, он просто ожидал, пока Генрих решится впустить его, ибо чего стоили слова самого Наваррского в тот день когда они пожали друг другу руки. И сейчас во многом от него, от Франсуа принца д'Валуа зависела жизнь многих его единоверцев.
На улицах Парижа:

Уход Луизы и Маргариты оставил двух герцогов в задумчивости. Альбер де Гонди обменялся с Лодовико Гонзага многозначительным взглядом. Прямой вопрос фрейлины о браке с принцем крови подтверждал, что слухи имеют под собой почву. Для де Гонди, флорентийца, это означало необходимость пересмотреть свои позиции – усиление землячки при дворе могло сыграть ему на руку. Для всех наблюдателей эта сцена стала еще одним кирпичиком в формировании образа Луизы де Медичи как серьезной политической фигуры, а не просто легкомысленной фрейлины.

У покоев Генриха Наваррского:
Мгновение, проведенное Франсуа и его свитой в ожидании, было напряженным. Шарль д’Антраге бесстрастно изучал дверь, Эмилио дель Корильяно стоял в спокойной, но готовой к действию позе. Молчаливое давление, исходившее от этой группы, было почти осязаемым.
Наконец дверь открылась. На пороге стоял не слуга, а сам Генрих Наваррский. Его лицо, как обычно, выражало насмешливую непринужденность, но в глазах читалась настороженность. Он видел не просто брата своей невесты – он видел принца, за спиной которого стояла военная сила, политическая воля и доказательства измены его кузена, Конде.
– Герцог Алансонский, – произнес Генрих, делая широкий, гостеприимный жест. – Какая неожиданная честь. Входите, прошу. Давайте обсудим… положение дел. – Его голос был легким, но приглашение звучало как вызов. Он понимал, что этот визит определит, станет ли Франсуа его союзником в предотвращении катастрофы или судьей, выносящим приговор всему гугенотскому лагерю.
Дверь закрылась за свитой Франсуа, оставив коридор в напряженном ожидании. Следующие слова, произнесенные за этой дверью, могли либо разжечь пламя войны, либо на время отсрочить его.
Возвращение обратно в Лувр, было тихим и спокойным. Спешившись и дождавшись когда помогут Маргарите, Луиза медленно вышла на воздух, снимая свои перчатки для конной езды. Она посмотрела на дальнюю часть двора, заметив миньонов Анжуйского, которые смеялись и о чём-то разговаривали. Увидела своего духовника которые проходил по крытой галерее в сторону капеллы.
В этот миг, открытия дверей напряжение Франсуа спало, и он даже позволил себе лёгкую улыбку поддаваясь дружелюбию наварца. Кивая ему головой, Франсуа со своими спутниками вошёл в покои визави, и когда они наконец оказались в его кабинете, а двери за ними закрылись, Фрасуа сняв печатки заговорил.
— Сударь, слухи которые я слышу о действиях вождей гугенотов, заставляют меня беспокоиться. На большой королевской прогулке, мы вроде бы с вами договаривались, что вы могли бы переговорить с принцем д'Бурбоном Конде. Я опасаюсь плохого, как бы он не спровоцировал скандал, который в этой напряжённой и подозрительной атмосфере, коей пропитан ныне Париж и Лувр, может стать искрой для порохового склада.

Во дворе Лувра:

Возвращение Луизы и Маргариты было отмечено привычной дворцовой рутиной, но внимательный наблюдатель мог бы заметить подспудные течения. Взгляд Луизы, скользнувший по миньонам герцога Анжуйского, был быстрым и аналитическим. Их беспечный смех был фоном, на котором разворачивались куда более мрачные сценарии. Вид ее духовника, направлявшегося в капеллу, мог напомнить ей о тайной исповеди и той опасной информации, что была ей доверена. Каждый элемент этой сцены – от смеющихся фаворитов до идущего священника – был частью сложной головоломки, которую ей предстояло решить.

В покоях Генриха Наваррского:

Генрих, выслушивая Франсуа, сохранял маску непринужденности, но его ум работал быстро. Он уловил ключевой момент: Франсуа пришел не с обвинениями, а с предупреждением, и обращался к нему не как к противнику, а как к потенциальному союзнику в предотвращении беды.

– Искра для порохового склада… – Генрих медленно прошелся по комнате, его взгляд задержался на лицах свиты Франсуа – на суровом д’Антраге, опытном дель Корильяно. Он понимал, что эти люди – не просто декорация; они олицетворяют силу, стоящую за словами принца. – Мой кузен Конде… он человек страстей, монсеньор. А страсть и подозрение – плохие советчики. Я говорил с ним. Но, – он развел руками, и в его жесте была искренняя досада, – когда человек уверен, что на него точат нож, его трудно убедить не хвататься за свой.

Его слова были дипломатичны, но признавали проблему. Он не оправдывал Конде, но давал понять Франсуа, что его влияние на кузена ограничено. Генрих оказался в сложнейшем положении: ему нужно было одновременно успокоить католического принца, не выглядя предателем в глазах своих единоверцев, и попытаться обуздать горячего родственника, не имея для этого реальных рычагов. От того, как он поведет себя в этой беседе, зависело, удастся ли отсрочить взрыв, который, как чувствовали оба, уже был неизбежен.
- Ты... не пойдёшь в покои? - Марго замерла рядом с подругой, тогда как Луиза перебирала свои перчатки в руках, рассматривая их и точно взвешивая в руках.
- Я... давно не тренировалась с пистолем. И мне бы хотелось... но я понимаю что это может быть расценено как провокация. Никто из них не хочет понять, через три дня, Его величество снова объявляет охоту, не хочу сидеть там без дела. - Смятение чувств, внутренняя борьба между желаниями и возможностями. Женщина Франции не могла так просто взять и начать делать то что хотела. Каждый жест и взгляд проходил пристальное внимание каждого при дворе. Анализировался и приводил к выводам.
Благодаря словам Анри д'Бурбона короля Наварры, Франсуа глубоко осознал тяжесть его положения, и ни смотря на то, что он был немного старше, принц всё же взглянул на него с сочувствием. Он прекрасно знал, что такое ограничение возможностей, возможно даже больше, чем сам Анри.
— Понимаю вас, сир. — а в мыслях пролетело "и сопереживаю вам". Но следом герцог д'Алансон сказал.
— Есть вещи, которые можно оправдать в очах короля, — он не договорил "и в моих", но продолжил — поединки чести, защита друзей. Но если дворянин присягающий короне Франции, смотрит в сторону иноземцев, призывая на свою землю разруху, грабежи и насилие извне, боюсь непростительны. — В этом было предупреждение, а не угроза, что легко считывалось по интонации Франсуа.

Во дворе Лувра:
Маргарита внимательно посмотрела на подругу, видя ее смятение. Она мягко коснулась ее руки.
– Ты права, – тихо сказала она, ее голос был полон понимания. – Пистолеты сейчас – это как бросить вызов всему двору. Но охота… – На ее лице появилась хитрая улыбка. – На охоте правила другие. Там можно «заблудиться», «отстать» от группы… и найти себе другое развлечение. Я поговорю с распорядителем. Он выделит тебе участок рядом с моим. А там… кто знает, может, тебе повезет подстрелить что-то более интересное, чем кабан. – В ее глазах блеснул огонек, показывая, что она не просто говорит о дичи. Она предлагала Луизе способ вырваться из тисков условностей, пусть и ненадолго, и под прикрытием королевской забавы.

В покоях Генриха Наваррского:
Генрих замер, услышав слова Франсуа. Маска насмешливого безразличия на мгновение спала, обнажив усталую серьезность. Он опустился в кресло, его взгляд стал пристальным.
– Непростительно… – тихо повторил он. – Вы говорите о Конде. Я знаю. Я не слеп и не глух, монсеньор. – Он тяжело вздохнул. – Но скажите мне, что мне делать? Связать его по рукам и ногам? Выдать вашему брату-королю? – В его голосе прозвучала горечь. – Я король без королевства, жених без власти, лидер тех, кто видит в короне Франции и угнетателя, и единственную защиту одновременно. Если я предам своего кузена, даже в его безумии, я предам всех их. И тогда эта искра, о которой вы говорите, вспыхнет не от его руки, а от моей. – Он посмотрел на Франсуа, и в его взгляде читался вызов. – Вы предлагаете мне выбрать между долгом перед короной и долгом перед кровью и верой. Это выбор, от которого сломались бы и не такие мужчины. Он обнажил перед Франсуа всю глубину своей дилеммы. Он был заложником не только обстоятельств, но и ожиданий своей партии. Любой его шаг мог стать роковым. Теперь он ждал, что предложит ему Франсуа – есть ли выход из этой ловушки, или их беседа лишь констатирует неизбежность катастрофы.
- Да, моя принцесса. - Ласково улыбнувшись и подхватив руку её высочества, она направилась вместе с ней в сторону покоев, чтоб наконец пообедать.
Выслушав тираду Генриха о его тяжёлом положении, в глаза Франсуа проснулась сталь, присущая его матери. Ему было жаль этого человека, но Франсуа видел что Генрих не закалён горем в той же степени, в какой был закалён сам Франсуа. Он был слабее духом. Кивнув ему, принц примирительно поднял руку, а потом надевая перчатки (что само по себе уже говорило о том, что он собрался уйти) сказал.
— Друг мой Анри, я сторонник вашего благополучия и счастья в браке при дворе короля Франции. Вы обласканы милостью Дома Валуа, наслаждайтесь и довольствуйтесь сим Колиньи вас слушает, попробуйте убедить его. Что до принца Конде, если пожелаете вы можете мне помочь, но если нет, я справлюсь и сам. Но если всё же захотите, вам надо будет спровоцировать его, бросить мне вызов, на поединок чести. Через три дня королевская охота, обстановка будет подходящей. Пусть небеса решат, быть миру или очередному витку этой братоубийственной войны. — Эффектным жестом, он не стал ждать ответа и сделал изящный поклон Наваррскому, после чего развернулся и отбыл твёрдо шагая по полу.

В покоях Маргариты:

Маргарита, ведя Луизу к обеду, чувствовала легкое дрожание руки подруги. Она понимала, что предложение об охоте – это не просто игра. Это был шанс для Луизы выплеснуть накопленное напряжение, почувствовать себя не куклой в придворном театре, а живым человеком, способным на действие. Она уже строила планы, как обеспечить Луизе нужную «свободу» на охоте, возможно, договорившись с одним из верных ей егерей. Ее собственная свадьба висела над ней дамокловым мечом, и в помощи Луизе она находила отвлечение от собственных тревог.

В покоях Генриха Наваррского:

Генрих остался стоять посреди комнаты, пораженный и ошеломленный. Слова Франсуа повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. «Пусть небеса решат...» Этот ультиматум, облеченный в форму рыцарского вызова, был гениален и ужасен.

Он понял замысел Франсуа: принц крови не мог просто так вызвать кузена короля на дуэль. Но если вызов бросал сам Генрих Наваррский, защищая свою честь или честь своего дома, это меняло все. Это был циничный, но единственный способ убрать Конде легитимно, без массовой резни, переложив решение на Бога и мастерство фехтовальщиков.

Генрих сжал кулаки. Франсуа поставил его перед чудовищным выбором: стать орудием устранения собственного родственника или нести ответственность за войну, которую тот неизбежно развяжет. Впервые его обычная уверенность покинула его. Он чувствовал, как стены Лувра смыкаются вокруг него, и каждая дверь вела в пропасть.

Их простой обед не был полон разнообразными блюдами. Фрукты, сыр, хлеб и вино. И пара кусков дичи, немного холодной, но ещё сочной. Предвкушение охоты было теперь как тень за спиной и Луиза шутила, прикрывая глаза и кружась по покоям Маргариты, рассказывая про соколиную охоту и свой первый. Самый-самый первый выстрел. Он не попал в цель, но тогда она ощутила тяжесть этого орудия для маленьких пальчиков двенадцатилетней принцессы. С того момента Луиза училась и тренировалась достаточно много, чтоб рука не дрожала, а перезарядка занимала не так много времени. Отец обещал подарить ей второй пистоль, если у неё выйдет доказать что это того стоит.
Вернувшись в свои покои, Франсуа начал ощущать как подкатывает липкий страх, ведь поединок был поединок. Он взглянул на дель Корильяно, и сказал.
— Маэстро, мне снова нужны необычные уроки. Конде яростный противник, он наварец, более выносливый чем герцог д'Гиз, но более эмоциональный. Думаю тут понадобиться трактат Франческо Альфьери и быть может Джузеппе Морсикато Паллавичини, в комбинировании?
Он с заинтересованностью пытливого ученика взглянул на учителя.
В покоях Маргариты:

Легкомысленная болтовня Луизы о соколиной охоте и ее первых выстрелах была лишь фасадом. Для Маргариты, знавшей ее лучше других, это было проявлением нервного возбуждения. Каждое кружение Луизы по комнате, каждый ее смех выдавали внутреннюю бурю, которую та пыталась усмирить, рисуя в воображении предстоящую охоту как возможность сбросить напряжение. История о первом пистолете и обещании отца говорила не только о ее навыках, но и о ее глубокой, с детства взращенной решимости быть не просто украшением, но и силой. Маргарита, слушая ее, с грустной нежностью понимала, что ее фрейлина готовится не к забаве, а к чему-то гораздо более серьезному.

В покоях Франсуа:

Эмилио дель Корильяно внимательно выслушал принца. Он видел не только страх в его глазах, но и решимость, подпитываемую холодным расчетом. Принц мыслил как стратег, анализируя противника и подбирая оружие – в данном случае, боевые трактаты.

– Вы правы, монсеньор, – кивнул Эмилио, его голос стал деловым и сосредоточенным. – Конде – буря. Против бури грубая сила может не сработать. Альфьери учит фехтовать не только шпагой, но и умом, использовать иллюзии и провокации. А Паллавичини… – Учитель прошелся к полке с книгами. – Его методы безжалостны. Он рассматривает поединок как акт уничтожения воли противника, а не просто нанесение ран. Комбинация их принципов… опасна. Для вас обоих. Вы уверены, что готовы ступить на этот путь? Это уже не фехтование для дуэли чести, монсеньор. Это фехтование для убийства.

Его вопрос повис в воздухе. Он давал принцу последний шанс отступить, понимая, что следующие уроки будут не просто тренировками, а погружением в темное искусство, где изящество уступает место безжалостной эффективности.
Три дня пролетели как одно мгновение. И наконец такая любимая охота короля. Луиза видела его, сияющего, разгорячённого и улыбающегося. О чём-то беседующего с своим камергером. Воздух был наполнен ожиданием и азартом. И теперь де Медичи была готова не просто к победе. Она была готова заявить волю своего флорентийского начала, которое показывало зубки там где того требовали. Ируно, предвкушая очередную забаву наездницы гарцевал под ней, переступая с копыта на копыто.
В эти три дня, Сын Франции Франсуа д'Валуа перестал временно выезжать со своими шевалье роты Гвардии Принца, на Марсово поле, и углублённо занимался изучением представленных трактатов, двух великих маэстро, кои трактаты Эмилио знал очень хорошо. Вопроса о принятии предложения не было, Франсуа проникал в мир фехтовальщиков bravi, в котором высокородные были большой редкостью. Понимая сколь опасен Анри д'Бурбон Конде, Франсуа не жалел себя, в занятиях и глотая досаду снова и снова преступал к занятиям. К охоте он подготовил и одежду, это были черные шоссы, крепкие итальянские ботфорты, буффоны и стёганый кюлот в тёмно-зелёных тонах с чёрными полосами, берет его был из зелёного бархата, с чёрным шитьём, шея защищена платком, и плотного хлопка. На руках крепко сшитые перчатки с высокой крагой. И лишь католические чётки на шее, вместо золотых цепей. К охоте в этот раз, он подготовил укороченную аркебузу, а корсиканцам д'Орнано были розданы защитные стёганные дублеты и поножи. На охоту, он выступал со всей своей свитой, хотя отец Гастон и дон Контарини решили на линию не выступать, оставаясь в лагере.

На королевской охоте:

Воздух в королевском лесу Сен-Жермен был наполнен звоном охотничьих рогов, ржанием лошадей и возбужденными голосами знати. Король Карл IX, сияющий и оживленный, был в своей стихии. Охота была его страстью, единственным местом, где он чувствовал себя свободным от тягот короны и интриг матери. Его смех раздавался громче всех, а глаза горели азартом, совершенно забыв о политических бурях, бушевавших в его дворце.

Луиза де Медичи на Ируно представляла собой картину сосредоточенной решимости. Ее фризиец, чувствуя настроение хозяйки, был собран и готов к действию. Ее наряд, лишенный излишней роскоши, был практичен и говорил о серьезных намерениях. Взгляд, который она бросила на короля, был быстрым и аналитическим – она видела в нем не монарха, а ключ к той небольшой свободе, которую она могла сегодня себе позволить.

Франсуа де Валуа и его свита выделялись на общем фоне. Их внешний вид был не столько охотничьим, сколько почти военным. Практичная, темная одежда Франсуа, отсутствие украшений и суровые лица его корсиканцев в стеганых дублетах говорили о готовности не только к погоне за зверем, но и к другой, более опасной охоте. Его укороченная аркебуза была не игрушкой знатного господина, а серьезным оружием.

Герцог Анжуйский, наблюдая за братом, не мог скрыть презрительной усмешки. Он видел в этой мрачной подготовке лишь позерство и попытку произвести впечатление. Его собственная свита была куда более нарядной и соответствовала духу светской забавы.

Принц Конде, мрачный и сосредоточенный, держался особняком со своими гугенотами. Его взгляд, полный ненависти, скользил то по Луизе, то по Франсуа. Он чувствовал себя волком, загнанным в угол, и его пальцы судорожно сжимали поводья.

Сама королева-мать, восседая в крытом паланкине, наблюдала за сбором с холодным, всевидящим взглядом. Она видела не просто охоту, а расставленные фигуры на своей шахматной доске. Она знала, что сегодняшний день определит не только, кто принесет самую крупную дичь, но и то, чья воля восторжествует в начавшейся тайной войне. Воздух был напоен не только запахом леса и лошадей, но и предчувствием крови.
- Моя принцесса. Сегодня я принесу нам отличного кролика! - Луиза радостно махнула рукой своей принцессе, и вновь огляделась, поприветствовав поклоном и Анжуйского и короля, и принца Франсуа. Даже по Конде скользнул её взгляд, полный азарта охоты. Единственное что было мало кому видно это то как подрагивали уголки её губ. Сегодня она собиралась охотиться почти что вместе со всеми. Там, где ей выделит участок Его Величество. В её седельных сумках были заготовлены пистоли, один из которых был её, а другой Жана. Там же был кинжал для добивания дичи и запас пороха и всего необходимого для перезарядки.
В окружении своих верных людей, Франсуа чуть проехал вперёд и развернулся на коне. Вначале он бросил полный вызова, ответный взгляд в направлении Генриха, ощущая его ухмылку как укол, в том состоянии в котором он сейчас был, а затем его взгляд упал к принцу Конде. И в нем была усмешка, он видел как тот негодовал и Франсуа позволил себе прогарцевать мимо гугенотов, проглаживая свои усики с ухмылкой не сводя взгляда с Конде. Ожидалась общая команда.
На королевской охоте:

Легкий, почти беззаботный поклон Луизы в сторону герцога Анжуйского был встречен им с высокомерным кивком, но в его глазах мелькнуло раздражение. Эта флорентийка с каждым днем вела себя все увереннее. Ее приветствие королю было мимолетным, но Карл, увлеченный подготовкой, ответил ей absent-minded улыбкой.

Однако именно ее взгляд, скользнувший по принцу Конде, был подобен брошенной перчатке. В нем не было страха, лишь холодный, оценивающий азарт охотника, видящего дичь. Конде почувствовал этот взгляд как оскорбление. Его рука непроизвольно сжала рукоять охотничьего ножа. Для него она была не просто фрейлиной; она была воплощением всего, что он ненавидел – католичкой, интриганкой и союзницей его врага.

Демонстративный проезд Франсуа мимо группы гугенотов стал кульминацией этого немого противостояния. Его усмешка и вызывающий взгляд, устремленный прямо на Конде, были открытым объявлением войны. В воздухе, напоенном запахом хвои и лошадиного пота, зазвучал незривый лязг стали.

Королева-мать, наблюдая за этой сценой из своего паланкина, позволила себе тонкую, холодную улыбку. Все шло так, как она и предполагала. Ее фрейлина посеяла зерно, и теперь оно давало всходы. Оставалось лишь ждать, чья рука первой обнажит клинок – на дуэли ли чести или в лесной чаще.

Труба протрубила сбор. Охота началась. Но для многих собравшихся настоящая охота только что началась, и добычей в ней были не олени и кабаны, а власть и сама жизнь.
Фризиец Луизы сорвался вперёд, сначала в игривой форме гарцуя, а после, Луиза заставила его поклониться лесу. И лишь после этого ворвалась в чащу, чуть левее основной кавалькады, с гончими. Марго чётко определила ей радиус допущенного поиска дичи и выжидания когда псы спугнут на охотников. Когда деревья сомкнулись над головой, Луиза на минуту растерялась, выуживая из сумок свой пистоль. Ируно то гарцевал, то останавливался, позволяя девушке прислушаться к движению в этой чаще, но самое главное... найти ту жертву, которую можно и нужно было подстрелить.
Тем временем свита герцога д'Алонсон во главе гарцевавшего чуть впереди Франсуа, продвигалась рядом с гугенотами, и принц прокричал с весёлой удалью в голосе.
— Осторожнее Анри Конде, не заблудитесь в этих лесах, я слышал у вас сложности с управлением лошадьми.
В лесу Сен-Жермен:

Резкий выкрик Франсуа прозвучал как хлопок бича. Он был намеренно громким, грубым и оскорбительным, рассчитанным на то, чтобы вывести вспыльчивого Конде из себя на глазах у всей знати.

Принц Конде вздрогнул, как от пощечины. Его лицо исказилось от ярости. Рывком он развернул коня, его глаза, полные бешенства, впились в Франсуа.
–Вы что-то сказали, Алансон?! – проревел он, его голос перекрыл лай собак и ржание лошадей. – Или ваш язык, как и все в вас, кривой и не может говорить четко?!

Окружающие замерли. Охотничий азарт мгновенно сменился напряженным ожиданием. Герцог Анжуйский с сардонической улыбкой наблюдал за разворачивающимся скандалом. Генрих Наваррский, находившийся неподалеку, побледнел и сжал поводья, понимая, что худший сценарий начинает сбываться.

Король Карл, услышав крики, нахмурился. Его прекрасное настроение было испорчено. Он повернулся, чтобы найти взглядом виновных, его лицо выражало раздражение.

В этот момент, глубоко в чаще, Луиза де Медичи, прислушивавшаяся к погоне, услышала не только лай собак, но и эти далекие, гневные голоса. Ее сердце упало. Игра началась, и ставки в ней были куда выше, чем простая дичь. Она сжала рукоять пистоля, понимая, что ее тихая охота может в любой момент превратиться во что-то совершенно иное.
Заслышав звуки гневного разговора, она вдруг оцепенела.
- Ируно... вперёд. - Пришпорив своего скакуна, она направилась туда, где только что стих лай собак и заметив среди веток группу всаднков, она замедлилась, выходя к основной группе, всё ещё держа пистоль в руке.
Франсуа рассмеялся, и парировал.
— Остроумно мсье, но не волнуйтесь так, вам больше не стоит бояться, я уже заколол герцога д'Гиза от которого ваши поджилки тряслись, как я слышал. — Он с дерзкой улыбкой смотрел на Конде — и даже нет нужды прятаться за лютеранские спины.
В лесу Сен-Жермен:

Выход Луизы де Медичи из чащи с пистолем в руке стал новым, электризующим элементом сцены. Ее появление было столь же неожиданным, сколь и многозначительным. Для одних она могла показаться просто заблудившейся охотницей, но для Конде и его сторонников ее фигура с оружием на фоне насмехающегося Франсуа выглядела как живое воплощение угрозы.

Слова Франсуа, столь язвительные и личные, достигли своей цели. Принц Конде взревел от бессильной ярости. Обвинение в трусости, да еще и упоминание его врага, Гиза, которого он и впрямь побаивался, было последней каплей.

– Ты, уродливый выродок! – закричал он, уже не помня себя. – Я заставлю тебя съесть твои слова вместе с твоей шпагой!

Он рванул поводья, и его лошадь сделала выпад в сторону Франсуа. Его рука потянулась к эфесу шпаги. Это был открытый вызов, прозвучавший перед лицом короля, его брата Анжуйского и десятков свидетелей.

Генрих Наваррский закрыл глаза на мгновение, словно пытаясь отгородиться от неминуемой катастрофы. Он понимал – остановить это уже невозможно.

Король Карл, наконец пробившись к месту стычки, увидел готового к бою Конде и спокойного, с насмешливой улыбкой, Франсуа. Его лицо побагровело от гнева.
–Месье! – проревел он. – Вы забываетесь! При мне никто не обнажает steel!

Но было уже поздно. Ритуал оскорбления и ответа был завершен. Теперь все зависело от формальностей, но дуэль между принцем крови и первым принцем гугенотской крови стала неизбежной.
- Как вы смеете, месье... мы на королевской охоте, а вы позволяете себе такие вещи. - Она не убрала свой пистоль, но опустила руку. Её лошадь встала рядом с королевской. И голос её был полон стали. - Ваше Высочество, принц Конде, вы забываетесь.
Приложив руку к груди, Франсуа склонил голову пред королём.
— Ваше Величество приношу вам мти извинения, мы двинемся по следу. — Он перевёл взгляд на Луизу, и тут его взгляд мелькнул искрой, и наконец он взглянул на Конде.
— Забудем принц, кстати мой друг Шарль д'Антраге, знает где я завтра решил прогуляться с утра. — Он развернулся к Шарлю, и кивнул, чтобы тот предал гугеноту, что он будет пред рассветом в парке Турнель. После чего подхватывая в руке короткую, кавалерийскую аркебузу, он пустил в галоп увлекая за собой малую группу своих спутников.

В лесу Сен-Жермен:

Вмешательство Луизы де Медичи голосом, полным холодной стали, на мгновение ошеломило всех. Ее слова, обращенные напрямую к принцу Конде, были неслыханной дерзостью для фрейлины, но произнесены с такой властной уверенностью, что на мгновение приковали к себе внимание. Для Конде это было новым, нестерпимым унижением – его публично усмиряла женщина, да еще и итальянка.

Пока Франсуа формально извинялся перед королем, его взгляд, встретившийся с взглядом Луизы, передал нечто большее, чем простая благодарность. Это был молчаливый сговор, подтверждение их общего плана.

Исполненный приказ, Шарль д’Антраге с ледяной вежливостью приблизил свою лошадь к взбешенному Конде.
–Его высочество герцог Алансонский почтит своим присутствием парк Турнель на рассвете, – прошептал он так, чтобы слышал только принц. – Он будет ожидать компании, достойной его шпаги.
Этот тихий, ядовитый шепот был формальным вызовом. Дело было сделано. Король Карл, все еще багровый от гнева, видел, как Франсуа ускакал, но понимал, что инцидент не исчерпан. Он чувствовал, что стал свидетелем лишь первого акта пьесы. Герцог Анжуйский с трудом скрывал злорадную улыбку. Его брат вляпался в очередной скандал, и на этот раз – с прямым вызовом на дуэль. Это могло окончательно уничтожить репутацию Франсуа в глазах короля. Генрих Наваррский с мрачным видом наблюдал, как д’Антраге передает вызов. Он понимал, что его кузен теперь обязан принять его, иначе его честь будет запятнана навсегда. Ловушка, расставленная Франсуа, захлопнулась. Охота продолжилась, но воздух был уже отравлен предчувствием завтрашней крови. Настоящая охота была назначена на рассвет в парке Турнель.
Её сознание остро пронзила мысль, что она невольно стала участницей какой-то ужасной "игры", использованная чужими руками как орудие слепое. Внутри неё всё вспыхнуло от смятения, но вот уже охота продолжилась и чтоб хоть как-то разрядить обстановку, Луиза приняла на себя роль шута.
- Ваше величество. Кажется я видела впереди оленя. - Ируно дёрнулся под ней уходя в галоп, но Луиза не сводила своих глаз с фигуры Конде, который как и все, пусть и в холодно-ледяной ярости, но продолжил со всеми. Она старалась держаться на расстоянии, но не терять его из виду.
Отъехав от общей колонны, Франсуа окликнул своего личного охотничьего.
— Реми, видел ли какие-нибудь следы?
В лесу Сен-Жермен:

Попытка Луизы разрядить обстановку, взяв на себя роль шута, была отчаянной и проницательной. Ее восклицание об олене заставило короля Карла на мгновение отвлечься от гнева. Охотничий инстинкт взял верх, и он махнул рукой егерям:
–За ним!

Однако ее пристальный, неотрывный взгляд на принца Конде не ускользнул от внимания королевы-матери, наблюдающей из своего паланкина. Для Екатерины это было знаком: флорентийка не просто пассивная жертва обстоятельств; она активно следила за развитием кризиса, который сама же частично спровоцировала своим появлением с пистолем.

Что касается Франсуа, его отъезд от основной группы и тихий вопрос к охотнику Реми были тактическим маневром. Ему нужно было не просто найти дичь; ему нужно было создать алиби, дистанцироваться от места будущей дуэли и продемонстрировать королю, что он, в отличие от Конде, сохраняет самообладание и продолжает охоту.

Но для всех присутствующих охота уже потеряла свой первоначальный смысл. Лай собак и звуки рогов теперь были лишь фоном для главной драмы, развязка которой должна была наступить на рассвете следующего дня в парке Турнель. Воздух был наполнен не предвкушением добычи, а тяжелым ожиданием крови.
Она следовала за Конде, держа наготове свой пистоль. Однако звук в кустах возвестил о том, что рядом где-то бродит дичь. И потому Луиза пришпорила своего фризийца, и заставила его резко остановиться, чтоб перестать издавать хоть какой-то звук. Впереди, пока позволял её острый взор, она и правда увидела оленя. А потому, спешившись и медленно переступая не со стороны ветра, а наоборот, она чуть пригнулась, метя оленю прямо в шею. То место, где должна была биться артерия, которую необходимо было перебить одним выстрелом. Сосредоточившись и задержав дыхание, Луиза спустила спусковой крючок.
Охотничий принца, Реми указал на следы уходящие на восток, и небольшая кавалькада принца двинулась в путь. Реми указал направление, откуда надо было пройти как загонщикам, и откуда должны были мчать сами охотники. Кавалеристы во главе с герцогом д'Алонсон, замерли когда охотничий не перевёл корсиканцев, и те ее погнали двух оленей, самку и самца.
— Вперёд господа! — Скомандовал Франсуа и они помчали за бегущими, животными, выцеливая на дистанции семи шагов, принц сделал выстрел метя в самца.
В лесу Сен-Жермен:

Выстрел Луизы прозвучал резко и четко, нарушив напряженную тишину, последовавшую за скандалом. Он был не просто выстрелом охотницы, а актом воли, попыткой вернуть контроль над ситуацией и над своими эмоциями. Ее выстрел, меткий и смертоносный, был ответом на хаос, который ее окружал. Падение оленя стало ее личной, маленькой победой в большой игре, где она чувствовала себя пешкой.

Тем временем, охота Франсуа и его свиты была образцом дисциплины и координации. Маневр, организованный Реми и исполненный корсиканцами д’Орнано, показал военную выучку его людей. Это была не просто погоня, а слаженная операция.

Выстрел Франсуа, сделанный с идеальной дистанции, был точен. Его добыча – великолепный олень-самец – была трофеем, достойным принца. Но для всех, кто видел сцену с Конде, было ясно: настоящая цель Франсуа была не в лесу, а в Париже, в парке Турнель. Эта охота была последней тренировкой, последним вздохом перед решающей схваткой, которая должна была определить, чья воля – его или Конде – восторжествует в королевстве.
Олень упал и Луиза замерла ещё не в силах в это поверить. Перехватив пистоль и доставая из седельных сумок порох и всё необходимое, она подхватила и пистоль Жана, стремительно подходя к оленю. Он был мёртв и об этом явно говорили его остекленевшие тёмные глаза, чуть прикрыты длинными ресницами. Услышав рядом топот всадника, она резко подняла пистоль в воздух.
В этот же момент, принц и Эмилио спешились, а Бюси, Сен-Мегрен и Килюс продолжили погоню за вторым животным.
— Прекрасный выстрел, Ваше Высочество — поздравил его корсиканец д'Орнано, рассматривая ценные рога.
— Благодарю мсье — кивнул ему в ответ Франсуа, доставая дашу, и нанося укол зверю в сердце, давая быструю смерть.
В лесу Сен-Жермен:

Резкое движение Луизы с пистолетом, когда она услышала приближающегося всадника, было инстинктивным, выдавшим ее крайнее нервное напряжение. Она была готова защищать свою добычу и, возможно, себя в этом лесу, где политические страсти смешались с охотничьим азартом. Этот жест не остался незамеченным для случайных свидетелей – слуг или мелких дворян, – добавив новый штрих к ее репутации решительной и опасной женщины.

Тем временем группа Франсуа демонстрировала идеальную командную работу. Пока Бюси, Сен-Мегрен и Келюс продолжали погоню, действуя как загонщики, сам принц и Эмилио занимались добычей.

Формальный, почти ритуальный удар Франсуа дагой в сердце убитого оленя был жестом, полным символического значения. Это был не просто охотничий обычай; это было подтверждение его власти над жизнью и смертью, последняя репетиция перед завтрашним поединком, где на кону будет стоять человеческая жизнь. Альфонсо д’Орнано, наблюдая за этим, видел в своем господине не просто знатного охотника, но и хладнокровного воина, готовящегося к битве.

Обе сцены – одинокая, напряженная Луиза с пистолетом и дисциплинированная, эффективная группа Франсуа, завершающая дело, – были двумя гранями одной реальности. Завтрашний рассвет в парке Турнель приближался неумолимо, и лес, казалось, затаил дыхание в ожидании новой крови.
Сквозь кусты к ней выехал Генрих Наваррски и Луиза вздрогнула, опуская своё оружие, и снова принялась осматривать тело оленя, прикидывая, как его тащить до Ируно.
Слуги Реми, загонщики принца, уже привязывали лапы оленя к жерди, для переноски туши, когда к ним навстречу выехали веселая троица во главе с д'Бюси.
— Ваше Высочество, эта олениха не ушла, но я чувствую, что хотел бы поохотиться ещё, скажем завтра утром!
Кивнув ему, Франсуа улыбнулся.
— С удовольствием, окажу тебе подобную радость, отправляйся с нами на прогулку завтра, перед рассветом. — Видя как Луи д'Клермон приложив руку к сердцу склонил голову, Франсуа глянул на Эмилио и пояснил.
— То что было с Анри д'Гизом редкость, обычно на дуэлях сходятся и секунданты меж собой, но если вы сударь не желаете размяться завтра, я могу взять д'Килюса.
В лесу Сен-Жермен:

Генрих Наваррский, появившись из чащи, наблюдал за Луизой с трудночитаемым выражением. Он видел ее резкое движение с пистолетом, ее напряжение и сосредоточенность над тушей оленя.

– Мадемуазель де Медичи, – произнес он, и в его голосе не было обычной насмешки, а лишь усталая серьезность. – Поздравляю с отличным выстрелом. Вы сегодня оказались удачливее многих из нас. – Его взгляд скользнул в сторону, откуда доносились голоса Франсуа и его свиты. Он понимал, что «удача» Луизы – это лишь малая часть той кровавой игры, в которую они все были втянуты, и в которой его кузен, судя по всему, уже проиграл, еще не обнажив шпаги.

---

[Sven]

Тем временем, обмен репликами между Франсуа и Луи де Бюси был исполнен мрачного братства и брутальной иронии. Предложение Бюси поохотиться «завтра утром» было открытым кодом, понятным всем присутствующим.

– Размяться? – Эмилио дель Корильяно хмыкнул, поглаживая эфес своей шпаги. – Монсеньор, после сегодняшних уроков я бы счел за честь проверить их на практике. Противники у господина де Бюси, я уверен, найдутся. Пусть завтрашняя утренняя прогулка будет... содержательной для всех.

Его ответ был формальным согласием стать секундантом, но за ним стояла готовность veteranа сразиться насмерть за своего господина. Франсуа кивнул, его лицо было спокойно. Он создал не просто дуэль, а целую боевую группу, готовую на рассвете встретиться с противником в парке Турнель. Игра была сделана, и теперь оставалось лишь дождаться утра.
- Месье... - Взяв наконец подбитого оленя за ноги, Луиза с натугой начала тащить его к своему Ируно, стараясь не думать ни о чём кроме этой тяжёлой и серьёзной дичи. - Разве это удача? Полагаю что завтра может произойти непоправимое, а я ощущаю себя слишком странно, чтоб назвать это удача или радость.
Довольный своей командой, Франсуа следит как слуги Реми уже понесли пару оленей. После чего, он оседлал коня, и понёсся рысью перезаряжая аркебузу.
В лесу Сен-Жермен:

Слова Луизы, полные горечи и предчувствия, видимо, задели что-то в Генрихе Наваррском. Увидев, как она с трудом тащит тушу оленя, он нахмурился. Его обычная маска насмешливого безразличия дала трещину, обнажив на мгновение что-то более человечное.

– Удача или проклятие – решает не охотник, а судьба, – отозвался он, его голос потерял привычную легкость. С этими словами он легко спрыгнул с седла и, подойдя, без лишних разговоров взял тяжелую тушу за другие ноги. – Позвольте. Даже самой отчаянной охотнице не пристало таскать такую ношу в одиночку.

Его помощь была не только галантным жестом. В этом простом действии был молчаливый диалог: признание ее силы и в то же время понимание той непосильной тяжести – и физической, и моральной, – что легла на ее плечи в этот день. Он видел в ней не просто пешку, а человека, попавшего в водоворот событий, способного на меткий выстрел, но не желающего проливать человеческую кровь.

Пока они вдвоем поднимали тушу, чтобы закрепить ее на седле Ируно, Генрих бросил на Луизу короткий, оценивающий взгляд. Он понимал, что завтрашний рассвет принесет кровь, и ее тревога была более чем оправданна. В этом молчаливом сотрудничестве у тела убитого оленя было что-то от примирения перед лицом общей надвигающейся бури.
Ловя на себе его взгляд, она вспомнила всё то, что ей было известно благодаря Жану и Франсуа о действиях людей Наваррского. И его слова, звучали сейчас почти как оправдание своей беспомощности.
- Госпожа Фортуна дама властная. Но страдают от неё лишь те, кто пытается оседлать крутящееся колесо. Тот же, кто сидит в самом центре её оси может контролировать многое. - Он помог ей воодрузить оленя на седло коня и она чуть грустно улыбнулась королю. - Благодарю вас, месье. У меня не вышло подружиться с вашим братом, он считает меня распутницей, но он ошибается. Его гнев это не более чем манипуляция женщины которой это выгодно.
Подсаживая себя обратно в седло, Луиза снова задумалась.
- И... ваше Величество. Будьте тем, кто в центре оси. а не тем, кто пытается её оседлать.
В это время, принц увидел как Реми указывает в сторону, где замер заяц, прицелившись Франсуа с пятнадцати шагов делает выстрел, и после пускает коня в галоп.
В лесу Сен-Жермен:

Слова Луизы, столь неожиданно мудрые и прозрачные намеки, заставили Генриха Наваррского на мгновение замереть. Ее откровенность о манипуляциях королевы-матери и ошибочности гнева Конде была поразительна. В ее словах «будьте тем, кто в центре оси» он услышал не просто совет, а предостережение и... предложение. Она видела его дилемму и предлагала путь, отличный от слепого следования за своим буйным кузеном.

– Мадемуазель, – его голос был тихим и лишенным привычной игривости, – иногда, чтобы остаться в центре, нужно сделать вид, что вращаешься вместе с колесом. Благодарю вас за... предостережение.

Его ответ был уклончив, но в нем было признание ее проницательности. Он не давал обещаний, но давал понять, что ее слова дошли до цели. Помощь с оленем и этот краткий, насыщенный диалог создали между ними хрупкую, но реальную связь – связь двух людей, пытающихся выжить в водовороте чужих амбиций.

---

Тем временем выстрел Франсуа по зайцу с пятнадцати шагов был демонстрацией не столько меткости, сколько хладнокровия. Пока другие были поглощены скандалами и разговорами, он продолжал охоту, оттачивая свои навыки. Его последующий галоп был полон целеустремленности. Он вел себя как человек, не сомневающийся в завтрашнем дне, как воин, готовящийся к битве, которую считает неизбежной и правильной. Этот контраст между его уверенностью и тревожными размышлениями Луизы и Генриха подчеркивал растущий разлом при дворе. Одни уже готовились к бою, другие все еще надеялись найти способ его избежать.
Сейчас, когда охота еще продолжалась, Луиза понимала, что её фризиец хоть и вынослив, но точно не сможет выдержать еще ношу. Попрощавшись с Наваррским, девушка под уздцы повела Ируно, по пути прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Внезапно, она увидела небольшого кабанчика, не такого же большого как в предыдущий раз, скорее молодое порося которое едва сменило пух на щетину. В этот раз, она прицелилась и постаралась выстрелить ему в то место, куда смертельно попали в тот раз. Пистоль грохнул залпом и Луиза тут же перехватила второй, чтоб выстрелить повторно, если не попала.
Довольный обилием дичи, Франсуа видел как Лаверден, Сен-Мегрен, Килюс и Бюси отправились на птицу, сам он с Шарлем д'Антраге отправился в путь к Лувру, сопровождая своих охотничьих людей, и корсиканцев, что выступили ныне загонщиками.
В лесу Сен-Жермен:

Второй выстрел Луизы, прозвучавший почти сразу после первого, был актом отчаяния и решимости. Она не могла остановить завтрашнюю дуэль, но здесь, в лесу, она могла демонстрировать свой контроль, свою способность метко стрелять и добивать цель. Упавший кабанчик стал символом ее собственной ярости и страха, выплеснутых на безропотную дичь. Этот двойной выстрел говорил о ее состоянии больше, чем любые слова – она была готова сражаться, даже если ее противником была судьба itself.

---

Возвращение Франсуа в Лувр в сопровождении Шарля д’Антраге и его людей напоминало возвращение военного отряда с добычей. Он не просто участвовал в забаве; он провел операцию, демонстрирующую дисциплину и эффективность его личной команды. Отсутствие с ним его молодых фаворитов, оставшихся охотиться на птицу, подчеркивало смену настроения – игра была окончена, начиналась серьезная подготовка.

Их ранний уход с охоты не остался незамеченным. Для королевы-матери, получившей донесение, это был сигнал: ее сын готовится к дуэли. Для герцога Анжуйского – повод для новых насмешек, но и для скрытой тревоги. Для Генриха Наваррского, все еще блуждавшего в лесу с тяжелыми мыслями, это было подтверждением неотвратимости завтрашнего кровавого рассвета.

Охота официально еще продолжалась, но ее дух был мертв. Все взгляды и мысли были обращены к завтрашнему утру, к парку Турнель, где должен был решиться не спор о дичи, а вопрос жизни и смерти, способный потрясти основы королевства.
В этот раз, ей никто не мог помочь, кроме неё самой. Среди деревьев она видела Конде, других дворян... Но все они проезжали мимо, пока Луиза пыхтела затаскивая и фиксируя кабанчика на седле. Два трофея, два её боевых крещения и девушка направилась прочь из леса, к охотничьему лагерю, а после в Лувр.
Отправляя свою дичь в королевскую кухню, Франсуа направился переодеться, для пира и бала, это был ход подсказанный Эмилио, они уже отработали всё что было необходимо, и теперь надо было морально добивать врага, заставить его нервничать пред боем, а для этого, Франсуа должен был играть аристократа в увеселении.
В охотничьем лагере и по дороге в Лувр:

Возвращение Луизы с двумя трофеями, добытыми в одиночку, не могло не вызвать пересудов. Для одних это было доказательством ее неукротимой воли и удали, для других – подтверждением ее «неженской» и потому подозрительной природы. Вид ее, усталой, но с высоко поднятой головой, ведущей перегруженного добычей Ируно, был красноречив. Она не просила помощи, не искала одобрения. Она сделала то, что должна была сделать, и несла груз своей добычи – и своей роли в назревающем конфликте – с молчаливым достоинством.

В Лувре:

Решение Франсуа появиться на пиру и бале после охоты было тонким психологическим ходом, мастерски предложенным Эмилио дель Корильяно. Пока его противник, принц Конде, вероятно, будет изводить себя яростью и готовиться к бою в уединении, Франсуа демонстрировал полное самообладание.

Его появление в парадных одеждах, спокойное и даже беззаботное, должно было послать Конде и всем наблюдателям четкий сигнал: для герцога Алансонского предстоящая дуэль – не вопрос жизни и смерти, а досадная формальность, не стоящая того, чтобы отказываться от придворных удовольствий. Это была игра нервов, и Франсуа намеревался выиграть ее еще до того, как будет обнажена шпага.

Для королевы-матери это поведение сына было одновременно раздражающим и внушающим уважение. Он учился не только фехтовать, но и манипулировать. Для Генриха Наваррского, если бы он видел Франсуа на балу, это стало бы последним подтверждением его решимости и хладнокровия. А для самой Луизы, готовящейся к вечеру в покоях Маргариты, весть о том, что Франсуа будет на балу, могла бы принести странную смесь облегчения и новой тревоги – облегчения от того, что он жив и спокоен, и тревоги от осознания, что эта кажущаяся беззаботность – лишь маска перед решающей схваткой.
Когда она вышла из лесу, то сразу же увидела Маргариту и Жана. Во взгляде последнего читался скепсис, но она лишь поджала губы.
- Это был не кролик.
- Это даже лучше чем кролик, моя дикарка. - Марго убрала с её лица выбившуюся прядь и наконец, предложила поехать на её скакуне вместе, пока Жан и другие слуги будет занят доставкой дичи Луизы на королевскую кухню. Нужно было готовиться к вечернему пиру и мешкать обе принцессы были не намерены.
Во дворце, готовясь к пиру принц крови слушал первые вести, что приносили слухи о той дичи, которую изловили члены охоты, придворные и конечно сам король. Удивлённо приподнимая бровь, слушая о трофеях Луизы Медичи, он улыбнулся.
— Однако...— в его голосе сквозило изумление. К баллу он был наряжен в белые шоссы, его буффоны и кюлоты под ними, были в тёмно-синих тонах с серебряной вышивкой. На ногах ботинки, удобные для танцев. Сверху тонкий дуплет, рукава спущены за спиной, как это часто бывало летом, а на шее знак креста с лилией, и золотая цепь. Короткая мантия замыкала образ за левым плечом. При нём. После чего, он пошёл в пиршественный зал, когда всё было готово. В его окружении ныне уже был и Бернардо Контарини, встретив которого в коридоре, принц улыбнулся.
— Бернардо Mon ami, — также за принцем шли его свита из старой гвардии, Эмилио, д'Орнано, пожалуй не хватало лишь отца Гастона, но тот не сильно то и любил посещать пиры. Также принца сопровождал отряд его гвардии, который оставался снаружи пиршественного зала, и пажи, один из которых нёс его шпагу с перевязью, чтобы не мешала танцевать.

По дороге в Лувр и в покоях Маргариты:

Предложение Маргариты разделить с ней лошадь было не только практичным жестом, но и знаком глубокой близости и поддержки. Она видела усталость и напряжение Луизы и давала ей возможность отдохнуть, физически и морально, прежде чем окунуться в вечерние придворные испытания. Взгляд Жана, полный скепсиса, говорил о его практичном уме, оценивающем риски и последствия, но он безмолвно подчинился, взяв на себя заботу о добыче.

Их спешное возвращение во дворец было продиктовано необходимостью. Вечерний пир был новой ареной, где им предстояло демонстрировать беззаботность, скрывая тревогу о завтрашнем рассвете.

В Лувре, накануне бала:

Удивление Франсуа при вестях о трофеях Луизы было искренним и окрашенным newfound уважением. В его улыбке читалось не только изумление, но и гордость за женщину, чья воля и меткость оказались столь внушительными. Это укрепляло его веру в их союз.

Его появление в пиршественный зал в сопровождении блестящей свиты было тщательно продуманным спектаклем. Белый и синий цвета его наряда символизировали чистоту и верность, его непринужденность – уверенность. Наличие рядом Бернардо Контарини было молчаливым напоминанием о его международных связях и финансовой мощи, в то время как Эмилио и д’Орнано олицетворяли военную силу.

Тот факт, что его личная гвардия оставалась за дверями зала, был тонким, но понятным знаком: принц находится под защитой, и любое нарушение порядка будет немедленно пресечено. Его безоружность внутри зала (шпагу несли пажи) была демонстрацией доверия к королевскому гостеприимству, но все понимали, что это – лишь видимость.

Войдя в зал, Франсуа становился живым воплощением своей стратегии: спокойствие перед бурей, сила, скрытая за изящными манерами, и непоколебимая решимость, замаскированная под куртуазную улыбку. Все взгляды были прикованы к нему, и в воздухе висел один вопрос: увидит ли он на этом балу принца Конде, и если да, то какую игру они поведут теперь, накануне смертельной встречи?

[Sven]

Выбранное для пиршественного вечера платье было скорее актом сдержанности, без кричащих деталей. Казалось что крой повторял одеяние Екатерины, но это ощущение спадало, потому как плечи и грудь были прикрыты всё тем же лёгким флорентийским кружевом, а сквозь длинные свободные рукава было видно тонкий сатин нижней рубашки. На поясе как и полагалось висели чётки, и набор нужных для шитья инструментов. Она вошла вместе с Маргаритой в зал и заняли свои места.
Оглядев длинный стол, Франсуа приметил и своих весёлых друзей Луи д'Бюси, который бахвалился перед знакомыми господами, сегодняшней своей удалью на охоте, и д'Килюс который уже тихо разговаривал с какой-то дамой, и д'Лаварден который сидел рядом и посматривал на принца, с поклоном, и д'Сен-Мегрен, который с восторгом слушал чей-то рассказ. Справа же сидел Эмилион синьор дель Корильяно, который уже беседовал с какой-то дамой его возраста напротив, рассказывая ей о тёплой красоте итальянской природы. Бернардо Контарини нарезал себе мясо, того самого оленя которого первым подстрелил Франсуа сегодня.
Его взгляд скользнул в сторону короля, и в глазах самого принца была лёгкая доля печали, сейчас король наверняка думал, что он глупец который вызвал на себя гнев Конде, но пока Франсуа вынужден был молчать о глубинных причинах его поведения на охоте, до поры когда он вновь предстанет перед Карлом IX, если конечно выживет. Но ему было жаль короля за заблуждения, жаль себя о невозможности высказать свои мотивы, и ещё больше жаль оттого, что был всё же риск того, что высказать и не получится, хотя Эмилио имел чёткие инструкции, в случае смерти Франсуа, немедленно предоставить доказательства предательства Конде Короны Франции - королю. Затем его взгляд скользнул к матушке, и он ей поклонился головой. Но потом, выпив вина Франсуа взглянул на брата своего Генриха, взглядом непривычным. Генрих чаще других братьев подтрунивал над ним, будучи сиблингом, но всё же изредка он и защищал его в детстве. Памятуя об этом, в этот миг Эркюль Франсуа с тоской взглянул в глаза Генриха вспоминая старые времена. Потом он поймал себя на том, словно его осмотр членов семьи, среди которых он вырос это какое-то прощание. Тряхнув головой Франсуа взглянул на Маргариту. Вид сестры всегда вселял в него веселье, и он улыбнулся.
Зал сиял в свете тысяч восковых свечей, отражавшихся в позолоте и серебре. Воздух был густ от ароматов жареного мяса — оленины, кабанины, дичи — смешанных со сладкими нотами пряного вина и парфюмов знати. Шум стоял оглушительный: смех, звон кубков, перекрывающие друг друга голоса, музыканты, настраивающие лютни и виолы в ожидании танцев.
Среди этого гама сидел Франсуа, герцог д’Эпернон, один из новых фаворитов короля, и громко обсуждал с соседом достоинства испанских жеребцов. Неподалеку Шарлотта де Сов, фрейлина королевы-матери, с холодной улыбкой наблюдала за молодым Анри де Сен-Сюльписом, пытавшимся привлечь ее внимание заученным комплиментом. У стены, опершись на посох, стоял суровый Филипп Строцци, флорентийский банкир и воин, его взгляд, полный презрения к легкомысленной суете, скользнул по Луизе де Медичи — землячке, чье возвышение он отмечал с профессиональным интересом.
Когда взгляд Франсуа встретился с взглядом его брата Генриха Анжуйского, тот на мгновение замер, кубок в руке. В глазах младшего брата он увидел не привычную обиду или вызов, а что-то неуловимо иное — тень давно забытой братской связи, вспыхнувшую на мгновение перед лицом смертельной опасности. Это заставило Генриха нахмуриться, его обычная насмешливая маска дрогнула, сменившись на долю секунды недоумением.
Королева-мать, Екатерина Медичи, сидевшая на возвышении, заметила этот безмолвный обмен взглядами между сыновьями. Ее пальцы сжали armrest кресла. Она уловила ноту прощания в поведении Франсуа, и это вызвало в ней не тревогу, а холодную ярость. Он снова выходил из-под ее контроля, играя в свои игры со смертью, не советуясь с ней.
Атмосфера в зале была двойственной. На поверхности — праздник, изобилие, куртуазный блеск. Но под этим слоем, как подводные течения, текли страх, ненависть и anticipation. Все знали или догадывались о завтрашней дуэли. Каждое движение Франсуа, каждая его улыбка, каждый взгляд на Конде — а тот сидел в дальнем конце зала, мрачный и не притрагивающийся к еде, — все это было частью великого спектакля, кульминация которого должна была наступить с рассветом.
Прикрывшись веером, Луиза ощущала как внутри неё всё сжимается и переворачивается. Она видела как взгляд Франсуа скользит по всем, даже по Маргарите. И он словно прощался со всем этим. Взглянув резко на Генриха Наваррского, девушка поджала губы. Звуки музыки уже разлетались по всему залу, но ей кусок в горло не лез. Отпив из своего бокала вино, Луиза на секунду прикрыла глаза. Что она могла сделать на пороге ужасающей дуэли, которая в очередной раз, хоть и косвенно но касалась её. Маргарита, заметив это состояние подруги, мягко сжала её руку.
- Почему... почему эти мужчины постоянно заставляют нас нервничать... почему никогда нельзя всё решать словами, а не росчерками холодной стали. - Она готова была сама вызвать принца Конде на дуэль с пистолями. Погруженная в свои мысли, она не сразу увидела, что кто-то решил пригласить её на ничего не обязывающий танец. В конце концов, что как не танцы способно было разрядить накалённый воздух что висел в зале.
Всё же через некоторое время герцог д'Алонсон начал утолять свой голод, вкушая еду с удовольствием, и растворяясь во вкусе вина. Закинув в себя несколько виноградин, он слушал играющую музыку, глядел как шелестят платья, как стучат обувью господа и его палец касался, края собственного бокала.
К Луизе подошел Жан-Луи де Ногаре де Ла Валетт, молодой кузен герцога д'Эпернона, недавно представленный ко двору. Его лицо, еще не утратившее юношеской округлости, старалось выражать взрослую серьезность, но горящие энтузиазмом глаза выдавали его истинный возраст и рвение произвести впечатление. Он был одет с той тщательной, почти вызывающей элегантностью, которая характерна для молодых людей, стремящихся заявить о себе.
– Мадемуазель де Медичи, – произнес он, склоняясь в изысканном поклоне, в котором чувствовались и робость, и желание блеснуть. – Осмелюсь ли я надеяться, что вы удостоите меня чести разделить с вами этот танец? Ваша слава как искусной охотницы уже облетела весь двор, и мне не терпится узнать, столь же неотразимы ваши па в зале.
Его приглашение было продиктовано не только восхищением – хотя оно, несомненно, было, – но и расчетом. Приблизиться к фрейлине принцессы Маргариты, о которой все громче говорили как о будущей невесте герцога Алансонского, значило сделать шаг в сторону самого центра придворной власти. В его взгляде читалась смесь искреннего увлечения и честолюбивой надежды. Для Луизы же его появление было возможностью отвлечься от гнетущих мыслей, даже если это отвлечение было лишь кратковременной передышкой в ночи, полной тревог.
- О, месье. - Услышав предложение, а так же ощутив как пальцы Маргариты медленно разжимаются, Луиза медленно кивнула. - Конечно, месье.
Медленно вставая и придерживая юбки чтоб они не запутались в её ногах, она вышла, вслушиваясь в звуки музыки. Все её движения были наполнены сдержанной грации и мягкости. И каждое па легко перетекало в другое. Она ни разу не сбилась с узора.
- Наверное... охота должна приносить удовлетворение. И столы ломятся теперь от ароматного мяса. Это была прекрасная охота...
Оставив в покое доеденное мясо, Франсуа протёр руки тканевой салфеткой и откинулся на спинку стула, покачивая головой в такт музыке. В этот миг его взгляд уцепился за проходящий силуэт Луизы Медичи. Он позволил себе лёгкую улыбку, видя как её платье играет при ярком свете сотен свечей, а потом с любопытством посмотрел на молодого юношу, который пригласил её.
— Не узнаю это лицо, что за мсье танцует с мадемуазель ди Медичи, кажется я его раньше не видел при дворе? — Спросил герцог д'Алонсон, обращаясь к д'Антраге.
Шарль д’Антрагэ, чей взгляд, казалось, регистрировал каждую мельчайшую деталь в зале, даже не повернул головы, чтобы посмотреть на танцующую пару. Его глаза, холодные и аналитические, оставались прикованы к своему господину.
– Жан-Луи де Ногаре де Ла Валетт, – произнес он своим тихим, вкрадчивым голосом. – Младший отпрыск дома Ла Валетт и кузен нашего внезапно вознесшегося друга, герцога д’Эпернона. Юнец, жаждущий внимания и покровительства. – В его тоне прозвучала легкая, ядовитая насмешка. – Он пытается найти свой путь при дворе, и танцы с восходящей звездой Флоренции кажутся ему удачным началом. Никакой угрозы, монсеньор. Лишь пыль, поднятая ветром перемен.
Д’Антрагэ не видел в молодом Ла Валетте соперника или серьезной фигуры. Для него это был лишь очередной придворный карьерист, чьи попытки казались смешными на фоне тех смертельных игр, в которые были вовлечены они с принцем. Его краткая, уничижительная характеристика была призвана успокоить Франсуа и вернуть его внимание к действительно важным вещам – к мрачной фигуре принца Конде на другом конце зала и к завтрашнему рассвету в Турнеле.
Ответа не последовало. Взглянув на молодого Ла Валетта, Луиза больше за весь танец не произнесла ни слова, а по окончании, формально поблагодарила и отошла чуть в сторону. Сложив руки на корсаже, она жалела, что не могла принести сюда оружие, как это было дозволено мужчинам. Её пальцы, сжимаемые в тревоге были не единственным показателем эмоций. Лицо всё оставалось беспристрастным, но глаза мерцали так, словно она снова задумала безрассудность.
Впрочем слушая д'Антраге, Франсуа не собирался вовлекаться в мрачные мысли, дабы походить на д'Бурбона Конде, он даже не смотрел в сторону последнего, игнорируя само его существование.
— Кстати, Шарль не желаешь составить нам компанию завтра, на прогулке. Думаю, вчетвером было бы даже интереснее настигнуть четверых. — Он улыбнулся.
Шарль д’Антрагэ наконец перевел свой взгляд с принца на мрачную фигуру Конде в дальнем углу зала. На его тонких губах застыла та же холодная усмешка, что и у Франсуа.
– Четверо на четверых? – повторил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти профессиональная оценка. – Это разумное распределение сил. Да, монсеньор, я составлю вам компанию. Было бы досадно упустить возможность понаблюдать за... исходом такой прогулки. – Его согласие было не эмоциональным порывом, а холодным расчетом. Он видел в этом логичное развитие их плана и новую возможность укрепить позиции принца.
Тем временем к Луизе, все еще стоявшей в стороне с напряженно сцепленными пальцами, приблизился новый кавалер. Это был Франсуа д’О, сеньор де Тюэ, один из многочисленных придворных, чья верность колебалась между различными фракциями. Мужчина лет тридцати, с умными, немного усталыми глазами и лицом, которое еще сохраняло следы былой красоты, но уже начало обретать черты цинизма.
– Мадемуазель де Медичи, – произнес он с поклоном, в котором была и галантность, и отстраненность. – Простите навязчивость, но видя, как вы стоите в одиночестве, пока весь зал погружен в веселье, я не могу не предложить вам свое общество. Пусть даже всего на один танец.
Его приглашение было лишено пылкости молодого Ла Валетта. Д’О привлекала в Луизе не столько ее красота или растущее влияние, сколько сама ее фигура – одинокая и напряженная в центре придворной бури. Он, как опытный царедворец, чувствовал исходящее от нее напряжение и, возможно, надеялся разгадать его причину или просто насладиться близостью к источнику грядущих потрясений. Для Луизы же его появление было еще одним напоминанием, что за ней наблюдают, и каждый ее жест анализируется.
Встретившись взглядом с сеньор де Тюэ, Луиза холодно улыбнулась.
- Все... о, вы ошибаетесь, месье. Мне кажется того и гляди нас поразит гром праведного гнева... за неразумность. Так что если вы ощущаете радость, это прекрасно. Это единственное что не висит над нами как топор.- Её пальцы расцепились в моменте, когда она упомянула "праведного". Очевидность этого намёка была на столько прозрачна, что услышавшие могли невольно посмотреть в сторону мрачных гугенотов, которым все эти увеселения либо были костью в горле, либо в их головах роились мысли иного толка. И всё же девушка сделала книксен, соглашаясь на танец. Да и едва ли она была одна. Где-то в зале, среди невидимых придворных был Жан. И он сводил с неё взгляд лишь тогда, когда она сама приказывала ему направить своё внимание в другую сторону. И хотя его налаженная сеть всё ещё следила за гугенотами и за герцогом Анжуйским. Он всё равно был здесь. И выходя на очередной танец, Луиза продолжала улыбаться, но в её плечах застыл не сделанный выстрел. Выстрел, который должен был сегодня подстрелить коня Конде. В случайной горячке охоты.
Когда один из его верных спутников принял предложение, герцог д'Алонсон улыбнулся представляя предстоящий поединок, в новой формации двух сходящихся квартетов.
— Великолепно, друг мой в таком случае намекните, кому-нибудь из слуг Анри д'Бурбона Конде, чтобы они шли гулять вчетвером, ибо столько же будет нас. — Он испытал в этот миг, от нарастающего адреналина, лёгкое эмоциональное возбуждение, подсознательное желание жить, и оглядев придворных, видя как Альбер де Гонди, граф де Рец о чём-то подошёл пошептаться с матушкой королевой-матерью де Медичи, Франсуа используя момент встал со стула, как раз следом играла весёлая музыка, для более бодрого танца. С бодрой улыбкой, он подошёл к Клод Катрин де Клермон-Тоннер, графине де Рец двадцатипятилетней супруге графа, и делая жест приглашения, был чуть более решителен чем обычно, беря её руку со словами.
— Мадам, вы сегодня просто ослепительны, позвольте украсть вас всего на один танец. — В голосе молодого принца звучал лёгкий оттенок страсти. Его рука обхватила талию девушки, и он провёл её на площадку кружа в танце.
Слова Луизы, столь откровенно намекающие на грядущую бурю, заставили Франсуа д’О на мгновение замереть. Его усталые глаза внимательно изучили ее лицо, и в них мелькнуло понимание. Он был не из тех, кого можно было обмануть легкомысленной улыбкой.
– Гром праведного гнева, мадемуазель? – тихо повторил он, ведя ее в танце. – Увы, в этих стенах он чаще поражает невиновных. Но ваша метафора… весьма красноречива.
Его танец был отточенным и формальным, лишенным пылкости. Он не пытался флиртовать; он, казалось, читал ее как книгу, видя за маской беззаботности ту самую «неразумность», о которой она говорила. Для Луизы этот танец стал еще более напряженным, чем предыдущий – теперь ее партнером был не наивный юноша, а проницательный циник, способный разглядеть тень завтрашней дуэли в ее сегодняшних глазах.
Тем временем приглашение Франсуа Алансонского Клод Катрин де Клермон-Тоннер не осталось незамеченным. Графиня де Рец, известная своим умом и влиятельным салоном, была важной фигурой при дворе. Выбор Франсуа был стратегическим – продемонстрировать внимание к жене могущественного флорентийского фаворита короля, Альбера де Гонди.
Его страстный тон и уверенность в танце были частью спектакля. Он показывал всем, и в первую очередь своей матери, беседующей с мужем графини, что его дух не сломлен предстоящим испытанием. Он кружил Клод Катрин в вихре танца, его смех звучал искренне, но для тех, кто знал о завтрашней дуэли, в этой внезапной радости сквозь что-то отчаянное, почти истерическое. Он не просто танцевал; он бросал вызов судьбе, демонстрируя, что даже накануне возможной смерти он остается принцем крови, способным очаровывать и владеть ситуацией. Каждый его поворот, каждый взгляд был посланием: «Я жив, я силен, и я не боюсь завтрашнего дня».
- В этих стенах правят бал тени. И молчаливое согласие. - Она прикрыла глаза, услышав смех Франсуа. У него словно лучше выходило отвлечься от рока, который держала над головами каждого сама Екатерина. Попытка расслабиться, лишь больше напоминала о том, что на её талии лежит мужская рука и этот танец просто формальность, которая пройдёт, вернув её в очередной раз к реальности. - Но сегодня день радости. Давайте... радоваться.
Кружась вместе с графиней д'Рец, Франсуа заглядывал в глаза молодой женщине, и с лёгкой и весёлой улыбкой. Расстояние между ними было, сокращено принцем намеренно, до чуть менее этичного, отстранённого.
— Мадам, вы так собраны. Это ведь просто танец, расслабьтесь — в его голосе горели искорки жизни, те же которые отражались в его глазах. — И прошу вас, не молчите.
Франсуа д’О, ведя Луизу, почувствовал, как ее тело на мгновение напряглось при звуке смеха герцога Алансонского. Его проницательный взгляд скользнул в сторону танцующего принца, а затем вернулся к Луизе.
– Молчаливое согласие… – повторил он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. – Чаще всего оно дороже любого громкого протеста. Но вы правы, мадемуазель, сегодня – для видимости – мы должны радоваться. – Его танец оставался безупречным, но в его усталой улыбке читалось понимание всей трагикомедии их положения. – Жаль, что грация танца не может остановить летящую шпагу.
Клод Катрин де Клермон-Тоннер была опытной придворной дамой, и настойчивое внимание принца не смутило, а насторожило ее. Она видела в его сверкающих глазах не столько восхищение, сколько лихорадочную энергию человека, стоящего на краю.
– Ваше высочество, – парировала она с легкой, отстраненной улыбкой, позволяя ему вести себя, но сохраняя в осанке неприступную грацию, – собрана должна быть любая женщина, оказавшаяся в центре внимания такого кавалера. А ваша просьба… – Она слегка наклонила голову. – Вы требуете невозможного. При дворе слова – это монеты, которые не стоит тратить бездумно. Иногда молчание – самая красноречивая речь.
Ее ответ был уклончив и полон скрытых смыслов. Она давала ему понять, что видит его игру, но не намерена становиться ее простой пешкой. Ее собственная собранность была ее оружием и защитой против его внезапного, подозрительного напора.
Ироничная улыбка коснулась губ Луизы, при словах о том, что танец не может остановить шпагу. У неё был прекрасный ответ на это, что летящую шпагу может остановить другой металл, более безжалостный и меткий. Но на лишь мягко склонилась, в очередном па, а когда танец закончился, присела в реверансе.
- Благодарю вас за танец, месье д’О - Отойдя вновь с основного пространства, она наконец внимательно посмотрела на свиту принца Алансонского, остановившись на Шарле. А после, скользнули по Франсуа и остановились на нём.
Франсуа игриво покачал головой в ответ на слова графини де Рец.
— Ах мадам, вы так жестоки к моему сердцу. Но я принимаю вашу безусловную стойкость, однако и благодарю вас — танец завершился, и он склонился в поцелуе её руки. А после, когда вновь начинался уже степенный танец, он подошёл к своей будущей невесте.
— Мадемуазель, вы позволите? — Он протянул ей руку.
Франсуа д’О, отпуская руку Луизы после ее изящного реверанса, ответил поклоном, в котором сквозила странная смесь насмешки и уважения.

– Это мне следует благодарить вас, мадемуазель, – произнес он, и его усталые глаза на мгновение встретились с ее взглядом, скользнувшим в сторону д’Антрага. – Вы танцуете с грацией флорентийской мадонны… и с решительностью капитана стражи. Редкое сочетание. – Его слова прозвучали как последняя, тонко завуалированная реплика в их кратком диалоге, полном невысказанных предостережений. Он отступил, растворяясь в толпе, оставив ее наедине с ее мыслями и подступающим к горлу беспокойством.
– Вы слишком любезны, ваше высочество, – ответила она с ледяной вежливостью, отводя руку. – Желаю вам… приятно провести остаток вечера. – Ее пожелание прозвучало как прощание, словно она уже мысленно вычеркивала его из списка действующих лиц при дворе, предрекая ему неудачу. Она развернулась и отошла с таким достоинством, будто только что отклонила предложение не танцевать, а совершить государственную измену.

И когда Франсуа, не смутившись, направился к Луизе де Медичи, графиня де Рец, проходя мимо своего мужа, Альбера де Гонди, бросила ему многозначительный взгляд. Взгляд, который ясно говорил: «Твой флорентийский протеже ведет себя как самоубийца. Будь осторожен со своими связями». Придворная машина продолжала работать, перемалывая нервы, амбиции и, возможно, самые жизни.
- Месье. - Луиза была напряжена, но коснувшись пальцев Франсуа, изгиб её плечей чуть смягчился. И когда начался третий танец, де Медичи не оставила свою грацию флорентийской мадонны. Она была сдержана, но её па и движения наполнились той нежностью, которая почти не дышала тревогой. - Вы ведёте себя как человек который готовиться завтра сложить голову. Это безумие... но я ничего... не могу сделать.
Эти слова вуалью горячего шёпота пролегли между ними, когда позволил танец.
Франсуа понял, как теперь со стороны выглядело его поведение. Но это отнюдь было не то, чего он хотел, однако видимо он твёрдо ощущал что внутреннее чувство в нём, говорило лучше всяких масок.
— И всё же сударыня, для завтрашней прогулки у меня есть несколько сюрпризов из итальянских книг, и от моего Эмилио. Не тревожьтесь, мадемуазель. — В длительном, степенном танце он вёл ди Медичи с плавностью и галантностью, это был танец красоты и эстетики.
В центре бального зала:
Тихий, отчаянный шепот Луизы был подобен лезвию, разрезающему напудренный фасад бала. Франсуа д’О, наблюдавший за парой с бокалом вина, уловил напряжение в ее позе, столь контрастирующее с нежностью ее движений. Он понимал, что стал свидетелем не просто куртуазного танца, а интимного разговора двух людей, стоящих на пороге рокового события. Его ответ ей, столь же тихий и уверенный, заставил Шарля д’Антрагэ, неотрывно следившего за парой, едва заметно кивнуть. Он видел, как принц, вопреки всему, пытается успокоить свою избранницу, демонстрируя не браваду, а холодную уверенность профессионала. Со стороны этот танец выглядел как триумф куртуазной любви. Плавные, синхронные движения пары, их сосредоточенные лица – все это было образцом придворного изящества. Но для тех, кто знал, – для королевы-матери, чей взгляд на мгновение задержался на них, для Генриха Анжуйского, с иронией отметившего эту сцену, для Генриха Наваррского, чувствовавшего тяжесть вины, – это был танец на краю пропасти. Они кружились под мелодию, которая могла стать для них последней. И в этой грации, в этой нежности, сквозь шепот об «итальянских книгах» и «сюрпризах», проступала непреклонная воля к жизни и к победе, пусть даже добытой ценой крови на рассвете.
- Если завтра мне принесут вести от моего отца одновременно с вашими, я подготовлю пистоль и траурное платье. И смилуется господь бог над Конде. - Это была прямая угроза. Холодная как заточенная флорентийская шпага. И всё же она верила в то, что Франсуа, после первой дуэли с де Гизом сумел постигнуть глубину владения оружием ещё лучше. - Не смейте умирать. Я вам... приказываю.
Это уже был не простой приказ, да и не куртуазная игра, это была мощь и напор свойственные пожалуй только ди Медичи, при французском дворе. Сначала Франсуа даже немного опешил, но потом тепло улыбнулся, на редкость искренней улыбкой и в довершении танца, склонился в поцелуе руки.
— Вы просто дьявольски убедительны, мадемуазель. Теперь прогулка для меня будет однозначно успешна. — Он отпустил её руку, и направился к столу отдохнуть.
В бальном зале:

Слова Луизы, обрушившиеся на Франсуа не просьбой, а холодным, стальным приказом, прозвучали как выстрел в зале, полном притворства. Этот шепот, полный смертной серьезности, был услышан не только принцем. Шарль д’Антрагэ, чей слух был столь же остёр, как и его ум, уловил отголоски этой фразы. Тонкая, почти невидимая улыбка тронула его губы. Он видел в этой вспышке флорентийской ярости не истерику, а рождение настоящего союза – партнерства, основанного не на пустой куртуазности, а на общей воле к власти и выживанию.

Искренняя, почти мальчишеская улыбка Франсуа в ответ была красноречивее любых клятв. В этот миг он видел перед собой не просто политический актив или объект влечения, а равную – женщину, чья воля могла быть столь же твердой, как его собственная.

Для случайных наблюдателей их танец завершился образцово-галантным поцелуем руки. Но для королевы-матери, чей тяжелый взгляд следил за сыном, эта сцена была полна новых, тревожных смыслов. Екатерина Медичи видела, как Луиза де Медичи публично, пусть и шепотом, заявила свои права на ее сына и его судьбу. Это был вызов, брошенный не на жизнь, а на смерть. Флорентийская кровь в жилах Луизы говорила на том же языке, что и в ее собственных, и Екатерина понимала – игра усложнилась, появилась новая, непредсказуемая сила.

Когда Франсуа отошел к столу, зал, казалось, выдохнул. Но напряжение не спало, а лишь сменило форму. Теперь все – от короля до последнего пажа – с новым интересом и страхом наблюдали за Луизой де Медичи, осознавая, что в ее хрупкой фигуре заключена стальная воля, способная повелевать принцами и направлять ход истории.
Танец закончился. А Луиза медленно присела в реверансе. Её слова, предназначенные одному лишь Франсуа, казалось разлетелись невидимой волной, словно от брошенного камня. После этого, она с мягкой улыбкой повернулась и к принцу Конде, и Генриху Наваррскому, медленно чуть склоняя голову. А после, словно щёлкнув пальцами, девушка повернулась и посмотрела на короля.
- Ваше Величество, простите мне мою дерзость, но не желаете ли вы потанцевать сегодня?
В это время Франсуа выпил ещё немного вина, и огляделся, а после проследовал к брату своему Генриху. В этот момент, место рядом с ним было свободно, так как один из его миньонов отправился танцевать с де Сов. Спокойно и не спрашивая, Франсуа сел рядом с ним, и чуть приподняв бровь в ироничном взгляде посмотрел на Генриха.
— Мой дорогой брат, наследник короны, прославленный полководец последней войны с гугенотами, не дашь ли мне совет? Быть может в будущем, я тоже отправлюсь на какую-нибудь войну. — Он намерено вуалировал конкретику, не для Генриха понятное дело, что брат поймёт о чём речь, просто говорить при дворе о дуэли напрямую, было бы неприлично.
В бальном зале:

Дерзкое приглашение Луизы, обращенное к самому королю Карлу IX, повисло в воздухе, на мгновение приглушив и музыку, и гул голосов. Такой поступок был вызовом всем придворным условностям. Фрейлина, пусть и знатного рода, приглашала монарха!

Лицо Карла выразило сперва удивление, а затем – внезапную, почти мальчишескую радость. Охота и танцы были его страстями, а Луиза сегодня доказала, что она не просто украшение зала.
– Мадемуазель де Медичи! – воскликнул он, вставая. – После ваших охотничьих подвигов я просто не могу отказать! – Его согласие было взрывом искренности в море придворного лицемерия. Это был жест одобрения не только ей, но и ее союзу с Франсуа, о котором все теперь догадывались. Пока король и Луиза выходили на паркет, герцог Анжуйский сжал кубок так, что костяшки пальцев побелели. Внимание брата к Генриху и благосклонность короля к флорентийке ясно указывали, чья звезда восходит.
Генрих Анжуйский смотрел на младшего брата с привычным высокомерием, но в его глазах читалось и легкое недоумение. Фраза о «войне в будущем» была прозрачным намеком на завтрашнюю дуэль.
– Совет? – фыркнул он, отхлебывая вина. – Совет прост, Франсуа. Не лезь в драку, если не уверен, что сможешь убить первым. И всегда имей наготове быстрый конь для отступления. – Его слова, облеченные в циничную солдатскую мудрость, были и насмешкой, и… предостережением. Он не одобрял дуэль, видя в ней ненужный риск, но и не собирался открыто вмешиваться. В его тоне сквозило раздражение от того, что он снова оказался в центре событий и вынуждал его, наследника, хоть как-то реагировать.
Танец с королём, было тем, что наконец позволило Луизе хоть немного отвлечься от всей этой суеты. Казалось, она видела, как этот человек нуждался в поддержке и внимании, но получал лишь порции головной боли. Луиза старалась хотя бы сегодня сделать его день чуть ярче чем все предыдущие, избавляя от напряжения перед предстоящей свадьбой. Двигаясь с ним в танце паспье, она улыбалась совсем иначе. Проще и легче.
Подобный же Луизе, по уровню искренности и чистоты, проявился во Франсуа взгляд и голос, когда он склонил голову и с серьёзным видом, вдруг сказал.
— Благодарю вас монсеньор Дофин Франции. Брат мой, для меня ваши советы всегда важны, в какой бы форме они ко мне не пришли.
Король Карл, чье лицо обычно было бледным и искаженным напряжением, в танце с Луизой казался почти другим человеком. Легкие, хоть и не слишком уверенные па в паспье, ее открытая улыбка — все это заставляло тень отступать из его глаз. Он смотрел на нее с благодарностью, смешанной с обреченной нежностью.
— Вы сегодня — единственный лучик солнца в моих покоях, мадемуазель де Медичи, — прошептал он, следуя за ее ведущей рукой. — Иногда мне кажется, что только вы одна и не желаете мне скорой смерти ради освобождения трона.
Генрих, чье лицо было маской холодной сдержанности, медленно повернул к нему голову. Его пронзительный взгляд изучал младшего брата, ища скрытый подтекст в этих неожиданно искренних словах. Возможно, в них была тень упрека за прошлую резкость, но звучало это скорее как признание его авторитета.
— Советы бесполезны, если за ними не последуют действия, Франсуа, — наконец произнес Генрих, его голос был тихим, но четким, как удар клинка по стеклу. — Но я ценю твои слова. Запомни их, когда совет будет касаться не игры в мяч, а игры в троны.
- Ваше Величество. Я просто разделяю те тревоги, что беспокоят вас и дарю возможность нам обоим отвлечься хотя бы в одном танце. - Она была ещё одной Медичи. В платье, так похожем на платья Екатерины, но куда светлее, без гнетущей строгости и жесткости. Это был невольный жест, ощутить на плечах ту тяжесть что могла сломить любого. И Луиза понимала, что порой там наверху бывает очень одиноко.
Склонив голову, в знак благодарности и завершения беседы, герцог д'Алансон покинул герцога д'Анжу. А после направился обратно, к своему месту.
Карл IX на мгновение замер, его пальцы слабо сжали руку Луизы. В его взгляде, поверх благодарности, мелькнуло что-то глубокое и уязвимое — понимание, что она не просто льстит, а видит ту самую ношу, которую он несёт.
— Вы видите слишком много, мадемуазель, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала не тревога, а почти облегчение. — Иногда мне кажется, что вы единственная, кто смотрит на меня, а не на корону. — Танец подходил к концу, и в его движении появилась лёгкая, почти незаметная неуверенность, будто он не хотел отпускать этот миг простоты.

Со своего места за столом Генрих Анжуйский холодным, аналитическим взглядом наблюдал за сценой. Его тонкие губы сложились в едва уловимую гримасу. Искренность младшего брата, Франсуа Алансонского, была для него подозрительна, но сейчас его внимание было полностью приковано к королю и флорентийке. Он видел, как Карл тает в её присутствии, и этот союз — или иллюзия союза — представляла собой новую переменную в уравнении власти. Пока Франсуа возвращался на своё место, Генрих уже вычислял, как можно обратить эту новую «заботу» Луизы к своей выгоде.
В бальном зале:

Танец Луизы с королем Карлом стал кульминацией вечера, моментом подлинной человечности в сердце циничного двора. Ее способность видеть за короной уставшего, одинокого человека тронула нечто глубокое в монархе. Его слова благодарности были лишены обычной придворной риторики; они были криком души, тонущей в одиночестве власти.

Этот момент не ускользнул от королевы-матери. Ее лицо, обычно непроницаемое, на мгновение исказилось холодной яростью. Она видела, как Луиза не просто завоевывает расположение сына, а делает это через уязвимость, которую сама Екатерина всегда считала смертельным грехом для монарха. Этот танец был для нее опаснее любой интриги – он угрожал разрушить стену отчужденности, которую она так тщательно выстраивала вокруг Карла.

Тем временем короткий, но насыщенный диалог между Франсуа и Генрихом Анжуйским создал новую, хрупкую динамику. Искренняя, лишенная зависти благодарность младшего брата заставила Генриха на мгновение отбросить привычное презрение. Его ответный совет, хоть и облеченный в цинизм, был лишен обычной язвительности. В нем прозвучало почти братское предостережение, признание того, что Франсуа вырос и вступает в игры, где ставки – жизнь и трон.

Возвращение Франсуа на свое место и пристальный, расчетливый взгляд Генриха, следящий за Луизой и королем, означали лишь одно: завтрашняя дуэль была не финалом, а лишь первым актом новой, еще более сложной борьбы за влияние. Придворные, затаив дыхание, наблюдали, как на их глазах рушатся старые альянсы и рождаются новые, скрепленные не только политикой, но и редкими вспышками подлинных человеческих чувств. Воздух был наполнен электричеством грядущих перемен.
Танец кончился. И вечер был официально окончен. Луиза села в реверансе и попрощавшись с королём, направилась к своей подруге Марго, чтоб вместе с ней дойти до покоев. Тревога казалось отступила, но девушка едва ли шутила, что будет готова к завтрашнему дню. Оказавшись у себя в комнате, она проверила свой пистоль и охотничью амазонку. Если завтра всё пройдёт не так и вести её разочаруют. Это станет проблемой всего двора. А пока... пока Луиза отошла к окну, наблюдая как двор тихо пустеет от расходящихся придворных.
Со своей стороны, Франсуа наконец подошёл к своим спутникам, и тихо проговорил своему маэстро дель Корильяно.
— Пожалуй, я готов. — Отпуская своих французских преданных рыцарей (Лаварден, Сен-Мегрен, Бюси, Килюс, Антрагэ) и попрощавшись с Бернардо Контарини и Альфонсо д'Орнано, Франсуа герцог д'Алансон в сопровождении маэстро отправился в свои покои, где ему предстояла подготовка иного рода. Утомляющая тренировка, короткий сон и лёгкий завтрак.
В покоях Луизы:
Тишина, опустившаяся на опустевший двор Лувра, была обманчивой. За ней скрывалось грозное напряжение предстоящего рассвета. Приведя в идеальный порядок свой пистолет и охотничье платье, Луиза не просто готовилась к возможному трауру; она готовила орудие мести и олицетворение своей воли. Ее стояние у окна было не пассивным ожиданием, а бдением стражника накануне битвы. В ее решимости, холодной, как сталь клинка, чувствовалась вся непреклонная ярость рода Медичи, для которого не существовало безнаказанных обид.

В покоях Франсуа:
Короткие слова принца – «Пожалуй, я готов» – прозвучали не как хвастовство, а как констатация факта, выстраданного за долгие часы тренировок и размышлений. Роспуск его блестящей свиты был символическим жестом: теперь все зависело только от него, его шпаги и мудрости его учителя.
Ночные занятия с Эмилио дель Корильяно в опустевших покоях были уже не отработкой приемов, а ритуалом очищения и сосредоточения. Каждый удар, каждый парирование были медитацией, изгоняющей страх и сомнения. Легкий завтрак перед рассветом – не просто еда, а топливо для тела, которое должно было стать идеальным инструментом воли.
По всему Лувру, в своих опочивальнях, другие действующие лица этой драмы тоже не спали. Королева-мать отдавала тихие распоряжения своим шпионам у парка Турнель. Герцог Анжуйский ворочался в постели, раздраженный и встревоженный. Генрих Наваррский молился или строил планы на случай гибели кузена. Принц Конде, вероятно, изводил себя яростью и страхом в своих покоях.
Ночь была наполнена шепотом заговоров, звоном точильных камней о сталь и тихими шагами гонцов. Воздух был густ от предчувствия. Судьба Франсуа Алансонского, а с ним и хрупкого равновесия при дворе, висела на волоске, который должен был быть перерублен с первым лучом солнца.

[Sven]

Ночь прошла. Но привкус пороха в комнате Луизы щекотал нос. Она не могла просто так ходить по Лувру с оружием, но в её комнате всё было готово к этому. Зайдя по утру к Маргарите, облачённая в лазурные цвета Венеции, Луиза пыталась шутить и развлекать принцессу, но от той не укрывалось как были напряжены пальцы девушки. Отпустив её в королевскую библиотеку, Маргарита понимала, что её флорентийская дикарка просто не может усидеть на месте.
Четыре всадника, в чёрных с серым цветах, выехали очень рано утром, здесь был граф д'Бюси, Шарль д'Антрагэ Эмилио дель Корильяно и сам Франсуа герцог д'Алонсон. Проскакав по улицам Парижа, минуя редких горожан, они вскоре добрались до заросшего парка в Турнеле. Когда-то здесь организовывались турниры рыцарей, но теперь тут был лишь пустырь. Весьма удобный для дуэлей. Они приехали первыми, и быстро привязав коней, сняли с себя верхние мантии и колеты, оставаясь в белых рубашках. Но вот наконец, показались и визави, четверо всадников среди которых был и сам Генрих де Бурбон принц Конде.
Рассвет в парке Турнель был серым и безрадостным. Свинцовое небо нависало над заросшим пустырем, где когда-то гремели турниры, а теперь предстояло решиться куда более мрачное дело. Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахом влажной земли и прошлогодней листвы.

Четверка во главе с Франсуа представляла собой картину суровой целеустремленности. Сброшенные плащи и колеты обнажили белые рубахи, на которых любая кровь будет видна мгновенно. Эмилио дель Корильяно, осмотрев местность опытным взглядом ветерана, выбрал ровную площадку, свободную от корней. Луи де Бюси стоял с гордо поднятой головой, его рука нетерпеливо лежала на эфесе. Шарль д’Антрагэ, самый спокойный из них, холодным взглядом оценивал приближающихся противников.
Их визави были столь же мрачны. Принц Конде скакал впереди, его лицо искажено ненавистью и нервным напряжением. Трое его секундантов – такие же молодые и яростные гугенотские дворяне – следовали за ним, словно стая гончих.
Лошадей привязали поодаль. Противники сошлись в центре поляны. Никаких лишних слов. Лишь короткие, формальные поклоны, предписанные ритуалом. Эмилио и секундант Конде сошлись для последней проверки оружия – длинные, острые рапиры и даги для левой руки.
Воздух застыл. Было слышно лишь тяжелое дыхание людей и далекий крик вороны. Две четверки мужчин, разделенные верой, амбициями и ненавистью, стояли на пороге кровавой развязки. Судьба Франсуа Алансонского и хрупкого мира при дворе висела на острие этих клинков.
В королевской библиотеке Лувра:

В то время как в парке Турнель сходились клинки, в тишине королевской библиотеки царило иное, интеллектуальное напряжение. Среди высоких стеллажей, пропахших пылью и старым пергаментом, Луиза могла бы наткнуться на оживленную, хотя и приглушенную, дискуссию.

У большого дубового стола, заваленного свитками и фолиантами, стоял Пьер де Ронсар, знаменитый поэт «Плеяды», уже немолодой, но все еще полный огня. Его собеседником был Жан Боден, молодой, но уже gaining известность юрист и философ, автор «Шести книг о государстве». Их спор, судя по всему, касался самой сути власти.

– Суверенитет, mon cher Ронсар, – горячо, но тихо говорил Боден, – есть абсолютная и постоянная власть государства! Это то, что отличает государство от хаоса. И этот суверенитет не может быть разделен!
– А я скажу вам, мой дорогой Боден, – парировал Ронсар, скептически поглаживая седую бороду, – что никакая власть не устоит, если она не будет озарена светом Муз и не будет опираться на добродетель правителя! Вы говорите о костяке, а я – о душе государства!
Их спор был не просто академическим. В нем отражалась главная дилемма эпохи: как совместить сильную центральную власть, необходимую для прекращения религиозных войн, с гуманистическими идеалами. Боден, чьи идеи позже лягут в основу абсолютизма, и Ронсар, певец гармонии и красоты, представляли два полюса этой борьбы.
Заметив Луизу, оба мыслителя могли бы ненадолго прерваться, почтительно склонив головы. Для Ронсара она была возможной покровительницей искусств, дочерью просвещенной Флоренции. Для Бодена – представительницей могущественного рода, чье мнение в вопросах управления могло быть весомым. Их присутствие давало Луизе не просто отвлечение, а возможность погрузиться в интеллектуальные битвы, которые определяли будущее Франции не менее сильно, чем дуэль в Турнеле. Здесь, среди книг, решалась судьба идей, в то время как там, в парке, решались судьбы людей.
Библиотека встретила её своим привычным покоем, но в этот раз, в этом покое было нечто... животрепещуще важное. Проходя мимо книжных полок и невольно услышав спор, Луиза замерла, держа в своих руках книгу по охоте на малую дичь. Когда же они заметили её, она чуть опустила голову, медленно подходя к ним.
- Месье... ваш спор... выглядит достаточно интересным. И я могла бы согласиться с вами обоими. Но... Месье Ронсар душа государства это не только добродетель и свет муз. Они, безусловно помогают правителю видеть чуть глубже в своём правлении. Трон не приемлет в решениях мягкости романтического духа или медлительности поэтической мысли. Правитель должен быть многогранен, подобно бриллианту, но и столь же монументален.
В это время, наблюдая за тем как четыре гугенота слезли с коней, и также приготовились к схватке, Франсуа переполненный готовностью, заговорил.
— Сегодня господа, вы заплатите за всё. — Он отсалютовал им шпагой, вставая в изготовку, и начиная подступать то сокращая, то разрывая дистанцию, слегка касаясь кончиком своего клинка, клинка его прямого противника Анри д'Бурбона Конде. Сам Франсуа не слишком обращал на это внимания, но весёлый Луи д'Клермон уже наступал тесня своего визави, Эмилио же наоборот заманивал к себе поближе, гугенота, с которым скрестил шпаги. В этот же миг Шарль д'Антрагэ тоже примерялся к противнику.
В королевской библиотеке:
Слова Луизы, ворвавшиеся в спор двух интеллектуалов, заставили и Ронсара, и Бодена на мгновение замолчать. Ее метафора о бриллианте – многогранном, но монолитном – была поразительно точной и современной.
Жан Боден удивленно поднял бровь. Взгляд его, острый и аналитический, изучал молодую женщину с новым интересом.
– Вы изволили выразить самую суть дилеммы, мадемуазель, – произнес он, и в его голосе прозвучало уважение. – Монументальность, о которой вы говорите, и есть суверенитет. Но как добиться этой монументальности, если трон окружен… изменчивыми ветрами страстей? – Его вопрос был не риторическим; он искренне интересовался мнением этой неожиданно проницательной слушательницы.
Пьер де Ронсар же улыбнулся, и в его глазах вспыхнул огонек.
– Ах, многогранность! – воскликнул он. – Но позвольте спросить, мадемуазель, что придает этому бриллианту его огонь, его жизнь? Без внутреннего света Муз и добродетели он будет лишь холодным, пусть и твердым, камнем. Вы говорите о форме, а я – о содержании!
Их спор, благодаря вмешательству Луизы, мгновенно перешел на новый уровень. Она стала не просто слушателем, а активным участником дискуссии, которая билась в сердце французской государственности. Здесь, в тишине библиотеки, вдали от лязга стали, решались основы того мира, за который другие в этот момент сражались и умирали.
В парке Турнель:
Воздух над заросшим полем был пронзен первым, пробным лязгом стали. Франсуа, двигаясь с сосредоточенной грацией, которую вбил в него Эмилио, чувствовал каждую мышцу. Его рапира, как жало, тыкалась в клинок Конде, выискивая брешь в его яростной, но необузданной защите.
Рядом Луи де Бюси уже вел свою дуэль с чистой, почти артистической агрессией. Его клинок описывал в воздухе смертоносные дуги, тесня и запугивая противника.
Эмилио дель Корильяно, напротив, был воплощением сдержанной экономии движений. Он отступал, заманивая своего гугенота в ловушку, которую тот еще не видел.
И только Шарль д’Антрагэ вел свой поединок в полной тишине. Его лицо было бесстрастной маской, а движения – точными, расчетливыми и безжалостно эффективными. Он не фехтовал; он обезвреживал угрозу.
Поле боя разделилось на четыре отдельных микрокосма, каждый со своей динамикой, своей музыкой лязгающего металла и своим неминуемым исходом. Судьба Франсуа зависела не только от его собственной шпаги, но и от исхода этих трех других дуэлей, где его друзья сражались за его жизнь и его дело.
Присаживаясь за стол и поправляя свои юбки, Луиза положила книгу на стол и посмотрела сначала на Жана Бодена, а затем и на Пьера де Ронсара.
- Разве трон может снести какой-то ветер, который едва знает куда дует? - Она знала, что слова которые она может произнести, при нужном раскладе, кто-то может использовать в своих грязных целях. И потому ей приходилось выверять каждое слово и каждую мысль, которую нужно было изложить. - Правитель-суверен способен слушать и принимать решения. Видя все уровни жизни, принимать вероятности которые пойдут на пользу всем. Каждому. А бриллиант беспристрастен, месье. Он принимает свет других и отражает его искрами собственной воли. Что это, если не красота внутренней призмы воли?
В это время, нарастало напряжение, Луи д'Бюси уже откровенно наступал, на своего противника играючи отбивая шпагу противника сбривая его защиту. В этот миг Антрагэ схлестнулся с врагом, на близкой дистанции резкие движения, и они вновь разошлись тяжело дыша, в это же время Эмилио сделал великолепный пируэт, складывая в закручивающем движении, и шпагу и дагу своего противника влево, сдерживая их дагой, одновременно делая подшаг вправо, с уколом в глаз противника, глубоко в мозг загоняя кончик своей шпаги. Но самая яростная баталия развивалась между Франсуа д'Валуа и Анри д'Бурбоном Конде, когда герцог д'Алонсон сделал серию атак, правой и левой рукой, не пытаясь особо достать противника, но крича ему.
— Я перехватил твоих ублюдков курьеров, в Ля-Рошель и к немцам! — Это был удар, на то чтобы вывести Конде из себя.

В королевской библиотеке:
Слова Луизы о «беспристрастном бриллианте», отражающем свет «искрами собственной воли», произвели эффект разорвавшейся бомбы в тишине библиотеки.
Жан Боден замер, его острый ум схватывал суть. Метафора Луизы предлагала не просто компромисс, а новую парадигму: суверенная воля монарха не была слепой силой, но и не была пассивным отражением. Она была активным, преломляющим призмом, способной вбирать в себя советы («свет других») и превращать их в действия («искры»). Это была концепция просвещенной, но абсолютной власти.
– Боже мой… – тихо прошептал он, глядя на Луизу с нескрываемым изумлением. – Вы… вы описываете идеал государя. Воля, опирающаяся на знание, а не отвергающая его.
Пьер де Ронсар откинулся на спинку стула, и на его лице расцвела улыбка восхищения.
– «Красота внутренней призмы воли»! – воскликнул он. – Вот оно! Вот поэзия самой власти! Вы, мадемуазель, рождены не только для того, чтобы вдохновлять поэтов, но и чтобы наставлять королей!
В этом мгновении Луиза де Медичи перестала быть для них просто знатной дамой. В их глазах она стала мыслителем, чьи идеи могли формировать будущее. Атмосфера в библиотеке накалилась, но теперь это было напряжение интеллектуального открытия, а не просто академического спора.
В парке Турнель:
Крик Франсуа, выкрикнутый в пылу схватки, сработал как удар хлыста. Принц Конде, услышав о перехваченных письмах, ахнул от ярости и ужаса. Его ярость, и без того кипящая, вышла из-под контроля. Его атаки стали безрассудными, сильными, но неуклюжими. Он забыл обо всех уроках фехтования, видя в Франсуа не просто противника, а человека, раскрывшего его предательство.
В этот момент раздался сдавленный крик. Эмилио дель Корильяно, использовав отвлекающий маневр, холодно и расчетливо закончил свою дуэль. Его противник рухнул на землю, дергаясь в предсмертной агонии, шпага маэстро торчала из его глазницы.
Поле боя мгновенно изменилось. Теперь у Франсуа и его людей было численное преимущество. Луи де Бюси, воодушевленный гибелью одного врага, удвоил напор, и его клинок нашел плечо противника, заставив того отступить с криком боли. Шарль д’Антрагэ, видя, что его оппонент на мгновение отвлекся на смерть товарища, воспользовался этим и нанес точный, молниеносный удар в горло. Второй гугенот захлебнулся собственной кровью.
Теперь только Конде оставался на ногах против четверых. Его ярость сменилась животным страхом. Он отступал, отчаянно отбиваясь, но его судьба была предрешена. Франсуа, его друзья и учитель сомкнули вокруг него кольцо.
- Месье. Вы говорите опасные вещи. - Луиза улыбнулась, прикрыв рот рукой. Наставлять королей, здесь при французском дворе ей едва ли кто-то позволит. - Если я заменю собой всех советников короля, боюсь это станет политическим скандалом, в котором фрейлина принцессы затмила собой видных мужчин страны.
Однако это нравилось ей. Она не могла отрицать, что хотела бы видеть короля счастливым на своём месте, как и свою принцессу. И если для этого благополучия нужно было убить пару людей... Значит, такова цена власти. Луиза не озвучила это, оставив свои мысли при себе.
В дуэлях эпохи XVI века, не было строгих правил и потому Франсуа услышал краем сознания, как вскрикнул умирая, соперник д'Бюси и последний стон соперника Антрагэ (противник же Эмилио умер без звука). В этот момент, выбив Конде из себя, затем обрушив на него удар потери всех его секундантов, принц Франсуа завершал этот кровавый танец, взмахивая тем полукругом, который демонстрировал ему дель Корильяно. Это был изящный жест с выпадом вперёд и вправо, ловя вражескую шпагу на дагу, и элегантно играя на превосходство шпаги над дагой противника в его левой руке. Круговым движением шпаги, Франсуа сдвинул клинок даги противника, резко сокращая расстояние, он вонзил острие шпаги в грудную клетку противника.
В королевской библиотеке:
Скромная отповедь Луизы лишь подчеркнула глубину ее проницательности. И Боден, и Ронсар понимали, что она не стремится занять место советника, но ее слова уже произвели неизгладимое впечатление.
– Опасные вещи, мадемуазель, – с легкой улыбкой ответил Жан Боден, – это чаще всего и есть вещи истинные. Но вы правы, благоразумие – добродетель не менее важная, чем мудрость. – В его глазах читалось понимание: эта женщина умеет не только мыслить, но и выживать.
Пьер де Ронсар рассмеялся.
– Затмить мужчин? Дорогая мадемуазель, истинный свет не затмевает, а озаряет! Но ваш такт делает вам честь. – Он многозначительно взглянул на Бодена. – Кажется, нам есть над чем поразмыслить.
Их беседа, начавшаяся как спор, завершилась молчаливым признанием в Луизе нового, неожиданного интеллектуального ресурса. Она внесла в их дискуссию не просто идею, а новую перспективу – взгляд изнутри системы, но с ясностью внешнего наблюдателя.
В парке Турнель:
Элегантный, смертоносный выпад Франсуа стал кульминацией утренней бойни. Сталь его рапиры со свистом рассекла воздух и с глухим стуком вошла в тело принца Конде. Тот замер с широко раскрытыми от неверия глазами, его собственная шпага беспомощно скользнула по гарде даги Франсуа.
Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием победителей и предсмертным хрипом Конде. Он медленно осел на колени, а затем рухнул лицом в сырую землю Турнеля.
Луи де Бюси, вытирая окровавленный клинок о плащ своего поверженного врага, с торжеством посмотрел на Франсуа. Шарль д’Антрагэ уже осматривал поле боя, его бесстрастный взгляд оценивал результат: четыре трупа, ни одного свидетеля, кроме них.
Эмилио дель Корильяно подошел к Франсуа и молча положил руку ему на плечо. В этом жесте была и гордость учителя, и понимание тяжести свершенного. Они не просто выиграли дуэль. Они уничтожили одного из лидеров гугенотской партии и, по сути, развязали себе руки для открытой войны. Воздух пахал кровью и порохом, и каждый из четверых понимал – обратного пути нет. Возвращение в Лувр будет возвращением в новый, куда более опасный мир.
Попрощавшись с обоими мужчинами, Луиза покинула библиотеку, прижимая к себе взятую книгу по охоте. Она решила пройтись через внутренний двор, с которого было хорошо видно павильон Анжуйского, Наваррского и основную королевскую часть, где были покои королевы-матери, короля с его женой и тронный зал. Отсюда ей было видно почти всё и даже в дали, ворота Лувра. Она медленно шла и смотрела выжидательно на ворота, стараясь не замечать снующих слуг. Утро постепенно растворялось, наполняясь лёгким зноем и небо, такое чистое не имело ни единого облачка. Луиза остановилась и закрыла глаза, словно ловя этот миг.
Эмилио собрал шпаги и раздал их каждому победителю, таков был обычай, но шпагу того гугенота, которого итальянец сразил сам, он отдал своему сюзерену в знак преданности. Приняв её Франсуа склонил голову в знак признательности, а после добил Конде уколом в сердце, произнося.
— Ну вот и всё развлечение. — Он ощущал как перешёл на новый уровень осознания себя как фехтовальщика. Теперь он был не просто избалованным аристократом, а входил в тот самый мир bravi, где аристократов обычно не водилось, мир умельцев для которых фехтование было сродни искусству. Они оделись и закрепив плащи, оседлали своих лошадей.
— Антрагэ — сказал принц Франсуа — тут слева Бастилия, иди скажи чтоб прислали кого-нибудь, чтоб этих убрали и они не лежали тут, на разграбление.
После этого с Бюси и дель Корильяно, он помчал в галоп в Лувр. Они мчали по улицам Парижа, словно вихрь, Эмилио кричал вперёд чтобы люд выходящий с утра на улицы расступился. Оказавшись во дворе Лувра, они спрыгнули с коней, и Франсуа снова пошёл быстрым шагом к кабинету Его Величества, принимая от Эмилио свёрток, который хотел ему продемонстрировать. Остановившись в приёмной, он сказал камердинеру.
— Дело государственной важности, дело об измене, я требую аудиенции у короля! — Отчеканил Франсуа не обращая внимания на придворных в фойе.
Во внутреннем дворе Лувра:

Луиза, стоящая в центре двора с книгой в руках, была живым воплощением тревожного ожидания. Ее неподвижная фигура и взгляд, устремленный на ворота, не остались незамеченными. Герцог Анжуйский, выходя из своего павильона, чтобы отдать распоряжения, на мгновение остановился, его высокомерный взгляд скользнул по ней. Он видел в ее позе не просто задумчивость, а напряженное выжидание, и это вызывало у него смутное раздражение. Один из секретарей кардинала Бурбона, спешивший с бумагами, замедлил шаг, с любопытством покосившись на фрейлину, застывшую словно статуя в лучах утреннего солнца. Ее одиночество и сосредоточенность были столь явными, что привлекали внимание, рождая шепотки среди слуг, перебегавших двор.

Камердинер, Жан-Батист, человек, чья служба при дворе научила его сохранять ледяное спокойствие перед лицом любых бурь, на этот раз дрогнул. Увидев разгоряченного, покрытого дорожной пылью принца с горящими глазами и услышав слова «измена» и «требую аудиенции», он на мгновение остолбенел. Но долг взял верх над шоком.

– Сию минуту, ваше высочество! – выпалил он, сделав такой низкий поклон, что чуть не потерял свой парик. Он резко развернулся и почти бегом бросился к дверям тронного зала, его тщательно выутюженные чулки мелькали в полумраке коридора.

Он не просто вошел – он ворвался в зал, где король Карл вполголоса обсуждал с канцлером Бирагом предстоящие свадебные расходы.
— Ваше Величество! – его голос сорвался на визгливый фальцет, нарушая церемонную тишину. – Герцог Алансонский! В приёмной! Дело… дело величайшей важности! Об измене! Он требует немедленной аудиенции!
Слова повисли в воздухе. Канцлер Бираг выпучил глаза. Карл IX резко поднял голову. Его лицо, обычно бледное, залилось краской – то ли от гнева на нарушение этикета, то ли от внезапного страха.
– Что?! – прорычал король. – Алансонский? Требует? Пусть войдет! Немедленно!
Жан-Батист, не помня себя, выскочил обратно и, запыхавшись, просипел Франсуа:
– Его Величество вас ждет! Прошу, ваше высочество, немедленно!
Он отступил, давая дорогу, его руки слегка дрожали. Он понимал, что только что стал соучастником события, которое либо вознесет принца Алансонского на невиданную высоту, либо низвергнет его в окончательную немилость. И от исхода этой аудиенции теперь зависела и его собственная судьба.
Ощутив на себе взгляд и шелест шепотков, Луиза повела плечом и опустила голову. Когда она открыла глаза, то увидела фигуру Генриха Анжуйского, который явно только что вышел из своего павильона. Неспешно направившись к нему, Луиза подошла и присела в реверансе.
- Кто-то уже успел испортить ваше настроение, месье? - Её голос был спокойный, и самую малость серьёзных. Без попыток уколоть или съязвить.
Выслушав Жана-Батиста, Франсуа глубоко вдохнул и быстрым шагом проследовал в кабинет Его Величества. Увидев тут канцлера он преклонил колено.
— Ваше Величество, — после чего взглянул на канцлера и кивнул ему — монсеньор Бираг. Рад что вы тоже здесь, мой король. Сегодня утром, я заколол в поединке Генриха д'Бурбона принца Конде, за его измену. Я не стал обвинять его публично, потому что это вызвало бы больший скандал, и вспышку. Но мой король, его вина неоспорима. — Он достал письма Конде из краги перчатки, и протянул их королю.
— Эти письма Конде, в Ля-Рошель. В данном письме лишь то, за что его можно подозревать в подготовке восстания, но второе письмо, оно открытыми фразами призывает лютеранских курфюрстов вторгнуться во владения Вашего Величества. Эти письма, несколько дней назад перехватили мои люди, и каюсь в том что сразу не пришёл к вам, но я понял что если поступлю так. Это будет суд, а суд над Конде разрушил бы всё. Сейчас, государь всё выглядит как дуэль вызванную гордыней проявленной на охоте, пусть для всех остаётся так. Это поможет нам, покарав изменника не спровоцировать новый виток войны. — После этих слов, он склонил голову в нижайшем поклоне, и подняв её смотрел с ожиданием за реакцией короля.

Во внутреннем дворе Лувра:

Взгляд герцога Анжуйского, холодный и оценивающий, скользнул по Луизе. Ее спокойный, лишенный обычной игривости тон и прямой вопрос застали его врасплох. Он привык к тому, что женщины при дворе либо льстили ему, либо плетали интриги исподтишка.

– Испортить настроение, мадемуазель? – он фыркнул, его взгляд на мгновение метнулся к главному входу, откуда доносилось непривычное оживление. – Кажется, мой брат Франсуа вновь решил напомнить о своем существовании каким-то громким жестом. А такие жесты, как правило, портят настроение всем. – В его голосе сквозили раздражение и плохо скрываемое любопытство. Он видел, что Луиза что-то знает или предчувствует, и это задевало его. Ее невозмутимость была вызовом его собственной нервозности.

В кабинете короля:

Атмосфера в кабинете накалилась до предела. Канцлер Рене де Бираг застыл с открытым ртом, его лицо выражало смесь ужаса и неверия. Измена принца крови – это был кошмар любого администратора.

Но все взгляды были прикованы к королю Карлу IX. Он взял письма дрожащей рукой. Сначала он пробежал их глазами скептически, но по мере чтения его лицо стало меняться. Бледность сменилась густым багровым румянцем, жилки на лбу набухли. Письмо к немецким курфюрстам, с прямым призывом к вторжению, стало последней каплей.
– Мой… мой кузен… – его голос сначала был хриплым шепотом, а затем взорвался яростью. – СОБАКА! ПРЕДАТЕЛЬ! – Он с силой швырнул пергаментные листы на пол. – Он смел?! Смел призывать иноземцев на мою землю?!
Он тяжело дышал, уставившись на Франсуа. Гнев боролся в нем с облегчением. Гнев от самого факта измены, облегчение – от того, что изменник мертв и обезврежен без унизительного публичного суда.
– Ты… ты поступил жестоко, Франсуа, – выдохнул он, все еще багровый. – Но… но ты поступил как государственный муж. Ты предотвратил войну, которую этот безумец мог развязать. – Он опустился в кресло, проводя рукой по лицу. – Да будет так. Пусть для всех это будет дуэль. Проклятая дуэль из-за гордыни. Мы… мы похороним его с почестями, подобающими его рангу. И будем молиться, чтобы этот кошмар на этом закончился.
Решение короля было принято. Франсуа не просто избежал наказания – он был признан человеком, устранившим угрозу короне. Его статус при дворе в этот момент взлетел до небес. Но в воздухе висел невысказанный вопрос: как на это отреагируют остальные Бурбоны и вся гугенотская партия, лишившаяся одного из своих самых яростных лидеров?
- О... - Понимающе кивнув и посмотрев куда-то вдаль, Луиза чуть нахмурилась. - Он уже... вернулся с прогулки?
Ей пришлось приложить все усилия, чтоб скрыть тревогу, и для этого она сжала за спиной книгу так, что побелели костяшки.
В этот момент, приняв всё то что сказал король, Франсуа поднялся и ответил ему.
— Ваше Величество, я всегда к вашим услугам. И благодарю за ваше решение о похоронах, мне не доставило удовольствие это действо. Конде был славным воином, жаль что демоны его увели на путь прямого предательства.
Встав с колена, он сделал учтивый поклон отводя в сторону свой берет в руке. Он сделал несколько шагов спиной, после чего развернулся и вышел из кабинета государя. И подошёл к окну, с острым ощущением того, как тяжело когда после долгого напряжения, всё внезапно разрешается, и нужно успокоиться.
Во внутреннем дворе Лувра:

Прямой вопрос Луизы и ее едва заметная, но выдавшая напряжение реакция заставили герцога Анжуйского сузить глаза. Он не был обманут ее показным спокойствием.

– Вернулся? – переспросил он, и в его голосе зазвучала опасная, хищная мягкость. – Да, мадемуазель, вернулся. И судя по тому, с какой поспешностью он ворвался к моему брату-королю, их «прогулка» была весьма… содержательной. – Его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в нее, пытаясь прочитать в ее глазах то, чего она не говорила. – Кажется, вы знаете об этой прогулке куда больше, чем я. Не желаете ли просветить меня?
Он делал вид, что просто заводит светскую беседу, но подтекст был ясен: он понимал, что Луиза замешана в делах Франсуа глубже, чем положено фрейлине, и это его одновременно раздражало и интриговало. Он чувствовал, что теряет нити контроля, и пытался их нащупать через нее.
В коридоре, у окна:
Выйдя из кабинета короля, Франсуа ощущал не триумф, а оглушительную пустоту, следующую за адреналином. Прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, он смотрел на солнечный двор, но не видел его. В ушах еще стоял лязг стали и хрип Конде. Тело ныло от усталости и перенапряжения.
Он чувствовал тяжесть свершившегося. Он не просто убил человека; он устранил политическую силу, изменил расклад при дворе. И теперь ему предстояло жить с последствиями. Король его одобрил, но одобрение Карла было переменчивым, как ветер. Гугеноты не простят смерти своего принца. Мать… он даже не мог представить, что думает в этот момент Екатерина Медичи.
Его размышления были прерваны приближающимися шагами. Это был Шарль д’Антрагэ, его лицо оставалось невозмутимой маской, но в глазах читалась готовность к новым действиям.
– Монсеньор, – тихо произнес он. – Новости уже разносятся по Лувру. Вам следует быть готовым к реакции… всех заинтересованных сторон.
Франсуа кивнул, не отрывая взгляда от окна. Передышка закончилась. Теперь начиналась настоящая битва – не на шпагах в безлюдном парке, а в коридорах и кабинетах Лувра, где каждое слово могло быть опаснее клинка.
Услышав как изменился голос принца Анжуйского, Луиза чуть повернула на него голову и сделала шаг назад.
- Я... я думала он сказал вам вчера. - Она сделала упор на слово "вам", памятуя о том, что вчера на пиру, Франсуа и Генрих о чём-то говорили. Но при этом сама весть о том, что её будущий муж жив, стал для неё некоторым облегчением. Это значило, что её пистоль не пригодиться в ближайшее время. - Едва ли я знаю больше вашего.
Набирая воздух в грудь, Франсуа взглянул на Шарля и кивнул несколько устало. Потом сказал.
— Мы отправляемся в покои, в мой кабинет. Сегодня я жду мэтра Дюбуа, он должен открыть мне результаты своей работы на моих феодальных владениях. Исходя из этого, я буду делать дальнейшие шаги, на укрепление моего положения при дворе. — Он оставил в покое окно, и направился по коридорам Лувра, направляясь в свои покои. Рядом шёл Эмилио, и чуть склонив голову в его сторону, Франсуа сказал не громко.
— А вы друг мой, отправляйтесь ка на улицы Парижа. Приведите мне вечером тайную гостью из высшего круга demi-monde. — Он давал поручение в котором Эмилио был столь же силён, как и в фехтовании.
Во внутреннем дворе Лувра:

Ответ Луизы был мастерским образцом придворного фехтования словами. Она не стала отрицать осведомленность, а сделала вид, что удивлена тем, что герцог Анжуйский не в курсе, ловко сославшись на вчерашний разговор братьев. Этот ход одновременно защищал ее и намекал на некую близость между Франсуа и Генрихом, чего на самом деле не было.
Герцог Анжуйский фыркнул, но его подозрения никуда не делись. Он видел облегчение, мелькнувшее в ее глазах при вести о возвращении Франсуа, и это было для него красноречивее любых слов.
– Вчерашний разговор… – проворчал он, его взгляд стал еще холоднее. – Да, братец был необычайно разговорчив. Жаль, он умолчал о самом интересном. – Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо: – Надеюсь, ваша осведомленность, мадемуазель, не станет для вас роковой. При дворе знать слишком много – опасная роскошь.
Его уход был не отступлением, а объявлением холодной войны. Он теперь видел в Луизе не просто фрейлину, а активного игрока в лагере его брата-соперника.
В покоях Франсуа:
Решение Франсуа немедленно перейти от кровавой развязки к практическим вопросам укрепления своей власти говорило о его растущей политической зрелости. Встреча с мэтром Дюбуа о финансах его доменов была не рутиной, а стратегической необходимостью. Деньги были кровью политики, и без независимой казны все его амбиции повисли бы в воздухе.
Поручение, данное Эмилио дель Корильяно, раскрывало другую грань подготовки Франсуа к грядущим битвам. «Высший круг demi-monde» – это не просто куртизанки. Это часто были образованные, осведомленные женщины, вроде знаменитой Марион Дельорм, имевшие доступ в салоны и спальни самых влиятельных людей Парижа. Через них можно было узнавать секреты, распространять слухи, оказывать скрытое влияние. Эмилио, с его связями и обаянием, был идеальным агентом для таких деликатных миссий. Пока Лувр бурлил от слухов о дуэли, Франсуа уже строил новую сеть – финансовую и шпионскую, готовясь к следующему раунду борьбы за власть, который, он знал, неизбежно последует.
Задерживая дыхание, Луиза даже часто заморгала, услышав ответ Генриха. И когда он уже уходил, она всего лишь пожала плечами и достаточно громко сказала, чтоб удаляющаяся фигура услышала.
- Не понимаю о чём вы, месье. Я знаю ровно столько, сколько нужно, чтоб выжить. - Подхватывая наконец юбки и направляясь в сторону покоев Маргариты, она продолжила, уже себе под нос и достаточно тихо. - И быть в самом центре этой паутины.
Уже на подходе к павильону Марго, она вдруг остановилась и резко обернулась, услышав неспешные шаги идущие из галереи ведущей к капелле.
- Месье Руджери (Козимо Руджери). Не ожидала вас тут встретить.
Уже без Эмилио отбывшего в город, по поручению его суверена Франсуа, сам герцог д'Алонсон разместившись в кабинете своих покоев, попросил своего gentilhomme de la Chambre об услуге.
— Друг любезный, сегодня Эмилио придёт ко мне поздним вечером, доложиться о поручении и возможно придёт не один. Подготовьте в моей спальной ванну, с нагретой водой.
Потом, он справился.
— Скоро должен был прийти мэтр Дюбуа, как только он будет здесь, немедленно прошу его ко мне сюда, в кабинет с отчётом, без ожиданий.
Сейчас с ним были д'Антрагэ и д'Лаварден.
— Мой друг д'Лаварден, скажи прошу, не мог бы я попросить тебя поприсутствовать во время доклада мэтра Дюбуа? Быть может от того, что я услышу от этого учёного мужа, будет зависеть ещё и то, найдётся ли у меня для тебя просьба, просьба об услуге.
В коридорах Лувра:

Появление Козимо Руджери, флорентийского астролога и доверенного лица королевы-матери, в галерее, ведущей к капелле, было подобно появлению тени. Его фигура, облаченная в темное, казалась неотъемлемой частью сумрака коридоров Лувра. Услышав свое имя, он остановился и медленно повернулся. Его лицо, худое и аскетичное, с пронзительными, слишком знающими глазами, выражало ничто – ни удивления, ни интереса.

– Мадемуазель де Медичи, – его голос был тихим и безжизненным, словно шелест переворачиваемых страниц оккультного фолианта. – Все дороги Лувра ведут либо к Богу, либо к власти. Я просто следую своей стезе. А вы? Ваше присутствие здесь, в этот час… весьма знаково.

Его слова не были вопросом; они были констатацией. Он видел в ее внезапной остановке и обращении к нему не случайность, а звено в цепи событий. Его взгляд, казалось, просвечивал ее насквозь, видя и тревогу, и облегчение, и ту самую «паутину», о которой она только что пробормотала. Для Луизы эта встреча была тревожным знаком – длинная рука ее тетки и ее тайных интересов протянулась к ней даже здесь, в, казалось бы, уединенном уголке дворца.
В покоях Франсуа:

Распоряжения Франсуа его камергеру раскрывали новый уровень его жизни. Подготовка ванны для «тайной гостьи» говорила не о распутстве, а о расчете. Расслабленная, доверчивая обстановка в приватных покоях была лучшим местом для извлечения информации от агента из мира demi-monde.
Жозеф де Лаварден, чья преданность принцу была простой и безоговорочной, как у верного пса, выпрямился при этих словах. Его лицо, обычно выражающее либо яростную готовность, либо простодушное обожание, стало серьезным.
– Монсеньор, – произнес он с тем прямым, лишенным лести достоинством, которое было в нем так неожиданно, – моя шпага, моя жизнь и мое слух принадлежат вам. Если моя тупая башка сможет быть полезна, чтобы понять слова ученого мужа, я буду стоять тут хоть до самого Страшного суда. Какая бы просьба у вас ни была, вам стоит лишь приказать.
В его ответе не было ни тени сомнения или лести. Для Лавардена служение принцу было высшим смыслом, и любая задача, доверенная ему, воспринималась как величайшая честь. Его присутствие во время финансового отчета было не просто формальностью; это была гарантия того, что любое решение, принятое Франсуа, будет немедленно и беспрекословно исполнено верным человеком, не обремененным сложными размышлениями, но наделенным абсолютной преданностью.
Луиза была наслышана об этом человеке от отца. Он не предостерегал её, но сказал что с некоторыми людьми стоило держать ухо в остро, имея их в друзьях.
- Не все. Есть те что ведут к забвению и смерти. - Сложив руки с книгой перед собой, Луиза чуть склонила голову. - Я просто шла к своей принцессе, к радости или нет... но путь пролегал здесь.
Наконец в покои Франсуа пришёл и мэтр Дюбуа, по нему было ещё видно что он с дороги, впрочем все земли принца, были неподалёку от Парижа. Перед самим герцогом лежали бумаги с подписями его земель на данный период герцогства Алонсон с небольшим городком, герцогство Эврё также с небольшим городком, герцогство Шато-Тьерри с богатым дворцом, где молодой человек провёл часть своего детства, герцогство Дрё, графство Перш с залежами железа и бронзы, и графства Мёлан и Мант, что располагались вверх по течению Сены, севернее Парижа, в виде небольших городков связывающих окрестные деревни рынками, по обеим сторонам реки.
— Итак, монмэтр, выявили ли вы дыры в моих доходах? — Принц улыбнулся чувствуя предвкушение.
В коридорах Лувра:

Слова Луизы о путях, ведущих к «забвению и смерти», заставили Козимо Руджери замереть. Его неподвижное лицо не дрогнуло, но в глубине его глаз, казалось, шевельнулась тень.
– Мудрое наблюдение для столь юной особы, – произнес он, и его безжизненный голос обрел едва уловимую колкость. – Действительно, одни пути ведут к свету, другие – в тень. Искусство в том, чтобы отличать одни от других… и помнить, что даже тень может служить своей цели. – Он медленно кивнул, и его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по ней в последний раз, прежде чем он бесшумно продолжил свой путь в сторону капеллы. Его уход оставил после себя ощущение холода и невысказанной угрозы. Он дал ей понять, что видит в ней не просто фрейлину, а игрока, выбирающего свой путь в темном лабиринте власти.
В покоях Франсуа:
Мэтр Жан-Пьер Дюбуа разложил на столе перед принцем несколько испещренных аккуратными колонками цифр листов. Его глаза горели профессиональным азартом охотника, нашедшего добычу.
– Ваше высочество, – начал он, и в его голосе звучала уверенность, – «дыры» – это слишком мягкое слово. То, что я обнаружил в ваших доменах, граничит с систематическим ограблением. – Он указал длинным пальцем на цифры. – В графстве Перч, где находятся железные рудники, доходы занижены почти на треть. Сборщики налогов заключают фиктивные контракты с подставными торговцами. В герцогстве Шато-Тьерри управляющий завышает расходы на содержание дворца и гарнизона, присваивая разницу. В остальных владениях картина схожая: мелкое, но постоянное воровство, приписки, неучтенные пошлины.
Он откинулся на спинку стула, глядя на Франсуа.
– Предварительные расчеты показывают, что при наведении порядка и назначении верных людей ваш ежегодный доход можно увеличить на сорок, если не на пятьдесят процентов. Речь идет о сумме, достаточной для содержания дополнительной роты солдат или финансирования… более масштабных проектов.
Отчет Дюбуа был не просто сухими цифрами. Это была карта к финансовой независимости и реальной власти. Каждое украденное экю, которое он вернул в казну Франсуа, было кирпичиком в фундаменте его будущих амбиций. Жозеф де Лаварден, стоявший на страже, возможно, не понимал всех тонкостей, но по серьезности лиц и по цифрам видел – его господин только что получил в свои руки новое, мощное оружие.
Этот разговор дал понять Луизе, что ей во что бы то ни стало, нужно было обрести этого человека как своего друга. Того, кто сможет направить её природные таланты в нужное русло. Этот человек знал слишком много и слишком обширно. А ещё он учил итальянскому Франсуа и это многое говорило о нём не просто как о человеке который видел будущее на несколько шагов вперёд. А как ту самую тень, которые ей хотелось подчинять. Проводив Руджери взглядом, Луиза продолжила своё движение и вошла в павильон принцессы, но не направилась к ней, а вернулась в свои покои, усаживаясь перед шахматной доской, разглядывая стоящие на ней фигурки.

[Sven]

В этот момент в своём кабинете Франсуа улыбнулся мэтру Дюбуа и перевёл взгляд на д'Лавардена.
— Вот видите, мой друг. С моих земель, скромных по сравнению с владениями герцога Анжуйского моего брата Генриха, я могу получать денег даже больше, чем он собирает с Анжера и Труа. — Он не стал перечислять все владения Генриха, вместо этого углубляясь в бумаги.
— Здесь от трёхсот пятидесяти, до четырёхсот тысяч ливров. Мэтр, этого хватит не только на ещё одну роту, но на добрых три полка. А если не сильно распаляться, то на один, но очень хорошо укомплектованный пехотный полк, для снабжения которого можно использовать Эвре и Дрё для снабжения провизией, а железо из Перше, для ковки оружия и доспехов. Вот, — он протянул мэтру приказ о формировании оружейной мануфактории — сударь, я бы хотел стать производителем мушкетов и сабель, для королевской армии. У меня есть для этого, всё необходимое но принцу как вы знаете не пристало организовывать дело. Не желаете ли вы поправить ваше финансовое положение, встав во главе моего дела, и получая за это свои честные тридцать процентов от дохода? Наша мануфактория работала бы и на продажу, и на наполнение моих личных арсеналов. Что скажете Дюбуа?
В покоях Луизы:
Шахматная доска была для Луизы не игрой, а моделью двора. Каждая фигура – реальный человек со своими амбициями и слабостями. Ее желание подчинить себе Козимо Руджери было стратегическим ходом высшего порядка. Он был не просто «тенью»; он был картографом невидимых течений, которые двигали людьми и событиями. Заручиться его расположением (или хотя бы нейтралитетом) значило получить доступ к тайным пружинам власти, которые были скрыты даже от королевы-матери. Ее размышления над шахматной доской были тихой подготовкой к тому, чтобы не просто стать фигурой на этой доске, а одной из тех, кто эти фигуры расставляет.
В покоях Франсуа:
Предложение Франсуа было гениально в своей дерзости. Он не просто возвращал украденное; он превращал свои земельные владения в самовоспроизводящийся источник военной и финансовой мощи. Создание оружейной мануфактуры под прикрытием имени мэтра Дюбуа решало сразу несколько задач: давало легальный предлог для накопления оружия, создавало независимый источник дохода и вовлекало в его орбиту умного и честного администратора.
Жан-Пьер Дюбуа замер, его прагматичный ум мгновенно взвешивал риски и выгоды. Тридцать процентов от потенциально огромного дохода – это была сумма, способная сделать его семью богатой на поколения вперед. Но это была и измена его академической карьере и погружение в самый омут придворных интриг.
– Ваше высочество, – медленно начал он, глядя на приказ, – вы предлагаете мне сменить тишину библиотек на грохот кузнечных молотов и… на шепот заговоров. – Он поднял взгляд на Франсуа, и в его глазах читалась не жадность, а расчет. – Это опасный путь. Но путь, ведущий к реальному влиянию, а не к пыльным фолиантам. – Он сделал паузу. – Я принимаю ваше предложение. Но с одним условием: полная бухгалтерская прозрачность только между нами. И ваша защита, если дела… примут дурной оборот.
Его согласие было не эмоциональным порывом, а контрактом. Франсуа получал не просто управляющего, а умного, осторожного партнера, чья преданность была обусловлена взаимной выгодой и безопасностью.
Жозеф де Лаварден, наблюдавший за этой сценой, возможно, не понимал всех финансовых сложностей, но видел главное: его господин только что заложил основу собственной, независимой силы. И для Лавардена это было лучшей новостью – ведь сила его принца была и его силой.
В покоях герцога д'Алонсон:
После разговора с Дюбуа, и заключив с ним контракт, с копией этого контракта принц крови Франсуа д'Валуа отправил мэтра действовать, в графстве Перш. Он исполнил этот ритуал открытия своего дела, с лёгкостью и сосредоточил всё внимание на сидящем в кабинете д'Лавардене.
— Итак, друг мой. Вы не только стали свидетелем нашего разговора с мэтром Дюбуа, я хотел чтобы вы знали, что я начинаю богатеть, благодаря собственным средствам, помощь мсте Контарини это временная мера, для обеспечения надлежащих предприятий. Но это не всё, я желаю сформировать новый Алансонский пехотный полк принца. — Он достал из шкафчика бумагу, и протянул её д'Лавардену посмотреть и прочесть. — Это патент на ваше имя, для набора полка, две тысячи двести двадцать семь человек, включая и солдат и офицеров, тысяча двести пикинеров и алебардьеров, и восемьсот мушкетеров, а во главе вы в чине полковника моего полка. Рекруты из Алонсона, Эврё, Дрё, офицеры шевалье с этих же земель. А база в полудне пути от Парижа в Манте, что скажете сударь возьмётесь за это дело?
В покоях принцессы Маргариты де Валуа:
Касаясь своей шахматной доски, Луиза мягко улыбнулась. Она была ещё довольно молодой, неопытной, но её тётушка, да и все вокруг видели в ней отзвук той угрозы, которую несла флорентийская дикарка. Пьер де Ронсар озвучил достаточно ужасную вещь, но довольно приятную. Луизе удалось коснуться тонких струн души Карла и позволить ему ощутить отсветы покоя и дружеской руки. И всё это перед предстоящей свадьбой Генриха Наваррского и Маргариты Валуа. До которой осталось чуть больше десяти дней. Ей удалось сделать невозможное, подружить этих двоих, пусть и без любви.
В покоях герцога д’Алонсон царила атмосфера уверенности и новых начинаний. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь свинцовые переплеты окон, падали на дубовый стол, уставленный бумагами и чернильными приборами. Воздух был наполнен запахом воска, старого пергамента и едва уловимым ароматом ладана, исходившим от маленькой курильницы в углу комнаты.
Жозеф Бонифас де Лабер, сеньор де Лаварден, принял пергамент из рук принца с почтительным, но твердым наклоном головы. Его глаза, обычно горящие безрассудной преданностью, в этот момент были сосредоточенны и ясны. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять шпаги, бережно развернули документ. Читая, он мысленно уже видел себя ведущим стройные шеренги солдат, слышал гул голосов и чеканный шаг. Гордость и благодарность разом вспыхнули в его груди.
— Ваше Высочество, — его голос, обычно громкий и резкий, теперь звучал сдержанно и почтительно, — это великая честь. Я не подведу. Из парней с наших земель мы выкуем стальную хватку, которая будет разжиматься только по вашему слову. Мант — прекрасное место. Полк будет готов встать между Парижем и любой угрозой вашему дому.
В углу комнаты, прислонившись к косяку двери, стоял Шарль де Бальзак, барон д’Антрагэ. Его тонкие губы тронула едва заметная, холодная улыбка. В глазах, скользнувших по сияющему лицу Лавардена, мелькнул расчетливый блеск. «Новый полк... Новые нити влияния, новые должности для продажи... И новый щит для нашего принца. И для меня», — пронеслось в его голове.
В солнечных покоях принцессы Маргариты царила иная, более напряженная атмосфера. Воздух был густ от запахов розовой воды, пудры и шелка. Принцесса Франции, полулежа на оттоманке, задумчиво перебирала жемчужное ожерелье. Ее взгляд был устремлен в окно, в сторону, где находились апартаменты ее будущего супруга. В ее позе читалась усталая покорность судьбе, смешанная с остатком надежды, которую ей подарила ее юная фрейлина.
Пьер де Ронсар, седовласый поэт, стоя у камина, делился своими наблюдениями с Жаном Боденом, чье серьезное лицо было озабочено государственными делами.
— Вы были правы, мадемуазель, — обратился Ронсар к Луизе, и в его голосе звучало неподдельное восхищение, смешанное с легким ужасом перед той тонкой игрой, свидетелем которой он стал. — Видеть человека в короне — дар редкий. Вчера вечером, после вашего танца, Его Величество был... почти спокоен. В его глазах я увидел отсвет той легкости, что была ему знакома в юности, до того как бремя короны придавило его плечи.
Жан Боден, оторвавшись от мыслей о суверенитете, кивнул, его цепкий ум оценил политическую ценность этого достижения.
— Мир в душе короля — это мир в королевстве, пусть и временный, — тихо заметил он. — Вы сумели дать ему несколько мгновений передышки от бремени власти. Такой дар бесценен накануне свадьбы, которая грозит стать новой смутой.
Сама Маргарита встретила слова поэта горьковатой улыбкой. Она взглянула на Луизу, и в ее глазах вспыхнула искра сестринской нежности и чего-то еще, похожего на зависть к той свободе, которой обладала ее фрейлина.
— Да, мой брат Карл нуждался в этом, — тихо произнесла она. — Спасибо, Луиза. Ты подарила ему немного тишины в его измученной душе. И, возможно, немного терпения... для меня.
За дверьми покоев, в коридоре, верный слуга Луизы Жан незаметно прислушивался к голосам, доносящимся из-за дубовых створок. Его лицо, обычно невозмутимое, было серьезно. Он понимал: хрупкое равновесие, достигнутое его госпожой, могло рухнуть в любой миг, и его бдительность была теперь важнее чем когда-либо.
Луиза не ожидала, что господа Ронсар и Боден придут к Маргарите, чтоб побеседовать и тут. Их внимание к её персоне делало ей честь, при этом Луиза понимала, что долгое обсуждение филосовских диспутов может наскучить принцессе.
- Месье, я всего лишь фрейлина. И моя задача делать так, чтоб королевская семья не ощущала себя в печали. Только лишь. - Улыбнувшись и вздохнув, Луиза всё же встала и подошла к обоим мужчинам, касаясь их предплечий. - А теперь давайте позволим её высочеству отдохнуть. Ваши диспуты утомили её, но я с радостью побеседую с вами пока провожаю вас обратно к библиотеке.

[Sven]

В этот миг, с поклоном встречая преданность д'Лавардена, нового полковника, для нового полка: Régiment d'infanterie du Prince d'Alençon, из двух тысяч двухсот двадцати семи солдат и офицеров, герцог д'Алонсон кивнул ему отпуская офицера исполнять его долг, и проводить рекрутский набор. После чего, он откинулся на спинку кресла и сделал жест своему виночерпию, паж быстро исполнил своё дело, и поднёс Его Высочеству бокал. Отпив вина, Франсуа сказал, обращаясь к своему Gentilhomme de la chambre Дома Герцога Алонсонского Жилю Бертраму д’Костель.
— Сегодня синьор дель Корильяно, приведёт ко мне гостью, надеюсь ванна в моей спальной подготовлена?
После чего он снова отпил вина и улыбнулся, предвосхищая разрядку после утренней дуэли, убийства Конде, и интересный разговор с дамой, которую выберет Эмилио из demi-monde.
В покоях принцессы Маргариты легкое прикосновение Луизы к предплечьям Ронсара и Бодена возымело мгновенный эффект. Поэт, чье лицо только что светилось воодушевлением, спохватился и бросил почтительный взгляд на принцессу, полулежащую на оттоманке.
«Mon Dieu, мы утомили её высочество своими спорами», — с внезапным укором подумал Ронсар, с изящным поклоном отступая к двери.
Жан Боден, всегда более сдержанный, кивнул с пониманием. Его аналитический ум уже оценил тактичный жест фрейлины: не прерывая беседу резко, она мягко направляла их, заботясь о покое своей госпожи.
— Вы тысячу раз правы, мадемуазель, — произнес Боден, его голос прозвучал тихо и почтительно. — Простите нашу неуместную горячность, Ваше Высочество. Мы забылись в пылу дискуссии.
Маргарита де Валуа ответила им усталой, но благодарной улыбкой. Ее взгляд, скользнув по Луизе, выражал безмолвную признательность. Облегчение, слабое, но заметное, разгладило морщинки у нее на лбу.
Пока Луиза провожала двух ученых мужей из покоев, верный Жан, стоявший в коридоре, встретил ее вопросительный взгляд почти незаметным кивком. Его тень бесшумно последовала за тремя фигурами, удалявшимися по коридору в сторону библиотеки, готовый в любой момент вмешаться или доложить.
В это же время в кабинете герцога д’Алонсона царила атмосфера напряженного ожидания. Воздух, только что наполненный суровым духом военных планов, начал медленно сгущаться, приобретая иные, более чувственные оттенки.
Жиль Бертрам д’Костель, услышав вопрос принца, склонился в почтительном поклоне. На его обычно невозмутимом лице промелькнула тень беспокойства, быстро смененная выражением служебного рвения.
— Ванна подготовлена по вашему указанию, Ваше Высочество, — ответил он ровным голосом, в котором, однако, угадывалась легкая скованность. — В покоях всё готово к приему... гостя. Синьор дель Корильяно уже сообщил, что будет к назначенному часу.
Из дальнего угла комнаты, где Шарль де Бальзак, барон д’Антрагэ, изучал резьбу на деревянной панели, донесся тихий, едва слышный смешок. Его глаза, холодные и насмешливые, встретились на мгновение с взглядом д’Костеля. В них читалось ясное понимание ситуации и циничное одобрение.
«Нашел способ снять напряжение после убийства кузена, — пронеслось в голове д’Антрагэ. — Прагматично. И куда практичнее, чем корчить из себя кающегося грешника. Эмилио, конечно, знает толк в таких... утешениях».
Паж, подавший вино, стоял неподвижно, уставившись в пол, стараясь не выдать ни единой эмоцией, что уловил суть разговора. Тишина в комнате стала густой, наполненной невысказанными мыслями и предвкушением ночи, обещавшей забытье после кровавого утра.
Выпроводив мужчин и отпустив их на улице, Луиза медленно шла рядом с ними.
- Месье Боден. Хотела узнать, были ли вы вчера в салоне где выступал Пьер де ла Рамэ. К сожалению у меня нет возможностей послушать его мысли. Двор готовиться к свадьбе, но я очень скучала по тем разговорам что вы сегодня подарили нам с Маргаритой. Во Флоренции мне нравилось беседовать с своими учителями. - Она шла по двору от павильона принцессы, прекрасно понимая, что за ней следят. И потому скромно держала руки перед собой, с чётками намотанными на ладонь. Создавая картину пасторали и благочестия.
В собственных просторных покоях герцог д'Алонсон кивнул своему старшему слуге. После чего, встал из-за стола. Он сложил руки на поясе, и подошёл к окну подводя итог к его дню: дуэль унесла жизнь Конде, как раньше месяц назад он заколол Генриха герцога де Гиза, и после ловко заручившись поддержкой Папы, ордена Иезуитов и народа Парижа, благодаря своим речам в Нотр-Дам-де-Пари. Но это не было специальным планом, по крайней мере относительно Конде, тот сам накликал беду своими письмами к лютеранским курфюрстам. Эркюль Франсуа взял на себя лишь роль, праведного королевского судьи, и избавив короля от напряжения суда, принудил Конде вызвать его на дуэль. Теперь, когда он покоился в часовне, готовясь к своим похоронам, Франсуа представлял какие слухи о нём будут идти при дворе и в свете. Дуэлянт, и дуэлянт опасный, убивший герцога де Гиза, принца Наварры д'Бурбона Конде, выбирающий себе противников под стать. Это было начало его новой жизни, жизни дуэлянта и "брави", фехтовальщика постигающего это ремесло как высокое искусство.
Впрочем интересы его сим не ограничивались, его рота шевалье "La Garde du Prince" во главе с капитан-лейтенантом д'Бюси, теперь будущий полк "Régiment d'infanterie du Prince d'Alençon" во главе с полковником д'Лаварденом, в купе с должностью Superintendant de la Foy, которую дал ему король, после смерти герцога д'Гиза. Всё это, отчасти спонтанные, отчасти спланированные ступени. Но скоро, должен был прийти ответ с королевским курьером, ответ от гранд-герцога Козимо I ди Медичи, на предложение брака между герцогом д'Алонсон, принцем крови и его младшей дочерью Луизой. Этот шаг, должен был стать ещё более монументальный, учитывая какое приданное он запросил, помимо денег. Он уже представлял себе безупречные флорентийские бомбарды, и кульверины от литейщиков Пизы, итальянские мастера артиллерии и осадного дела, всё это должно было сделать его подготовленным, к тому чего пока он был лишён, к должности полководца королевской армии, чтобы доказать и матушке и братьям, на что он способен. Развернувшись, он улыбнулся.
— До вечера, хочу послушать музыку. Пригласите моих музыкантов. — С этими словами, он перешёл в гостиную своих покоев, где разместился на комфортном ложе, в окружении подушек.

Прогулка по двору Лувра под руку с двумя выдающимися умами королевства привлекала немало взглядов. Луиза де Медичи, с ее скромно опущенными глазами и чётками в руках, представляла собой картину набожной и благовоспитанной девицы. Однако ее вопрос, заданный тихим, но уверенным голосом, выдавал в ней иной, пытливый ум.
Жан Боден, обычно погруженный в мысли о суверенитете и законах, был приятно удивлен. Его строгое лицо смягчилось.
— К сожалению, мадемуазель, вчерашние дебаты в Коллеже Франции прошли без моего участия, — ответил он, искренне сожалея. — Рамэ... его идеи о диалектике и логике Аристотеля будоражат умы, но вызывают и немало споров среди схоластов. Признаться, я бы с большим интересом выслушал ваше мнение, родившееся под сенью флорентийских садов. Ваши учителя, должно быть, были людьми выдающимися.
Пьер де Ронсар, шедший с другой стороны, меланхолично вздохнул, глядя на заходящее солнце.
— Ах, Флоренция... колыбель муз, — произнес он с легкой завистью в голосе. — Как же должны были сладко звучать для вашего слуха беседы о Петрарке и Данте на языке самого Боккаччо. При французском дворе, увы, поэзия всё чаще отступает перед сухой политикой. Ваше присутствие, мадемуазель, подобно свежему ветру с Апеннин.
В это время из-за колоннады за ними внимательно следила пара осторожных глаз. Один из людей кардинала Лотарингского, получивший приказ следить за «флорентийкой», делал пометки в маленьком блокноте, фиксируя ее общение с философами. «Беседует с Боденом о Рамэ... демонстрирует набожность... вызывает симпатию у Ронсара...»
В покоях герцога д’Алонсона царила переходная атмосфера — от дневных тревог к вечерним утехам. Воздух еще был наполнен эхом военных планов и дуэльной ярости, но уже начинал пропитываться ожиданием чувственных наслаждений.
Пажи и слуги, получив приказ, засуетились. Один побежал за музыкантами, другие поправляли подушки на ложе, зажигали дополнительные свечи в серебряных подсвечниках, дабы свет был мягким и льстивым.
Жиль Бертрам д’Костель, отдавая распоряжения, сохранял каменное лицо, но внутренне содрогался. «Дуэль с утра, а вечером — пир и женщины. Нервы у принца стальные, не иначе. Но долго ли выдержит такое сердце?»
Из соседнего кабинета доносился низкий смех Шарля д’Антрагэ. Он стоял у камина, попивая вино, и его циничный ум уже строил догадки, какую именно даму из demi-monde приведет Эмилио. «Надеюсь, она будет уметь не только раздевать, но и одевать свои мысли в красивые слова. Нашему принцу после такого дня потребуется и то, и другое», — размышлял он.
Вскоре из гостиной послышались первые, пробные аккорды лютни. Музыканты, стараясь угодить настроению хозяина, заиграли что-то легкое и куртуазное. Звуки музыки начали наполнять комнату, пытаясь вытеснить призраков убитого принца Конде и тревожные мысли о грядущем ответе из Флоренции. Для всех окружающих принц Франсуа выглядел как человек, наслаждающийся заслуженным отдыхом. Лишь самые проницательные могли угадать в этой расслабленной позе и требовании музыки напряженную работу ума, подводящего итоги и строящего новые, еще более грандиозные планы.
- О, месье. Думаю у нас будет достаточно времени, чтоб поговорить и о Данте, и о государстве Макиавелли... - Луиза улыбнулась. Сейчас, когда она более или менее освоилась при дворе Карла и совершила уже несколько необдуманных поступков которые в итоге привели к её внутреннему развитию. Она поняла, что скрывать себя под маской беспечной фрейлины, которая способна смешить своими выходками Маргариту, после королевской охоты и пира, теперь было неуместно. Слишком много умов уже затронуто, слишком сильно Луиза шевелила паутину планомерных событий, созданных самой королевой матерью, чьи планы она разрушила в очередной раз, сообщим Франсуа всё что знала через шпионаж Жана. И хотя Луиза знала, что за ней постоянно наблюдают, она ещё не до конца ощущала полную расстановку сил. - Но после свадьбы нашей принцессы и короля Наварры.
Мимо них прошла стайка служанок и слуха Луизы коснулось обсуждение того, что всего пару часов назад принесли тело четырёх мужчин, один из которых был принц Конде и их уже готовили к погребению. А от Франсуа, тем временем не было даже намёка на то, что он в порядке, кроме того что ей сообщил Генрих Анжуйский. Только то, что он жив, и то, что он был у короля. Проводив же мужчин до библиотеки, Луиза медленно направилась к скамейке, с которой когда-то сидела и наблюдала за павильоном Наваррского и тем, сколько раз его посетила мадам де Сов. Здесь, в тени дуба, она раскрыла небольшую книжку с сонетами на непонятном ей английском языке и просто смотрела туда, пытаясь уловить изменения вокруг.
Слушая музыку, весёлую и иногда нежную, Франсуа порой даже подпевал, наслаждаясь. Потом он приказал подать ему еды, и принялся плотно кушать. Когда же принц крови насытился, он захотел вздремнуть, и предвкушая ночь, он решил что это весьма не дурно. Уснуть. Жестом отсылая музыкантов, он решил на дневной сон разместиться здесь, позволяя слугам всё обустроить.
Тень старого дуба, под которым устроилась Луиза, была прохладной и густой, создавая иллюзию уединения. Однако в воздухе садов Лувра не могло быть и речи о настоящем уединении. Её слова, брошенные Бодену и Ронсару, были подхвачены чуткими ушами.
Жан Боден, прощаясь, кивнул с новым уважением. «Она упомянула Макиавелли... Не просто образованная девица, а мыслящая. Искушенная. После свадьбы... Интересно, что скрывается за этой оговоркой?» — его аналитический ум уже строил догадки, видя в Луизе не просто фрейлину, но потенциального собеседника, а может, и больше.
Пьер де Ронсар, умиротворенный ее словами о Данте, улыбался, глядя ей вслед. «В её душе живет поэзия, скрытая под маской придворной учтивости. После свадьбы... да, мы обязательно поговорим», — мысленно пообещал он себе, уже перебирая в памяти строки, которые могли бы тронуть сердце молодой итальянки.
В это время из-за густой живой изгороди за Луизой наблюдал другой человек. Не грубый лазутчик Гиза, а изящно одетый молодой дворянин, чьи движения были отточены и бесшумны. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по английской книге в ее руках. «Читает на английском? Или делает вид? Слишком много интереса к ней со стороны Бодена и Ронсара. Слишком много внимания от принца Франсуа. Королева-мать будет недовольна таким влиянием», — его пальцы привычным жестом поправили манжету, где был спрятан крошечный стилет.
Служанки, прошептавшие о телах, бросили на Луизу быстрые, полные суеверного страха взгляды. Для них она была частью того кровавого и высокомерного мира, который принес смерть принцу Конде. Одна из них, перекрестившись украдкой, прошептала другой: «Видишь? Сидит себе спокойно, а вон какие дела творятся из-за них, придворных...»
В гостиной герцога д’Алонсона царила неестественная, натянутая идиллия. Веселая музыка, доносившаяся от музыкантов, казалось, отскакивала от каменных стен, не в силах проникнуть вглубь. Музыканты, стараясь угодить, играли громче и оживленнее, но в их глазах читалась усталость и напряжение.
Слуги, подававшие яства, двигались на цыпочках, перешептываясь. Один из них, расставляя кубки, бросил взгляд на расслабленную фигуру принца. «Только что убил человека, а теперь ест с таким аппетитом, словно вернулся с соколиной охоты... У них, у принцев, нервы не из железа, а из хладной стали», — подумал он с суеверным трепетом.
Жиль Бертрам д’Костель, наблюдая, как его господин отсылает музыкантов и готовится ко сну, испытывал смешанные чувства. Облегчение от того, что принц жив и, кажется, невредим, смешивалось с глубокой тревогой. «Сон? Сейчас? После всего? Или это попытка убежать от призраков, которые настигнут его в темноте?» Он отдал тихие распоряжения слугам затемнить комнату и посторожить у дверей, запретив кому бы то ни было беспокоить Его Высочество.
Шарль д’Антрагэ, стоя в дверях и наблюдая за этой сценой, прикусил губу. Его циничный ум отказывался верить в безмятежность этого сна. «Он либо притворяется перед самим собой, либо готовится к ночи с такой же холодной расчетливостью, с какой шел на дуэль. Интересно, приснится ли ему окровавленное лицо Конде?» С этими мыслями он тихо удалился, оставляя принца наедине с его сном, пиром, устроенным для одного, и грядущей ночью, обещавшей забвение.
Находясь у всех на виду, Луиза не могла просто так поговорить с Жаном, но ей это было и не нужно. По крайней мере не в этот день, когда у принца прошла дуэль. Быть может завтра, когда первая волна шока уляжется. Луиза медленно встала и закрыла свою книжку, поднимая глаза и встречаясь с взглядом изящно одетым молодым дворянином, что наблюдал за ней. Хотя на деле, она едва ли его видела, просто смутное ощущение пристального взгляда заставил её насторожиться. Подхватывая край юбок, девушка медленно побрела дальше. Весь день прошёл в какой-то относительной спокойности, только шёпот и слухи разносимые слугами. Нахмурившись, Луиза даже немного топнула ногой и направилась в конюшню к своему Ируно.
В садах Лувра, под пристальными взглядами двора, каждый жест был на счету. Когда Луиза де Медичи поднялась со скамьи, ее движение было отмечено десятками глаз.

Молодой дворянин, наблюдавший за ней из-за изгороди, не дрогнул, встретившись с ее взглядом. Лишь тонкая улыбка тронула его губы, когда она, словно почувствовав незримое присутствие, насторожилась. Он не стал скрываться, лишь слегка склонил голову в почтительном, но исполненном скрытой угрозы поклоне. «Чутье у флорентийки острое, как у дикой кошки. Но кошки в клетке Лувра долго не живут», — пронеслось у него в голове, пока он бесшумно растворялся в тени аллеи, чтобы продолжить свой дозор.
Служанки, увидев, как Луиза с легким раздражением топнула ногой, перешептывались пуще прежнего.
—Видала? Совсем зазналась, — шипела одна, поправляя передник. — Из-за нее принц кровь пролил, а она дуется, как дитя.
—Тише, дура! — одергивала ее другая, бросая опасливый взгляд на удаляющуюся фигуру фрейлины. — Эта «дитя» с королем танцевала и с принцем Алансонским в тайные дела замешана. Таких не судят, от таких сторонятся.
В конюшне, куда направилась Луиза, воздух был густ от запахов сена, кожи и лошадиного пота. Жан, ее верный слуга, стоял в дальнем углу, чистя сбрую. Он видел, как вошла его госпожа, но не подал и вида, что узнает ее. Его взгляд, однако, стал внимательнее, а движения замедлились, улавливая малейшие изменения в ее осанке, в ритме шагов. Он заметил легкое напряжение в ее плечах — признак испытанного ею в саду дискомфорта. «Слишком много глаз. Нужно будет tonight, через конюхов, передать ей вести о новых передвижениях Колиньи», — мысленно решил он, продолжая свою неторопливую работу, идеальную маскировку для шпиона.

В покоях герцога д’Алонсона царила звенящая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего принца. Слуги, получив строгий приказ не беспокоить Его Высочество, стояли по стойке «смирно» у дверей, перешептываясь украдкой.
— Спит... — с суеверным страхом прошептал один из пажей, бросая взгляд на затененную дверь в гостиную. — Как младенец, после того как...
—Замолчи! — резко оборвал его старший слуга. — Твое дело — стоять и молчать. Принц заслужил свой покой.
Жиль Бертрам д’Костель прошелся по приемной, его лицо было маской служебного спокойствия, но пальцы нервно теребили край камзола. Он мысленно перебирал список дел: проверить караулы, удостовериться, что все распоряжения насчет нового полка переданы Лавардену, подготовить покои к вечернему... визиту. Последняя мысль заставляла его губы поджиматься с легким неодобрением.
В соседнем кабинете Шарль д’Антрагэ, оставшись наедине с графином вина, размышлял о том, какие именно слухи к утру поползут по Лувру. «Одни скажут, что он спит сном невинности. Другие — что его совесть чиста, ибо он совершил правый суд. Третьи... третьи будут шептаться, что его душа так очерствела, что даже убийство не лишает его аппетита и сна. Любая из этих версий нам на руку», — с удовлетворением заключил он, отпивая вина. Тишина вокруг спящего принца была обманчива; она была полна голосов тех, кто его боялся, ненавидел, или готовился использовать его возросшее влияние в своих целях.
Ируно встретил её привычным фырканьем узнавания. Мотнув головой и потянув её к своей госпоже, фризиец громко цокнул копытом. Луиза же просто протянула руку, чтоб погладить гладкий бок коня и коснуться его лбом. Сегодня она не собиралась сама им заниматься, хотя это и успокаивало её мысли. Луиза вместо этого просто начала заплетать его гриву в более аккуратные косы, чтоб они не путались в ночи.
Вечерело, и проснувшийся принц выпил воды и откушал остатки винограда, а после отправился в свои спальные покои. В скором времени, должен был прибыть уже и Эмилио. Франсуа подошёл к ванной, это добротная обитая досками ванная, с комфортными мягкими подкладками под водой. Отстраняя жестом руки пажей, он сказал.
— Я сам, вы свободны на сегодня. Идите. — Оставшись один, герцог д'Алонсон неспешно разделся убирая одежду свою в сундук, и уже полностью обнажённый проверив воду на теплоту, погрузился в ванну. В стороне за его головой стояла подготовленная кровать, со свежим бельём, слева было окно, он имел спальню довольно высоко, чтобы сюда мог кто-либо забраться. Справа была дверь парадная, ведущая к внутреннему коридору его покоев, а чуть дальше правее тайная дверь, тайный ход на случай если надо бежать. По углам стояли сундуки с утварью, на стенах висели гобелены со средневековыми сюжетами. Полы были устланы коврами. На стене впереди где был камин, над камином висел щит с гербом его главного титула, герцогства Алонсон, и стояла стойка с палашами, шпагами и пистолями, которые были заряжены, а рядом висели охотничьи горны. В этой обстановке, принц крови расслабился в ванной, потянувшись и чуть откинув голову назад. Он поигрывал серёжкой в своём ухе пальцами, когда услышал шорох из тайного прохода. "Должно быть Эмилио" подумал он.
В конюшне царил привычный полумрак, нарушаемый лишь мягким ржанием и перестуком копыт. Ируно, могучий фриз, блаженствовал под руками своей госпожи, покорно склонив голову, пока она заплетала его густую гриву. Жан, продолжая чистить сбрую в дальнем углу, украдкой следил за Луизой. Он отметил сосредоточенность, с которой она работала, и отсутствие обычной легкости в ее движениях. «Мысли её далеко. Ищет утешения в простом деле. Хороший знак — нервы крепкие, но и им нужна передышка», — с одобрением подумал старый слуга, мысленно намечая, как передаст ей собранные за день сведения.
Из-за стойла, расположенного напротив, за Луизой наблюдал молодой конюх, недавно нанятый управляющим. Его взгляд, полный подобострастного любопытства, скользнул по ее изящным рукам, занятым плетением кос. «Говорят, из-за неё принц Конде убит... А она тут, с лошадью возится, будто ничего и не случилось. У них, у знатных, сердца из камня», — с суеверным страхом размышлял он, торопливо возвращаясь к работе.
В покоях герцога д’Алонсона атмосфера была густой и томной. Воздух, напоенный ароматом теплой воды и кожей, висел неподвижно. Задумчивая фигура принца в ванне, освещенная трепещущим светом свечей, казалась воплощением расслабления, но напряжение не покидало эти стены.
За дверью, в приемной, двое пажей, отпущенные принцем, переглядывались с облегчением.
— Никогда не видел, чтобы он так... отрешенно выглядел, — прошептал младший, потирая руку, уставшую держать тяжелый кувшин.
— После того, что было утром, любое тело потребует покоя, — старший паж бросил осторожный взгляд на плотно закрытую дверь. — Даже принца крови. Считай, нам повезло, что он в настроении уединиться.
В соседнем кабинете Жиль Бертрам д’Костель, услышав, что принц отпустил прислугу, нахмурился. Беспокойство сковало его грудь. «Остался один, без охраны... В день, когда он совершил такое... Это безрассудство». Он сделал несколько шагов к двери в спальню, замер в нерешительности, но, вспомнив строгий приказ, лишь стиснул зубы и остался на своем посту, вслушиваясь в малейший звук из-за двери.
И этот звук послышался — легкий, почти призрачный шорох из-за панели стены, там, где был скрыт тайный ход. Д’Костель вздрогнул, его рука непроизвольно потянулась к эфесу шпаги. Но через мгновение он расслабился, поняв. «Эмилио. Конечно...» По коридору, ведущему к парадному входу в покои, донеслись сдержанные, но уверенные шаги. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась высокая, статная фигура синьора дель Корильяно. Его проницательный взгляд скользнул по комнате, оценивая обстановку, и на мгновение задержался на напряженном лице д’Костеля. Легкий, понимающий кивок был ему ответом. Маэстро фехтования был здесь, и его присутствие, пусть и с сомнительной целью, означало, что принц под защитой. По крайней мере, на эту ночь.
Когда же пальцы наконец закончили плести, Луиза погладила Ируно и направилась на выход из конюшен, лишь коротко взглянув на Жана и взглядом показала, что будет ждать его сегодня ночью у себя в комнате. Это едва ли могло быть замечено кем-то посторонним. Выходя же на свежий воздух и засмотревшись на крыши Лувра, она едва не упала, столкнувшись с Жаном-Антуаном д'Англере.
Лениво повернув голову в сторону шума, Франсуа приподнял брови.
— Эмилио, ты один? — Он развернулся в воде, чтобы осмотреть входящего итальянца.
В конюшне, в густых сумерках, Жан встретил взгляд своей госпожи. Его собственные глаза, обычно невозмутимые, на мгновение смягчились, отвечая на безмолвный приказ. Почти незаметный кивок, столь легкий, что его можно было принять за случайное движение головы, был его ответом. «Ночью. В её покоях. Значит, есть что-то важное, что нельзя доверить даже шепоту в конюшне», — мысленно отметил он, возвращаясь к чистке уздечки с удвоенным усердием, чтобы ни у кого не возникло вопросов.

Молодой конюх, наблюдавший за Луизой, увидел лишь, как она, закончив с лошадью, вышла, и чуть не столкнулась с кем-то у входа. Он не придал этому значения, списав на обычную суету вечернего Лувра.

Выходя из конюшни, Луиза де Медичи на мгновение застыла, глядя на багровеющее небо над островерхими крышами дворца. Это замешательство стало роковым — она буквально врезалась в твердую грудь человека, идущего навстречу.

Жан-Антуан д'Англере, один из молодых придворных, близких к герцогу Анжуйскому, отшатнулся с изящной, но быстрой реакцией. Его лицо, обычно бесстрастное, на миг исказилось досадой, но тут же сменилось учтивой, холодной маской.

— Мадемуазель де Медичи! Тысяча извинений, — его голос прозвучал ровно, но без тепла. Он окинул ее быстрым, оценивающим взглядом, отмечая легкое смятение и книгу в ее руке. «Флорентийка. Без присмотра. И явно не в себе. Интересно...» — Мысль промелькнула молниеносно. — Надеюсь, я не причинил вам вреда? Вы выглядите... рассеянной.
Он не предложил проводить ее, лишь слегка склонился, давая ей пройти.
В спальне герцога д’Алонсона вода в ванне мягко плеснулась, когда Франсуа повернулся на звук. Свечи, отражаясь в влажной поверхности его кожи, отбрасывали подвижные блики на стены, увешанные гобеленами.
Из тайного прохода, скрытого за одной из таких драпировок, вышел не Эмилио. Первой появилась женщина. Высокая, с темными волосами, уложенными в слегка небрежную, но искусную прическу, и с смелыми, уверенными глазами. Её платье, хоть и не кричаще богатое, было из тонкой ткани и сидело на ней безупречно. За ней последовал и сам синьор дель Корильяно. На лице маэстро фехтования играла легкая, довольная улыбка.
— Один? Нет, Ваше Высочество, — его голос прозвучал в полумраке комнаты бархатисто и чуть насмешливо. — Позвольте представить вам мадемуазель Изабеллу. Она из Неаполя, и, уверяю вас, её искусство обращения со... шпагой, не уступает её умению вести беседу о Петрарке.
Женщина, Изабелла, склонилась в глубоком, но исполненном собственного достоинства реверансе. Её взгляд, прямой и оценивающий, встретился с взглядом принца без тени робости. В её улыбке была загадка, обещавшая не только телесные утехи, но и пиру для ума, уставшего от интриг и крови.
Ей пришлось приложить достаточно усилий, чтоб не упасть. Она прижала к груди книгу, и чуть настороженно посмотрела на мужчину, окинув его взором с головы до ног.
- О... месье д'Англере. Это вы меня простите. Моя вина, нужно смотреть перед собой, когда переступаешь порог в длинных юбках. - Коротко присев в реверансе, она чуть улыбнулась. Ей прекрасно было известно кто этот человек и чей он друг. Но в сегодняшней ситуации такая встреча была либо случайной, либо не особо. - Всё хорошо, не переживайте.
Луиза снова улыбнулась и прошла мимо, чуть задев его юбками.
- Приятного вечера, месье.
Улыбнувшись, Франсуа указал даме на табурет, что стоял рядом с его ванной вплотную прилегая к последней.
— Вы только что спасли своим присутствием нашего обаятельного Эмилио, от моей обиды. Кстати я беру уроки итальянского несколько лет. E oggi sono felice di vedervi nel mio ufficio. — Его итальянский всё же был с некоторым смягчающим французским акцентом. Он разложил руки по краям ванны.
— Расскажите мне о вашей родине, мадемуазель. — Это было конечно не любопытство, а скорее заброс темы, чтобы дама могла как можно скорее собраться и начать с беседы.
Столкновение с Жаном-Антуаном д'Англере было подобно внезапному дуновению холодного ветра в летний вечер. Его извинения, отточенные и безупречные, скользили по поверхности, не затрагивая сути. Взгляд, которым он окинул Луизу, был быстрым и аналитическим, словно он составлял опись её состояния.

— Ваша снисходительность делает вам честь, мадемуазель, — ответил он, его губы тронула та же учтивая, безжизненная улыбка. — Длинные юбки — коварные спутницы в коридорах Лувра. Позвольте пожелать и вам приятного вечера.

Когда Луиза прошла мимо, касаясь его платьем, он не шелохнулся, но его глаза, холодные и внимательные, проводили её, пока она не скрылась из виду. «Испуганная? Нет. Смущенная? Возможно. Но в глазах — вызов. Интересно, что она делала в конюшне в одиночестве?» — мысленно отметил он, прежде чем продолжить свой путь, чтобы донести до ушей герцога Анжуйского о новой, пусть и мимолетной, встрече с флорентийкой.

---

В покоях герцога д’Алонсона появление неаполитанки Изабеллы разрядило атмосферу, наполнив её новыми, чувственными нотами. Услышав итальянскую фразу принца, её глаза, тёмные и выразительные, блеснули искоркой живого интереса, смешанного с лёгкой насмешкой.

— «Sua Altezza ha un accento delizioso», — ответила она голосом, в котором звенел, как струна, её родной язык, и прозвучала сладкая, как южный ветер, лесть. — «È la Francia che rende la sua pronuncia così... seducente». [«У Вашего Высочества восхитительный акцент. Это Франция делает ваше произношение таким... соблазнительным»].
Она приблизилась к табурету с грациозной неспешностью, позволяя взгляду принца оценить её походку. Присев, она не стала робко отводить глаза, а напротив, встретила его взгляд.
— О Неаполе? — её губы тронула загадочная улыбка. — «È una città che поёт, Ваше Высочество, даже когда плачет. Она научила меня, что страсть и меланхолия — две струны одной и той же лютни. Но, — она сделала легкий, игривый жест рукой, — разве не скучно говорить о далёком городе, когда в Париже... кипят такие страсти?»
Эмилио дель Корильяно, прислонившись к косяку двери, наблюдал за сценой с довольным видом знатока. Его взгляд скользнул с уверенной Изабеллы на расслабленную фигуру принца в воде. «Попала в точку. Не лебезит, не пугается, а ведет свою игру. Именно то, что нужно его уму после такого дня — вызов и отвлечение», — с удовлетворением подумал он, готовый в любой момент тактично удалиться и оставить их наедине.
Луиза старалась не бежать, но всё равно подхватывая свои юбки, она делала шаги чуть быстрее чем можно было в её положении. За сегодняшний день её окружала лишь волна взглядов, слухов и холодного расчёта других глаз. И она прекрасно понимала своё положение. Фрейлина принцессы, которая раньше только и делала что дурачилась, теперь даже инкогнито не покидала Лувр. Девушка которая за полмесяца сделала себя едва ли не центральной фигурой на шахматной доске. Только за несколько прошедший недель погибли ярый фанатик де Гиз, и не менее яростный еретик Конде. Ей нужно было быть осторожнее, тише... аккуратней. Но это лишь больше вызывало подозрения. А потому, она применила свой любимый приём. Дурачливость. Она немного пробежалась, едва не потеряв туфельку, с лукавством в глазах проводила двух пажей и пожелала приятного вечера страже у парадных дверей павильона Маргариты. Оказываясь в покоях своей принцессы, она опустилась перед ней на колени.
- Я помолилась за грешную душу принца Конде. Надеюсь бог простит его.
В покоях герцога д'Алансон, Франсуа кивнул.
— И не говорите, ещё утром я убил принца Анри д'Бурбона Конде, внутри теперь меня немного разрывает, это оказалось чуть легче чем я ожидал. Чем был поединок с Генрихом герцогом д'Гиз. Теперь я понял, что могу убивать легко, играючи. Только отчего-то это не доставляет какой-то радости, скорее что-то замолкло в груди. Изабелла умеете ли вы пробуждать нечто, что поможет мне смыть сегодняшнюю кровь?
Его рука поймала её руку, герцог легонько сжал её ладонь.
Проходы Лувра в этот час были полны теней и шепотов. Луиза де Медичи, ускорив шаг, действительно привлекла внимание. Два пажа, которых она обогнала, перешептывались, глядя ей вслед.

— Смотри-ка, флорентийка несется, будто за ней гонятся, — фыркнул один.
— А за ней, может, и гонятся, — таинственно ответил второй. — После того, как она с принцем Алансонским да с покойным Конде в делах замешана... Не позавидуешь ей.

Стража у дверей павильона Маргариты, привыкшая к выходкам фрейлин, лишь каменела при её лукавом пожелании доброго вечера. Один из гвардейцев, стоило ей скрыться за дверью, многозначительно поднял бровь. «Играет в дурочку. Но глаза умные, слишком умные для этой роли».

В покоях принцессы Маргариты царила тихая, напряженная атмосфера. Сама Марго, бледная и утомленная предстоящей свадьбой, сидела у окна. Увидев Луизу, бросающуюся перед ней на колени, она вздрогнула. В её глазах вспыхнула смесь удивления, усталой нежности и тревоги.

— Луиза... встань, прошу тебя, — её голос прозвучал устало. Она протянула руку, чтобы поднять фрейлину. — Молитва... да, это благочестиво. Но не тебе каяться в грехах других. Ты и так сделала больше, чем должна. Слишком больше.

Рядом стояли другие фрейлины. Одна из них, верная и преданная Марго, смотрела на Луизу с плохо скрываемым беспокойством. Другая, более легкомысленная, едва сдерживала зевок, считая всю эту сцену излишне драматичной.
В спальне герцога д’Алонсона слова принца повисли в воздухе, тяжелые и откровенные. Изабелла не отняла свою руку. Её пальцы, наоборот, мягко ответили на его пожатие. Её взгляд, до этого игривый и соблазняющий, стал серьезнее, глубже.
— «Sangue...» — прошептала она, и в её голосе прозвучала не театральная жалость, а понимание, которого Франсуа, возможно, не ожидал. — Кровь не смывается, Ваше Высочество. Её можно только... превозмочь. Заставить её петь не песнь смерти, а гимн жизни.
Она медленно, не отпуская его руки, поднялась с табурета и склонилась над ванной, её тёмные волосы почти касались его плеча.
— Я не колдунья, чтобы пробуждать уснувшее. Но я из Неаполя, — её губы вновь тронула улыбка, но теперь в ней была горьковатая мудрость. — Мы рождаемся в тени Везувия и учимся целоваться на могилах. Я могу научить вас... забывать. Не навсегда. Только на одну ночь. А утром... утром вы снова станете принцем. Но, возможно, чуть более живым.
Эмилио дель Корильяно, наблюдая за этой сценой, тихо отступил к тайной двери. Его работа была сделана. Он нашел не просто красивую женщину, а ту, что могла понять глубину раны, нанесенной не шпагой, а самим фактом убийства. Он скрылся в потайном проходе, оставив принца наедине с неаполитанским лекарством от призраков.
- Вас... что-то тревожит? Слухи? Я сегодня не могла от делаться от посторонних глаз. - Она встала и прошлась до окна. Смотря во двор. Её пальцы перебирали кружева на вороте. - И ещё я видела сегодня месье Руджери. Я думала... он уехал.
Маэстро Эмилио ушёл как раз вовремя, ибо Франсуа встал во весь рост, поднимаясь из ванной обнажённый, он набросил себе на плечи ткань полотенце и спустившись и на ковёр обошёл Изабеллу, а потом ощущая накатывающее возбуждение, проговорил.
— Покажите мне мадемуазель, как это сделать — Он сократил между ними дистанцию, приближаясь. Это было не первое его убийство, но оно было особым. Если Генрих де Гиз, сам вызвался с ним драться, и тогда Франсуа был слаб, а де Гиз силён, и это скорее был акт самозащиты, то тут... Тут Франсуа сам спланировал, спровоцировал, и наконец убил без особых усилий своего кузена, из династии Бурбонов. Не то чтобы Конде был слаб в фехтовании, отнюдь но Франсуа пересёк черту, став циничным брави, и ловко манипулируя гневом соперника убил. Это было совсем другое, только теперь Франсуа понимал разницу. И чем он глубже это осознавал, тем с большей и неистовой страстью теперь, впился губами в Изабеллу, вначале в её уста, а после шею, руками поднимая все её платья и увлекая в постель, коя была тут в шаге от них.
В покоях принцессы Маргариты воздух казался густым от невысказанных мыслей. Вопрос Луизы, брошенный в тишину, заставил Маргариту встрепенуться. Её взгляд, до этого рассеянно скользивший по саду, резко обострился.
— Руджери? — её голос прозвучал резче, чем она планировала. Она отвернулась от окна, и в её глазах читалась тревога, смешанная с досадой. — Нет, он не уехал. Этот человек появляется и исчезает, как призрак, когда это нужно моей матери. Его присутствие здесь, сейчас... — Она не договорила, но её сжавшиеся пальцы выдавали беспокойство. Одна из фрейлин, сидевшая за пяльцами, подняла глаза, поймав взгляд другой. Безмолвный обмен взглядами красноречиво говорил о том, что имя Козимо Руджери вызывало у них суеверный страх.
Сама Марго, отойдя от окна, села в кресло, её плечи ссутулились под невидимой тяжестью.
— Посторонние глаза... — она тихо повторила за Луизой. — Они повсюду, моя дорогая. И чем больше ты пытаешься их избежать, тем пристальнее они всматриваются. Иногда... иногда лучше всего прятаться на самом виду. — Её совет прозвучал устало, словно отголосок горького собственного опыта.
В спальне герцога д’Алонсона разыгрывалась иная драма — драма плоти, пытающейся заглушить голос совести и холодный расчет разума.
Когда Франсуа поднялся из воды, его обнаженная фигура, освещенная дрожащим светом свечей, была воплощением первобытной силы и уязвимости одновременно. Изабелла не отпрянула. Её взгляд, встретивший его, был лишен стыдливости, но в нем читалось понимание той бури, что бушевала в нем.
— «Mostrami pure, Altezza», — прошептала она в ответ на его требование, и в её голосе не было страха, лишь вызов и готовность. [«Покажите же мне, Ваше Высочество»].
Его яростные поцелуи она приняла не как пассивная жертва, а как равная участница. Её пальцы вцепились в его влажные волосы, затем скользнули по его спине, отвечая на его грубость собственной страстью. Когда он, поднимая её платья, поволок её к постели, её сдержанный смешок прозвучал ему в ухо — звук дикий и освобождающий.
Они рухнули на шелковые простыни, и в этот миг ритуал забытья начался. Для Изабеллы это была работа, но работа, требующая полной отдачи. Она видела в нем не просто принца, а раненого зверя, и её прикосновения, её ответные укусы и шепотки на родном языке были причудливой смесью утешения и соучастия. Она давала ему не просто плотское наслаждение, а разрешение на время перестать быть тем, кем он стал — расчетливым убийцей, принцем крови, носителем тяжелой короны амбиций. В сплетении тел на залитой лунным светом кровати он искал не просто наслаждения, а доказательства того, что он еще жив, что что-то в нем еще может чувствовать, пусть даже и такую примитивную, животную страсть.
В эту ночь, Луиза засыпала с странной холодной мыслью. Свернувшись одиноким клубочком в своей кровати, она смотрела на шахматную доску лежащую на столе. И отсюда эта доска казалась чем-то неправильным. Словно фигурки на ней были зловещими тенями о которых говорил Руджери. И забывшись тихим сном, Луиза старалась не думать о плохом. Скоро свадьба и это было важнее всех тревог. Тихо зашуршала дверь, пропуская невидимую тень Жана. Приподнявшись на локте, девушка посмотрела на него и снова легла.
- За мной следят. Не так как раньше. Более... нагло. А тебе есть что мне рассказать?
В это же время, в постели герцога д'Алансон разыгрывалась буря страстей. Платье Изабеллы имело ряд особенностей, позволявших его снять быстрее, чем обычные платья, и это было весьма кстати. Прильнув к её шее, Франсуа продолжал свой танец страсти с пылом, но после слегка замедлился и взглянул на неё. Он ничего не говорил, лишь тепло улыбнулся, и завершил её разоблачения, и уже обнажённую покрыл собой, начав свой ритмичный танец вожделения вновь, с новой силой, и новыми всплесками возбуждения. Его руки бродили по её телу, пальцы рук сплетались с её, а когда он достигнул апогея своего возбуждения, тело принца сильно напрягло, а спина чуть выгнулась, и с его губ сорвался стон удовлетворения. После которого, он лёг в стороне подложив руку под голову, и восстанавливая дыхание. У него действительно получилось позабыть ту липкую неприятную тягость осознания себя хладнокровным убийцей, и огонёк жизни действительно горел сейчас в его пламенеющей страстью душе.
В покоях Луизы царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь трепетом пламени единственной свечи. Тень, скользнувшая в комнату, была не призраком, а плотской реальностью. Жан закрыл за собой дверь беззвучным движением, его лицо в полумраке казалось высеченным из старого дерева.
Услышав вопрос госпожи, он не сразу ответил, его взгляд скользнул к щели под дверью, прислушиваясь.
— Следят, госпожа, — его голос был беззвучным шепотом, едва различимым даже в тишине. — И не из одной конюшни. Люди кардинала Лотарингского стали наглее, это верно. Но сегодня к ним добавился и щеголь из свиты герцога Анжуйского, д'Англере. Он задавал вопросы конюхам о ваших привычках.
Он сделал паузу, давая ей впитать информацию.
— А рассказать есть, — продолжил он так же тихо. — Колиньи встревожен больше обычного. После гибели Конде он отправил двух новых гонцов. Один — в Ла-Рошель, другой — к немецким князьям, но уже другими тропами. И... — Жан замолчал на мгновение, — ваша догадка насчет Руджери верна. Он не уезжал. Сегодня он принял у себя человека из канцелярии Тосканы. Беседа была краткой, но, судя по выражению лица гонца, новости из Флоренции... ожидаемы.
Он отступил обратно в тень, его фигура начала растворяться в темноте.
— Будьте осторожнее, мадемуазель. Шахматная доска меняется, и фигуры на ней становятся всё опаснее.
В опочивальне герцога д'Алансона буря утихла, сменившись звенящей, наполненной тишиной. Воздух был тяжел от запахов страсти, пота и угасающих восковых свечей.
Изабелла лежала на спине, её темные волосы растрепались по шелковым подушкам. Грудь её мерно поднималась, на коже поблескивала испарина. Она не смотрела на принца, её взгляд был устремлен в бархатный полог кровати, но на её губах играла неясная, задумчивая улыбка. Она чувствовала не только физическое удовлетворение, но и тихую, профессиональную гордость. Ей удалось — пусть на час — отвлечь могущественного принца от демонов, грызущих его душу.
За стенами комнаты, в приемной, Жиль Бертрам д’Костель, стоявший на своем посту, услышав затихшие звуки, наконец расслабил плечи. Глубокое облегчение отразилось на его лице. «Спит... или просто отдыхает. Слава Богу. Тело и разум требуют покоя после такого дня». Он мотнул головой младшему пажу, шепотом приказав тому принести на рассвете свежей воды и вина, дабы Его Высочество мог восстановить силы.
А в соседнем кабинете, куда вернулся Шарль д’Антрагэ, царило иное настроение. Зная, чем занят принц, он с циничным удовлетворением допивал свое вино. «Лучше тратить силы в постели с неаполитанкой, чем метаться в ночи, терзаемый призраками. Страсть — отличное лекарство от рефлексии. Завтра он проснется с ясной головой и готовый к новым играм». Он мысленно отмечал про себя, что услуги синьора дель Корильяно стоили каждого ливра, и что эту связь стоит поддерживать и впредь.
Услышав про Колиньи, Луиза резко встала с кровати.
- Эти... гугеноты никак не угомоняться... Найди людей, чтоб перехватить эти письма, они не должны попасть ни в чьи руки. Только в мои. - Она встала и подошла к Жану достаточно близко чтоб её шёпот мог слышать только он. - Что до любимчиков Анжу... пусть спрашивают. Если спросят тебя, говори. Что я очень люблю своего Ируно. Я устала сидеть сложа руки. И если тётушка решила играть, я тоже Медичи. И я тоже умею это делать.
В своих покоях, упоённый удовлетворением плоти, Франсуа тихо заснул, что говорило об окончании работы Изабеллы, в эту ночь. Снаружи её уже дожидался Эмилио, в задачи которого конечно же входило, не только тайком привести куртизанку, но и столь же незаметно вывести её. Не то чтобы это было что-то преступное, но после эдикта Блуа 1560 года, лучше было бы обойтись без лишних скандалов.
В покоях Луизы воцарилась ледяная тишина, нарушаемая лишь яростным шепотом молодой Медичи. Её внезапный подъем с кровати был резок, как выпад кинжала. Жан, обычно невозмутимый, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он видел, как её глаза, всего мгновение назад затуманенные сном, теперь горели холодным стальным огнем.
— Будет исполнено, мадемуазель, — его ответный шепот был так же тих, но в нем впервые зазвучала не просто преданность, а готовность к бою. — Письма будут вашими. У меня есть человек среди слуг адмирала. Ненадежный, но жадный. Он не устоит.
Когда она подошла ближе, заявляя о своей крови, его старые, видавшие виды глаза встретили её взгляд с новым, безмолвным уважением. «Наконец-то змеиное жало показалось из-за цветка», — промелькнуло у него в голове.
— Про Ируно... передам, — кивнул он, уже мысленно составляя список надежных людей, которые могли бы незаметно перехватить гонцов Колиньи. Он отступил назад, и его тень снова растворилась в темноте, оставив Луизу одну в комнате, наполненной теперь не страхом, а решимостью пойти ва-банк.
В опочивальне герцога д'Алансон царил мирный покой. Ровное дыхание спящего Франсуа было единственным звуком. Изабелла, уже одетая в свое изящное, быстро застегивающееся платье, стояла у кровати, глядя на его расслабленное лицо. Удовлетворение от хорошо выполненной работы светилось в её глазах. Она мягко поправила сбитую простыню у его плеча, её жест был почти материнским.

[Sven]

Тихо выскользнув в приемную, она встретила понимающий кивок Эмилио дель Корильяно. Маэстро фехтования, прислонившись к стене, был воплощением спокойной эффективности.
— «Ha dormire», — тихо сообщила она ему, и в её голосе звучала профессиональная гордость. [«Уснул»].
Эмилио ответил ей легкой улыбкой.
— «Bene. Il suo debito con te è saldato», — так же тихо парировал он, жестом указывая на потайную панель. [«Хорошо. Его долг перед тобой оплачен»].
Их уход был беззвучным, как падение пера. В приемной Жиль Бертрам д’Костель, видя, что дверь из спальни приоткрылась и снова закрылась, с облегчением перевел дух. Он не видел, кто вышел, но понимал — ночная буря миновала. Он молился, чтобы утренний рассвет принес его господину не только ясность ума, но и хоть каплю душевного покоя. А пока что тишина в покоях принца была самым ценным трофеем этой долгой и кровавой ночи.
Утро ворвалось к ней в комнату с шелестом голубиных крыльев. И гулом просыпающегося Лувра. Все собирались на мессу, а она едва только проснулась и с грохотом скатилась с кровати. Вызвав камеристку и вместе с ней быстро приведя себя в порядок, Луиза кратко взглянула на своё отражение. Волны волос, непослушных, были уложены пол сеточку-чепец, платье изумрудного цвета с длинными рукавами сквозь которые проглядывались пышные воланы нижней рубашки, украшений жемчугом. Намотав четки на ладонь, Луиза выбежала в коридор, а после степенно вышла из дверей на улицу и направилась к капелле. По пути её догнала камеристка отдавая забытый молитвослов.
Этим утром, принц вышел из своих покоев в спокойном, умиротворённом состоянии. На нём были чёрные шоссы, а комплект из буффонов и колета, был сочетанием из чёрной основы, с шёлковыми тёмно синими полосами. Берет из синего бархата, с чёрным пером, дополнял образ, как и короткая мантия, с висящими рукавами, чуть более тёмного оттенка синего. Весь комплект оторочен серебряной нитью, это не скудный наряд как у гугенотов, но и не кричаще яркий, говорящий о благородстве, и принадлежности к королевскому дому. На груди широкая рыцарская цепь, с щитками на которых гербы его многочисленных владений. В руках чётки и томик Exercitia Spiritualia. В сопровождении пажей своих, и господ своей свиты (кроме д'Лавардена отбывшего собирать полк пехоты) принц крови, шествовал к капелле Лувра на святую мессу, по дороге к нему присоединился отец Гастон, граф д'Фуа и они шли уже вместе пока не пришли. Место Франсуа как члена королевской семьи и королевского совета, было в первом ряду, вместе с королевой-матерью и королём с его королевой.
Утренний Лувр просыпался, как огромный зверь, наполняясь гулом голосов, звоном шпор и шелестом шелка. Бег Луизы де Медичи по коридорам не остался незамеченным. Камеристка, запыхавшаяся за ней с молитвословом, получила от проходившего мимо церемониймейстера строгий взгляд, который говорил яснее слов: «Фрейлина принцессы должна являться на мессу с подобающим достоинством, а не как испуганная крольчиха».
Сама Луиза, появившись у дверей капеллы, вызвала шепотки и взгляды. Её изумрудное платье, несмотря на спешку, сидело безупречно, а жемчуг оттенял бледность её лица, на котором читалась смесь смущения от опоздания и привычной теперь настороженности. Генрих, герцог Анжуйский, уже занявший свое место, бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд. Его губы тронула едва заметная усмешка. «Позволяет себе опаздывать. Либо наглеет, либо у неё были иные, ночные дела...»
Появление же герцога д’Алансонского было событием. Его спокойная, умиротворенная поступь резко контрастировала с образом взволнованного, амбициозного юнца или яростного дуэлянта, каким он был накануне. Тихое перешептывание пробежало по залу: «Смотрите-ка, Алансон... словно после исповеди у духовника, а не после убийства принца Конде».
Король Карл IX, уже сидевший на своем месте, заметив брата, слегка кивнул. В его усталых глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение — видимо, Франсуа сумел донести до него версию событий, которая не требовала немедленных репрессий. Королева-мать, Екатерина Медичи, в своем траурном черном, повернула к нему голову. Её взгляд, тяжелый и нечитаемый, скользнул по его лицу, по книге духовных упражнений в его руках, по всей этой картине смирения и благочестия. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но в глубине её глаз что-то шевельнулось — холодный расчет, переоценка фигуры на шахматной доске.

Священник, начавший мессу, возгласил первые слова, и в капелле воцарилась формальная тишина. Но под сводами всё ещё витал призрак вчерашней смерти, а молитвы многих присутствующих были посвящены не столько Богу, сколько тревожным мыслям о том, что ждет Францию и их самих после того, как отзвучат последние «аминь». Для Луизы и Франсуа эта месса была лишь передышкой, коротким затишьем перед новыми ходами в опасной игре, ставки в которой росли с каждым днем.
Благочестие и смирение. И если с первым было всё понятно и Луиза готова была демонстрировать его почти постоянно, то второе было лишь напускной вуалью, делающей маску ещё менее проницаемой. Когда последние слова под сводами капеллы прозвучали, девушка перекрестилась и не спешила вставать с своего места, словно продолжая молиться. Однако когда мимо проходил Франсуа, она чуть приоткрыла глаза, бросив на него внимательный взгляд человека, оценивающего состояние духа и того что было на уме. Лишь когда все покинули капеллу, она встала и медленно вышла, придерживая одной рукой и томик молитвослова и свои юбки. Двор дышал по новому, чуть легче чем вчера, но Луиза всё равно была готова к любому словесному удару.
Снаружи капеллы её ждал Франсуа, пока его свита стояла в сторонке, он проговорил.
— Мадемуазель. — Его взгляд упал на книгу в её руке, потом на свою книгу, и он улыбнулся. Склонив голову он сказал.
— Мне доложили, что сегодня прибывает курьер из Флоренции. Король объявит нам волю вашего отца.
Выйдя из прохладного полумрака капеллы в утреннее солнце внутреннего двора Лувра, Луиза де Медичи ощутила на себе десятки взглядов. Многие придворные задерживались неподалеку, делая вид, что ведут беседы, но на деле наблюдая за развитием событий.
Фигура герцога д’Алансонского, ожидавшего её, стала мгновенным центром притяжения. Шарль д’Антрагэ, стоявший чуть поодаль со своими привычно сложенными на груди руками, наблюдал за сценой с холодным интересом. Его ум уже анализировал каждую деталь: позу принца, выражение лица фрейлины, реакцию окружающих. «Публичное ожидание... Смелый ход. Он не скрывает своего интереса. Или пытается создать видимость, что всё решено?»
Бернардо Контарини, напротив, выглядел слегка встревоженным. Он переминался с ноги на ногу, его взгляд беспокойно скользил по лицам придворных. «Слишком много внимания. Слишком рано. Если великий герцог откажет, это будет публичным унижением для Франсуа... и для неё», — думал он, чувствуя, как под его богатым камзолом проступает холодный пот.
Генрих, герцог Анжуйский, проходя мимо с небольшой свитой, замедлил шаг. Его глаза, острые и насмешливые, встретились на мгновение со взглядом младшего брата, а затем скользнули по Луизе. Лёгкая, язвительная улыбна тронула его губы. Он ничего не сказал, но его уход был исполненного красноречивого молчания, говорившего: «Посмотрим, надолго ли хватит этой идиллии».
Сам Франсуа, произнося свои слова, казался спокойным, почти отрешённым. Но те, кто знал его лучше — как отец Гастон, стоявший неподалеку со сложенными на груди руками и внимательным взглядом, — могли уловить едва заметное напряжение в линии его плеч. Это была не нервозность, а собранность хищника перед решающим прыжком. Его слова о курьере и воле герцога Тосканского были брошены не в пустоту, а в намеренно созданную тишину, становясь публичным заявлением о своих намерениях. Весь двор теперь в напряжении ждал прибытия флорентийского гонца, и предстоящее объявление короля обещало стать новой искрой в пороховой бочке Лувра.
Увидев что её ожидают, Луиза вышла так, словно у неё на голове была маленькая корона. Сложив руки перед собой, удерживая чётки и молитвослов, девушка присела в реверансе. Не то, чтоб она не знала уже эту весть, которую в ночи ей принёс Жан. Про человека из канцелярии Тосканы, что посетил накануне Козимо Руджери. Но её губы не озарились улыбкой, лишь в глазах сверкнула сдержанная искра лукавства и уголки губ чуть дрогнули.
- Вчера вы не прислали мне даже взгляда, оставив довольствоваться слухами. - Она прошла чуть вперёд, поравнявшись с принцем и чуть склонив голову, предлагая ему прогуляться. - Но сегодняшняя весть скрашивает это вчерашнее ожидание.
Её изумрудное платье тихо шумело при каждом шаге, сдержанного охотника, который вчера ночью начал свою партию.
Следуя вместе с принцессой Тосканы, Франсуа шёл пересекаясь периодически взглядами, с другими придворными, и кивая им в ответ на их приветственные поклоны.
— Вчера, мадемуазель я был несколько...— его пауза чуть затянулась, так как он подбирал слова — изменён, произошедшем на полях Турнеля. В некотором смысле, я открыл для себя целый мир искусного фехтования, и теперь любой поединок, это либо интересная игра с редким достойным соперником, либо... не доставляющее радости сердцу и душе, дело.
— Взор его слегка стал меланхоличен, но после взбодрился и перебирая чётки, он дополнил.
— Что бы там не принёс курьер, примем это с достоинством.
Прогулка двух молодых людей по двору Лувра под утренним солнцем казалась идиллической сценой, но для окружающих это был напряженный политический спектакль.

Луиза, с её королевской осанкой, говорила больше, чем слова. Её реверанс был безупречен, но в глазах читалась не робость, а вызов. Шарль д’Антрагэ, наблюдая, как она подходит к принцу, мысленно отметил: «Играет в равную. Уже не просит, а принимает его компанию как должное. Флорентийская кровь дает о себе знать».
Отточенная фраза Луизы о вчерашнем невнимании заставила некоторых из свиты, стоявших на почтительном расстоянии, переглянуться. Жак де Леви, граф де Келюс, галантный кавалер, позволил себе легкую улыбку. «Уколола. Искусно. Наш принц не привык, чтобы с ним так разговаривали, но, кажется, ему это нравится».
Слова Франсуа о «мире искусного фехтования» и «не доставляющем радости деле» были встречены с разной реакцией. Луи де Клермон, сеньор де Бюси, Гордый Лев, услышав это, выпрямил плечи, и в его глазах вспыхнуло одобрение. Он понимал это преображение — переход от ярости к холодному мастерству. Для него это было знаком истинной доблести.
Отец Гастон, шедший чуть позади, внимательно слушал. Его лицо, обычно скрытое под маской набожности, на мгновение стало задумчивым. «Он осознает тяжесть содеянного. Ищет оправдания не в славе, а в ремесле. Интересный поворот... Возможно, в нем есть зерно, достойное спасения», — подумал гностик в рясе священника.
Заметив меланхоличный взгляд принца, а затем его решительное «примем с достоинством», Бернардо Контарини облегченно вздохнул. «Он готов к любому исходу. Это хорошо. Значит, не сломается, если отказ».
Однако не все разделяли эту оценку. Генрих Анжуйский, наблюдавший за парой из окна своей приемной, отпустил циничную ремарку своему приближенному: «Смотри, как мой братец примеряет тогу стоика. Жаль, что за этой тогой скрывается всего лишь удачливый убийца, играющий в принца. Посмотрим, какую мину скорчит его лицо, когда узнает, что старый Козимо может и передумать насчет отдачи своей дочурки за дуэлянта». Его слова, хоть и сказанные в закрытой комнате, были частью того общего гула слухов и домыслов, что уже окутывал ожидаемое известие из Флоренции, превращая простую прогулку в преддверие новой бури.
- О, вот как. - Её слова были словно выстрел. Тонкий, горячий как капнувший воск со свечи. Она не стала говорить, что и ей вчера пришлось скинуть свою шкурку дикой ящерки, вступив на путь когда дело и слово могли стать как отравой, так и победой. - Каким бы ни был ответ, я надеюсь что это не проложит между нами пропасть недоверия и мы останемся друзьями.
В этот раз Луиза позволила себе улыбнуться, склонив голову. Она уловила тень Жана в стороне и просто скользнула по нему глазами, продолжив иди в сторону королевского павильона, где располагался малый зал аудиенций Карла.
Выдержав тактичную паузу, Франсуа кивнул.
— Всенепременно, мадемуазель. — Оглядывая придворных, и скользя по ним взглядом он понимал, как сильно изменились эти взгляды в сравнении с недавним прошлым, когда в нём видели не более чем самого младшего из братьев. Из вынужденного почтения, взгляды переменились целой гаммой разных эмоций. Отчасти это даже забавляло Эркюля Франсуа, но в целом конечно и было осознание того, сколь это в тоже время опасно. Они прошли в приёмные покои короля Карла IX и уже без вчерашнего пыла, но с придворной учтивостью, герцог д'Алонсон, кивнул главному камердинеру короля со словами.
— Монсеньор, герцог д'Алонсон и мадемуазель принцесса ди Медичи, смиренно ожидают аудиенции Его Величества, по случаю прибытия королевского курьера, из Флоренции. — После чего, он встал у окна готовый выжидать столько, сколько понадобиться.
Короткая, но ёмкая реплика Луизы прозвучала в утреннем воздухе, как звон хрустального бокала. Фраза о дружбе, брошенная на фоне политического брака и вчерашних смертей, была многозначительна.
Шарль д’Антрагэ, услышав это, прикрыл глаза на мгновение, словно оценивая ход. «Друзья... Мило. И опасно. Она оставляет себе лазейку на случай отказа. Умная девица». Его взгляд, скользнув по её улыбке, отметил её мгновенный контакт глаз с кем-то в толпе — с тем самым старым слугой. «Сообщники. Их двое. Интересно».
Отец Гастон, напротив, услышал в её словах что-то искреннее, поверх политики. Его взгляд смягчился. «Она ищет в этом хаосе хоть какую-то человеческую связь. Может, в ней и вправду есть искра, не испорченная двором».
Когда пара направилась к королевским покоям, по двору пробежал новый шёпот. Придворные расступались перед ними с новым, почтительным страхом. Взгляды, которые ловил Франсуа, теперь действительно были иными: в них читалось уважение, смешанное со страхом перед его внезапно проявившейся силой и холодной решимостью, а также жадное любопытство — выйдет ли этот младший Валуа на новый уровень влияния или же флорентийский ответ поставит его на место.
У дверей малого зала аудиенций главный камердинер короля, почтенный мэтр Гильом, принял весть от герцога Алансонского с глубоким, церемонным поклоном. Его лицо, отточенное годами службы, оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень уважительной осторожности.
— Его Величество будет извещён, Ваше Высочество. Прошу вас, мадемуазель, подождать здесь. — Его голос был ровным, но в зале, куда их проводили, уже чувствовалось напряжение ожидания. Слуги замерли по стенам, стараясь не дышать. Через приоткрытую дверь в соседний кабинет доносились сдержанные голоса — возможно, самого короля и канцлера, обсуждающих флорентийское послание.
Вид Франсуа, спокойно ожидающего у окна, и Луизы, стоящей рядом в своём изумрудном платье, был картиной, полной скрытого смысла. Весь двор затаил дыхание в предвкушении вести, которая могла либо скрепить новый мощный союз, либо разжечь новое пламя вражды. Даже стены, казалось, прислушивались к тишине, ожидая, когда её разорвут шаги курьера и голос короля.
Это лёгкое напряжение, когда они остановились у дверей кабинета. Выдержанная дистанция, слова повисшие в воздухе... Плечи Луизы сияющие над белоснежным кружевом не были напряжены, но их мягкое положение открывало возможность проследить её тонкие черты открытой шеи до собранных волос и чуть приоткрытую спину. Отойдя к окну, девушка сложила перед собой руки, так что качающиеся чётки повисли меж ладоней, поблескивая в отсветах свечей. Это было выжидающее положение холодного просчёта, выдержанного многими днями ожидания. И если с того момента, как отец ответил ей их быстрой глубиной почтой, ничего не изменилось, в её руках был целый принц. Человек, который вчера перешёл ещё одну черту, перестав быть тенью и приняв знамя своей крови.
Здесь, в тишине нарушаемой перешёптываниями придворных лиц, редкими шагами, звуками платьев, герцог д'Алонсон довольно скоро просмотрев из окна крыши домов Парижа, скользнул взглядом по шее Луизы ди Медичи. После вчерашнего своего, маленького эротического приключения, он несколько живо представил себе возведение в постель, этой юной девушки, что пробежалось волной возбуждения по его телу. Но он уже умел блистательно сохранять маску, и потому набрав воздуха, чтобы снять возбуждение он перевёл взор в сторону окна снова. Франсуа задумчиво произнёс.
— Вы знаете, на моей земле, в графстве Пёрш скоро откроется оружейная мастерская. Мой верный мэтр Жан-Поль Дюбуа из Сорбонны, сумел подправить моё финансовое положение, а в Пёрш у нас богатые залежи железа, так что в скором времени, мон-мэтр будет поставлять отборное оружие в королевскую армию. Со своей стороны, для защиты короны я вчера направил д'Лавардена с патентом на набор нового пехотного полка, мого имени. — Эта информация, уже через пару дней, итак не была бы секретом, а Франсуа хотел показать, что ни смотря на вчерашнее молчание, готов делиться стратегической информацией.
Тишина в приёмной была звенящей, наполненной невысказанными мыслями и наблюдающими взглядами. Поза Луизы у окна, её непринуждённая, но собранная фигура, были предметом пристального внимания. Шарль д’Антрагэ, стоявший чуть позади принца в стороне со свитой, заметил, как взгляд Франсуа скользнул по её шее. Тонкая, почти незаметная усмешка тронула губы барона. «Вспомнил вчерашнюю ночь и примерил на неё... Или строит планы на будущее? И то, и другое опасно и обнадеживающе», — подумал он, мысленно отмечая, что принц, кажется, всё больше воспринимает флорентийку не просто как политический актив, а как женщину.
Отец Гастон, напротив, увидел в этой сцене нечто иное. Его проницательный взгляд заметил легкое изменение в дыхании Франсуа после того, как тот отвел глаза. «Борется с плотью. После вчерашнего кровавого очищения, дух его ищет нового прибежища... или новой искушения. Она для него — и то, и другое», — размышлял гностик, чувствуя, как сложная сеть человеческих страстей сплетается прямо перед ним.
Слова принца о мануфактуре и полке, произнесенные в эту напряженную тишину, были подобны брошенным в воду камням. Бернардо Контарини, услышав о финансовых успехах Дюбуа, почувствовал смесь гордости и беспокойства. «Он делится этим с ней... Публично. Значит, уже считает её союзницей. Или пытается произвести впечатление. В любом случае, венецианскому дому Контарини это на руку — наши инвестиции начинают приносить зримые плоды».
Луи де Клермон, сеньор де Бюси, услышав о поручении Лавардену, выпрямился, и в его гордых глазах вспыхнул огонь. «Новый полк... Пехота... Это уже не просто свита, это армия. Наш принц строит собственную силу. И он доверяет такое Лавардену — верному псу. Правильный выбор для начала». Для воинственного Бюси это был самый ясный и однозначный знак перемен.
Шёпот, пробежавший среди придворных, ожидавших в коридоре, стал немного громче. Обрывки фраз долетали до слуха: «...свое оружие делает...», «...полк набирает...», «...после вчерашнего-то...». Новость о военных и промышленных приготовлениях Алансона накладывалась на ожидание флорентийского ответа, создавая картину стремительно растущей мощи молодого принца. Камердинер короля, мэтр Гильом, стоявший у двери, украдкой бросил оценивающий взгляд на Франсуа. Даже для него, видавшего виды, эта комбинация — внезапная смертоносность, финансовый успех, военное строительство и возможный брак с Медичи — складывалась в образ нового, очень опасного игрока при дворе. Вся атмосфера в зале сгущалась, предвещая, что решение из Флоренции станет не финалом, а лишь прологом к новому, еще более яростному акту придворной драмы.
Чуть повернув голову когда Франсуа говорил, Луиза мягко улыбнулась. Эта лёгкая откровенность, словно скрывала нечто иное, что должно было разорвать гнетущую тишину, которая шуршала чужими шепотками из галереи.
- Это прекрасные новости, месье. Признаться честно, я несколько скучаю по своим урокам по стрельбе. Здесь мне выпадает честь практиковаться лишь на охоте. - В это время, дверь кабинета короля скрипнула и мэтр Гильом известил о том, что Его Величество ожидает принца Алансонского и мадемуазель ди Медичи.
Интерес принцессы Тосканы к стрельбе, вызвал у Франсуа мысли о возможных планах к реализации её желаний. В конце концов, это было более чем исполнимо. Но вот все мысли улетучились, их пригласили в кабинет для аудиенций, и войдя внутрь Франсуа сделал изящный поклон, в ожидании когда государь заговорит.
Скрип двери, нарушивший напряженную тишину, прозвучал громче выстрела. Мэтр Гильом, произнеся свою фразу, отступил в сторону, и его лицо, обычно бесстрастное, на мгновение выдало смесь официальной почтительности и живого любопытства. Вся свита, стоявшая в коридоре, замерла, как один организм. Шарль д’Антрагэ прикрыл глаза, всем существом вслушиваясь в то, что будет происходить за дубовой дверью. Бернардо Контарини незаметно вытер вспотевшие ладони о бархат камзола.
Замечание Луизы о стрельбе, брошенное в самую последнюю секунду перед аудиенцией, заставило отца Гастона чуть приподнять бровь. «Стрельба... Не вышивка, не поэзия. Интересный выбор увлечения для флорентийской принцессы. Практичный. Возможно, даже зловещий», — пронеслось у него в голове, пока он наблюдал, как пара скрывается в королевском кабинете.
Войдя в кабинет, Франсуа и Луиза оказались в ином мире. Здесь царил тяжелый, насыщенный запах старых книг, воска и власти. Король Карл IX сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Его лицо было бледным и утомленным, но глаза, обращенные к входящим, сохраняли острый, проницательный блеск. Рядом с ним, чуть в стороне, в кресле, похожем на маленький трон, восседала Екатерина Медичи. Её чёрное платье казалось пятном абсолютной тишины, а её взгляд, тяжелый и неспешный, скользнул сначала по племяннице, затем задержался на Франсуа, оценивая каждую деталь его осанки, каждый оттенок выражения лица.
У стола также стоял канцлер, а рядом с ним — пыльный от дороги, но держащийся с достоинством мужчина в плаще с гербом Тосканы. Это был тот самый курьер, чьё прибытие все с таким нетерпением ждали. В его руках был ларец из темного дерева, инкрустированный перламутром — очевидно, с официальным ответом.
Король не заставил себя долго ждать.
— Брат, мадемуазель де Медичи, — его голос прозвучал устало, но четко. — Мы получили ответ от нашего кузена, великого герцога Тосканского, Козимо Медичи.
Курьер, получив почти незаметный кивок канцлера, шагнул вперед и, склонив голову, открыл ларец. Из него он извлек свиток пергамента, скрепленный тяжелой печатью с лилией Медичи. Церемония вручения была молчаливой и торжественной. Весь воздух в комнате словно сжался, ожидая, что вот-вот будет произнесено слово, которое изменит судьбы присутствующих и, возможно, самой Франции.
Входя в кабинет и отмечая всех присутствующих почтительным реверансом. Луиза выпрямилась и сложила руки перед собой на низ корсажа, так что чётки едва заметно щёлкнули своими бусинами, перекатываясь. Она не произнесла ни звука, в ожидании когда свиток с шелестом развернётся, в гнетущем ожидании и молчании.
Взглянув на короля, потом на лакея, Франсуа был весь в ожидании.
В королевском кабинете воцарилась тишина, столь густая, что можно было услышать, как потрескивают поленья в камине и как едва слышно щёлкают жемчужные чётки в руках Луизы.
Канцлер, человек с острым, лишённым эмоций лицом, принял из рук курьера пергамент. Его пальцы, привыкшие к государственным бумагам, бережно сломали печать Медичи с глухим, но отчётливым звуком. Шелест разворачиваемого пергамента казался невероятно громким.
Король Карл IX не отрывал взгляда от брата. В его усталых глазах читалось сложное сочетание: братская надежда, королевская осторожность и усталость от бесконечных интриг, которые вот-вот получат новое топливо. Екатерина Медичи наблюдала с ледяным спокойствием, но её пальцы, сжимавшие ручки кресла, побелели от напряжения. Для неё это был не просто ответ о браке племянницы; это было испытание влияния её флорентийского рода при французском дворе и новая расстановка сил в её собственной семье.
Канцлер откашлялся, переводя взгляд со свитка на присутствующих. Его голос, сухой и официальный, заполнил комнату.
— «Карлу, милостью Божией королю Франции, нашему возлюбленному кузену и союзнику, Козимо, великий герцог Тосканский, шлёт приветствия и заверения в неизменной дружбе...» — он пропустил традиционные длинные титулы и перешел к сути, его голос немного изменился, стал весомее. — «Касательно предложения о браке между нашей возлюбленной дочерью, принцессой Луизой ди Медичи, и Его Королевским Высочеством, герцогом Алансонским...»
Наступила секундная пауза, в которой замерло дыхание всех присутствующих. Курьер стоял, опустив глаза, но его поза была напряжённой. Канцлер продолжил:
— «...после тщательных размышлений и молитв, и учитывая стремление укрепить узы между нашими благородными домами на благо христианского мира и стабильности Италии и Франции...»
Он снова поднял глаза, на этот раз посмотрев прямо на Франсуа и Луизу.
— «...Мы даём наше благосклонное и радостное согласие на сей союз. Пусть Господь благословит этот брак и ниспошлёт ему долгие годы мира и процветания».

Слова повисли в воздухе. Согласие. Радостное согласие.

Король Карл IX медленно кивнул, и на его лице впервые за долгое время появилось что-то похожее на искреннее, неотягощённое заботой выражение — облегчение и одобрение.
—Что ж... — проговорил он, и в его голосе слышалась слабая, но заметная теплота. — Поздравляю вас обоих.
Екатерина Медичи также кивнула, её пальцы разжали ручки кресла. На её губах появилась тонкая, едва уловимая улыбка, в которой читалось удовлетворение от укрепления позиций рода Медичи, смешанное с вечным расчётом о том, как теперь использовать этот новый альянс. Взгляд, которым она обменялась с племянницей, был быстрым, но многозначительным.
Тишина в комнате сменилась новым качеством — не напряжённым ожиданием, а осознанием свершившегося факта. Брак был одобрен. Игра на шахматной доске Лувра только что получила новую, очень мощную фигуру — союз Алансона и Медичи.
Плечи Луизы не дрогнули, но пальцы с чётками расслабленно опустились вдоль юбок. Едва заметная улыбка тронула её губы когда она встретилась глазами с Екатериной де Медичи. Она не пыталась показать королеве матери те тени, что начала собирать вокруг себя, сплетая уже свою паутину в Лувре. Луиза просто это делала, молча и решительно.
- Благодарю вас, Ваше Величество. Тот день, когда я стану вашей сестрой, станет для меня самым светлым днём. Наконец, повернувшись к Франсуа, Луиза подошла и взяла его руки в свои, от чего жемчуг её чёток впился в его ладонь. Теперь при дворе будет две Медичи. И рано или поздно одной из них придётся склонить голову. Время Екатерины подходило к концу и девушка с мягкостью белоснежного горностая теплила в себе те чувства, которые вспыхнули в ней однажды. Она никогда не лукавила в том, что искренне готова к этому браку, но теперь, после случайной встречи с Руджери, она вдруг остро поняла что ей важно знать, что стабильность брака будет безопасной и нести в себе защиту идущую от самого дома Медичи.
Франсуа также улыбнулся, он понимал что коль скоро Великий Герцог Томканский принял такое решение с радостью, это значило, что уже очень скоро, к его конной элитной ротой гвардии шевалье, и пехотному полку в Манте, присоедирится массированная артиллерийская мощь, из лучших пушек в Европе. И как французский принц крови, он просто не мог переоценить значимость артиллерии, ведь именно она, сто лет назад, примерно позволила выгнать англичан прочь на их остров, благодаря братьям Бюро. Сохраняя всё же самообладание, он склонился. Вдруг, Луиза взяла его за руки, что само по себе напоминало о том, что брак это не только сделка с приданным. Кивая ей, он проговорил.
— Ваше Высочество, теперь вы невеста. Отряд из пятнадцати гвардейцев моей роты будет охранять ваш покой и сопровождать вас.
Он повернулся к Карлу и с поклоном произнёс.
— В виду этих причин, позволит ли Ваше Величество предоставить Донне Луизе де Медичи, отдельные покои, подобающие её статусу? Ведь она уже не фрейлина.
Сцена, разыгравшаяся в королевском кабинете, была подобна тщательно поставленной мизансцене, где каждый жест имел вес. Когда Луиза взяла руки Франсуа, взгляд Екатерины Медичи, до этого удовлетворённый, на миг застыл, став пронзительным и оценивающим. Она увидела не просто жест невесты, а публичное заявление о союзе, о доверии, о начале новой коалиции. Её тонкая улыбка не исчезла, но в её глубине что-то похолодело. «Уже начинает играть свою партию... Хорошо. Посмотрим, как долго продлится эта уверенность», — пронеслось в её голове, пока её пальцы снова легли на ручку кресла, на этот раз с расслабленной, но готовой к действию силой.
Король Карл IX, наблюдая за этой сценой, кивнул с одобрением. В его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на надежду — надежду на то, что этот брак принесёт хоть какую-то стабильность в его раздираемое противоречиями королевство. Просьба Франсуа о новых покоях была воспринята им благосклонно.
— Разумеется, брат, — ответил король, его голос прозвучал твёрже, чем обычно. — Мадемуазель де Медичи с этого момента является невестой принца крови и должна быть окружена подобающим её новому статусу почётом. Канцлер, — он повернулся к своему министру, — распорядитесь, чтобы к вечеру для принцессы Луизы были подготовлены апартаменты в крыле Валуа, рядом с покоями её августейшей тётки. И чтобы её личная стража от герцога Алансонского имела беспрепятственный доступ.
Канцлер склонил голову, уже мысленно составляя список необходимых распоряжений и перераспределяя ресурсы дворца. Это было не просто перемещение фрейлины — это было учреждение нового, самостоятельного центра влияния при дворе.
Фраза Франсуа о страже, брошенная так естественно, была тонким, но ясным политическим ходом. Она означала, что невеста с этого момента находится под его прямой защитой и является частью его владений и интересов. Для окружающих это был сигнал: Луиза де Медичи более не пешка в чужой игре, а фигура, стоящая под щитом одного из самых опасных и амбициозных принцев Франции.
Тихий шепот, доносящийся из - за прикрытой двери в приёмную, где ждала свита, внезапно стих, а затем возобновился с новой силой, как только дверь приоткрылась и стали видны лица выходящих. Новость о согласии, о новых покоях, о личной гвардии — всё это мгновенно разлетится по коридорам Лувра, изменяя расстановку сил и заставляя одних трепетать, а других — поспешно пересматривать свои альянсы. Игра вступила в новую фазу.
Изменение её положения теперь было не просто ощутимым, его можно было коснуться, им можно было окружить себя. Но улыбка на лице Луизы была скорее формальностью, едва достигающей глаз. В её зелёных радужках плескалась смесь чувств и эмоций. Охрана, крыло Валуа рядом с Екатериной. Всё это сильно усложняло ей её планы.
- Не будет ли это дерзостью или поспешностью, объединить две свадьбы в одну? Это будет не столь накладно для казны, да и платье уже почти готово. - Она всё ещё держала руку Франсуа в своей, глядя на Карла и на Екатерину.
Франсуа с благодарностью склонил голову перед королём, за его щедрость, а потом Луиза сделала предложение, и оно показалось Франсуа довольно дельным.
— И верно, мы сможем хорошо сэкономить деньги королевской казны, они итак терпят не лучшие времена.
Предложение Луизы повисло в воздухе, острым и неожиданным, как лезвие кинжала. Идея объединить две свадьбы — её собственную с Франсуа и уже готовящуюся свадьбу Маргариты с Генрихом Наваррским — была дерзкой, прагматичной и глубоко политичной.
Король Карл IX задумался на мгновение. Его усталое лицо осветила искра живого интереса. «Экономия для казны... Да, это разумно. И одна большая церемония вместо двух разрозненных... Это могло бы стать демонстрацией единства, которого так не хватает королевству», — его мысли, отражавшиеся в задумчивом взгляде, были сосредоточены на практической выгоде и возможном символическом эффекте.
Однако реакция Екатерины Медичи была иной. Её брови, обычно неподвижные, чуть приподнялись. Улыбка на её губах застыла, став холодной и непроницаемой. «Объединить свадьбы... Поставить свой брак в один ряд с браком дофины Франции? Приравнять себя к Маргарите? Это не просто дерзость, это стратегический ход, чтобы возвысить свой статус и затушевать значение брака моей дочери с еретиком. Хитро, маленькая змейка... Очень хитро». Её взгляд, скользнувший по Луизе, был полон переоценки. Она видела в этом не наивное предложение, а хорошо рассчитанный удар.
Канцлер, человек цифр и процедур, тут же оценил практическую сторону. «Один пир, одна церемония, одна организация охраны... Да, экономия значительная. И меньше суматохи в городе, который и так на взводе», — мысленно согласился он, уже предвкушая, как изложит финансовые выгоды в докладной записке.
Франсуа, поддержавший идею, выглядел искренне заинтересованным в экономии. Но для проницательных наблюдателей это был и другой сигнал: он публично поддерживал инициативу своей будущей жены, укрепляя их союз перед лицом двора и, что важнее, перед королевой-матерью.
Предложение, брошенное мягким голосом Луизы, изменило атмосферу в комнате. Оно больше не было просто объявлением о помолвке. Теперь это стало началом торга о том, как, когда и с каким размахом будет оформлен этот союз. И в этом торге каждая сторона — король, королева-мать, Франсуа и сама Луиза — видела свои выгоды и свои риски. Грандиозная свадьба двух пар могла стать либо триумфом примирения и силы монархии, либо пороховой бочкой, где искры религиозной и династической вражды вспыхнут с новой силой.
Король Карл IX провел рукой по лицу, явно взвешивая все «за» и «против». Прагматизм предложения был очевиден, но политические последствия — крайне деликатны.
— Экономия для казны... — произнёс он задумчиво, глядя куда-то поверх голов присутствующих, будто просчитывая бюджеты в уме. — Да, это весомый довод. И одна церемония... возможно, сможет объединить двор лучше, чем две раздельные. — Он перевёл взгляд на Екатерину Медичи, ища в её глазах поддержки или, по крайней мере, молчаливого согласия.
Королева-мать сохраняла ледяное спокойствие. Её палец слегка постукивал по ручке кресла — единственный признак внутренней работы мысли.
—Это... неожиданное предложение, — наконец сказала она, её голос был гладким, как полированный мрамор. — Свадьба моей дочери — событие государственной важности, подготавливаемое месяцами. Свадьба же... — её взгляд скользнул по Луизе и Франсуа, — столь желанного союза нашего дома с домом Валуа, безусловно, также требует тщательной подготовки. Совместить их... — Она сделала паузу, давая весомости своим словам. — Это могло бы стать мощным символом. Единства семьи. Единства королевства. — В её глазах, однако, не было тепла, лишь холодный расчёт. Она видела в этом риски для престижа своей дочери, но и возможности для укрепления позиций Медичи в целом. И главное — такой масштабный праздник было бы куда легче контролировать и использовать в своих целях, чем две разрозненные церемонии.
Канцлер, видя направление мысли монархов, кивнул.
—С организационной точки зрения, это сложнее, Ваше Величество, но осуществимо. И, как верно заметил Его Высочество, финансовая выгода будет существенной. Сроки... если приложить все усилия, подготовку можно успеть завершить к намеченной дате свадьбы принцессы Маргариты.
Король Карл вздохнул, и в его вздохе звучало решение.
—Хорошо. Пусть будет так. Канцлер, дайте соответствующие распоряжения. Свадьбы принцессы Маргариты Валуа и принцессы Луизы Медичи с герцогом Алансонским будут объединены в одну церемонию. — Он снова посмотрел на Франсуа и Луизу, и в его взгляде появилась тень усталой надежды. — Пусть этот двойной союз принесёт Франции столь необходимый ей мир.
Слова короля прозвучали как приговор и как благословение одновременно. Предложение Луизы было принято. Теперь её судьба и судьба Франсуа будут неразрывно связаны не только друг с другом, но и с судьбой королевской сестры и короля Наварры в один и тот же, грандиозный и чреватый неожиданностями день. Весть об этом решении, стоило им выйти из кабинета, взорвёт Лувр новой волной сплетен, интриг и подготовкой к событию, которое теперь должно было стать вехой в истории смутного времени.
С почтением принимая то, как король одобрил её предложение, Луиза присела в реверансе. Теперь когда всё было уже решено, они могли покинуть это место, выйдя обратно в гулкую галерею. Но даже здесь, она не отпустила руки принца сразу. Отойдя к окну и наконец разжимая свои пальцы, она чуть повернула голову, чтоб видеть большую часть коридора. Казалось её сдержанность была застывшей и неестественной, но легкий румянец и вуаль в зелёных глазах. Ей нужно было продумывать каждый шаг, с этого момента, с особой тщательностью.
- Месье... Это делает меня невероятно счастливой.
Склонившись перед королём, как в том надлежало по этикету, герцог д'Алансон был более чем удовлетворён решением государя, он был приятно обрадован, столь успешным стечением обстоятельств. А после, уже когда они вышли из приёмных покоев короля Карла IX, Франсуа внимательно следил за действиями своей, теперь уже официальной невесты, но пока не понимал что она затевает. Уже у окна, став свидетелем столь необычайно пылкой игры, он едва уловимо расширил глаза, внимательно глядя на Луизу. После чего, поспешил склониться ей в лёгком кивке головы.
— Это отрадно слышать мадемуазель. — После чего, чуть склонившись к ней, он прошептал — близость ваших покоев с покоями матушки, не обязательно может быть неприятным фактором, вы можете выудить из этого озера новых, полезных рыбок.
Он глядел в её лицо, этими уже немного дерзкими, узнаваемыми, но всё ещё юными чертами, и когда на щеках девушки всплыл румянец, он улыбнулся, и с несколько большей нежностью, добавил.
— Счастье это великий дар небес, уверен оно может подкреплять и вдохновлять.
Выйдя из гнетущей атмосферы королевского кабинета в шумную, полную любопытных взглядов галерею, пара оказалась в центре нового вихря внимания. Отказ Луизы сразу отпустить руку Франсуа был тонким, но ясным сигналом для всех наблюдателей: союз скреплён не только словами короля, но и личной связью.
Шарль д’Антрагэ, увидев их сцепленные руки и застывшую сдержанность Луизы, позволил себе едва заметную, одобрительную улыбку. «Держится. Не расплывается в глупой радости. И уже строит планы, судя по взгляду... Хороший материал». Его циничный ум оценил её потенциал как союзницы.
Бернардо Контарини, напротив, смотрел на них с трогательной, почти отеческой нежностью. Ему казалось, что он видит начало прекрасной истории, и мысль о том, что его друг и покровитель обретает не только политическую поддержку, но и, возможно, личное счастье, согревала его венецианское сердце.
Когда Луиза наконец отпустила руку и отошла к окну, её неестественная сдержанность и румянец не ускользнули от внимания отца Гастона. Его проницательный взгляд заметил напряжение в её плечах и глубину в зелёных глазах. «Не счастье её волнует, а шахматная доска. Она уже видит новые ходы, новые угрозы и возможности. В ней борется девушка и принцесса... Интересно, кто победит?»
Шёпот Франсуа о «полезных рыбках» из окружения королевы-матери был услышан только ею, но его наклоненная голова и интимность жеста говорили окружающим о доверительном разговоре. Для двора это был ещё один знак глубины их союза.
Его последующие слова о счастье, сказанные с нежностью, когда он увидел её румянец, вызвали у слушателей разные реакции. Жак де Леви, граф де Келюс, галантный кавалер, улыбнулся, увидев в этом проявление куртуазной любви, достойной романа. Луи де Клермон, сеньор де Бюси, лишь фыркнул про себя, считая нежность излишней слабостью перед лицом грядущих испытаний.
Но все они — свита, придворные, шпионы, затаившиеся в нишах, — понимали одно: помолвка состоялась. Более того, она будет отпразднована с размахом, в один день с королевской свадьбой. Молодая Медичи теперь была официально связана с домом Валуа. И с этой секунды каждый их шаг, каждое слово, каждый взгляд будут анализироваться, интерпретироваться и использоваться в великой игре за власть, где ставки стали как никогда высоки. Воздух в галерее был наполнен не просто гулом, а звенящим предчувствием грядущих великих и страшных событий.
Всё так же не убирая своей улыбки, Луиза чуть прикрыла глаза, ощущая как близость Франсуа заставляет её сердце гулко биться где-то на уровне горла. Её взгляд скользнул по его качающейся серьги, когда он наклонился к ней.
- Главное чтоб мои взгляды сошлись с... взглядами вашей матушки. - Удерживая в голове вероятность получения очередных перехваченных писем заставляла Луизу становиться не скованной, но достаточно интригующей в своей тихой красоте сдержанности. Казалось что тот былой задор, с которым она рассказывала раньше ему то что довелось разузнать, растворилось вместе с утром дуэли. - Проводите меня, ваше высочество.
Она вдруг коснулась его предплечья кладя свою ладонь на сгиб локтя.
Вместе они выглядели весьма идиллически, но ведя теперь под руку свою невесту, к её новым покоям, где они могли бы смотреть как проходит подготовка оных к заселению, Франсуа сказал.
— Семья, полагаю будет лучшей общей темой и целью. — После чего он продолжил — теперь к вам приставят штат прислуги, который вы впрочем сможете сузить или расширить. Это как вам будет угодно. У вас появятся свои повара, отберите их хорошенько, лучше чтобы они были вам преданы. Камерные музыканты, интендант мебели и вещей, конечно в разумных пределах, не как в королевском Maison, но всё же одним Жаном вам уже не обойтись. Впрочем, мои люди могут помочь вам, если хотите.
Прогулка герцога Алансонского и его невесты по галереям Лувра теперь была публичным действом, спектаклем обретённого статуса. Прикосновение Луизы к его руке и её просьба «проводить» были восприняты окружающими не как робкая просьба фрейлины, а как уверенное распоряжение принцессы.
Слова Франсуа о семье как «лучшей общей теме» были произнесены громко, нарочито для слушающих ушей. Они звучали как декларация, как попытка представить их союз не просто политическим браком, но и основой для новой семейной ячейки внутри королевской династии. Для одних это было сладкой ложью, для других — наивной надеждой, но для всех — важным публичным нарративом.
Его последующие, более тихие и практические советы о штате прислуги были полны скрытого смысла. Шарль д’Антрагэ, идущий сзади на почтительном расстоянии, усмехнулся про себя. «Свои повара... преданные. Прямой намёк на опасность отравлений. Он учит её правилам выживания. Хорошо. Значит, воспринимает её не как украшение, а как партнёра, который должен выжить».
Бернардо Контарини, услышав о камерных музыкантах и интенданте, уже мысленно прикидывал, какие суммы из венецианских кредитов можно будет ненавязчиво направить на обустройство её нового хозяйства, чтобы укрепить её положение и, следовательно, положение Франсуа.
Отец Гастон слушал, и в его глазах читалось одобрение. Практические заботы, предложение помощи — это были жесты ответственности и защиты. В суровом мире Лувра такая забота могла значить больше, чем высокопарные клятвы.
Когда Франсуа упомянул, что его люди могут помочь, это был не просто жест вежливости. Это было предложение внедрить в её новое окружение своих проверенных агентов, создать для неё защитный кокон и, одновременно, канал влияния. Луиза, с её проницательностью, не могла этого не понять. Вся эта прогулка под руку была не только демонстрацией для двора, но и первым, осторожным совещанием нового альянса, где обсуждались вопросы безопасности, ресурсов и создания собственной, независимой сети влияния внутри стен дворца. Их идиллический вид скрывал начало очень реальной и очень опасной совместной работы.
- Благодарю, ваше высочество. Полагаю, раз письмо дошло в целости, значит мой... духовник, отец Франческо уже едет сюда, а с ним наверняка и моя камеристка... раз уж я теперь больше не фрейлина. - Эта заминка, с упоминанием своего духовника, выглядела довольно невинно. - Что же до всего остального, Жан займётся. У него уже есть нужные ниточки тех кто может быть предан... и не только.
Их разговор, такой простой и наполняемый шелестом перебираемых чёток Луизы. Мерное *щёлк*, *щёлк* отражалось в галереях.
Кивая в ответ её словам, Франсуа проговорил.
— Более чем разумное решение, свои люди из дома, это самое лучшее решение. Надеюсь, у вас всё в этом смысле сложится так, как вы желаете. — Доведя её до новых покоев, где уже шла суета слуг, он остановился.
Упоминание Луизой о духовнике, отце Франческо, не было простой бытовой деталью. В ушах придворных, привыкших читать между строк, это прозвучало как заявление о прибытии её собственного агента влияния из Флоренции — человека, чьи обязанности будут выходить далеко за рамки исповеди. Фраза «и не только», брошенная о её слуге Жане, лишь укрепляла это впечатление. Шарль д’Антрагэ оценивающе прищурился. «Своя сеть. Уже здесь. И она не стесняется намекнуть об этом... или предупредить?»
Мерный щелк чёток в её руках, звучавший в такт шагам, казался не просто молитвенным ритмом, а отсчётом времени, отведённого на подготовку к новой, более опасной жизни.
Подойдя к дверям новых покоев, Франсуа остановился на пороге. Этот жест был глубоко символичен: он проводил её до границы её нового владения, но не переступал его. Он давал ей пространство для манёвра, уважая её будущую независимость как хозяйки этих апартаментов.
Внутри царила оживлённая, но дисциплинированная суета. Главный камердинер короля, мэтр Гильом, уже отдавал распоряжения группе слуг. Увидев герцога и его невесту, он прервался и склонился в глубоком поклоне.
— Ваше Высочество, мадемуазель де Медичи, — его голос был полон официального почтения. — Покои будут готовы к вашему размещению к вечеру. Мы начинаем с замены гобеленов и меблировки будуара согласно указаниям, полученным от канцелярии Тосканы.
Его слова «согласно указаниям от канцелярии Тосканы» были многозначительны. Это означало, что великий герцог Козимо не просто дал согласие, но и немедленно начал действовать, обеспечивая дочери соответствующую её новому статусу обстановку и, несомненно, встраивая в неё свои собственные «уши и глаза».
Один из старших слуг, руководивший перемещением сундука, бросил быстрый, испуганный взгляд на пару у двери. Для него и его коллег прибытие новой госпожи, да ещё такой влиятельной, означало смену порядков, новые хозяева и неизвестность. Воздух в покоях был наполнен не только пылью от перемещаемой мебели, но и напряжённым ожиданием.
Остановившись на пороге, Франсуа и Луиза оказались между двумя мирами: шумным, полным интриг коридором Лувра и тихой, но не менее сложной реальностью её новых личных владений, которые уже становились новой ареной борьбы за влияние, безопасность и власть.
Покои были ещё не готовы, а потому, они остановились лишь на мгновение, чтоб выслушать что скажет камергер короля. Коротко кивнув на слова Гильома, Луиза вздохнула.
- Быть может мы прогуляемся тогда по парку? Или проедимся немного на лошадях? - Казалось эта непринуждённая беседа, а так же то, что их сопровождение неотступно следовало за ними, ни сколько не волновало девушку. Она в любом случае не хотела себе брать больше двух камеристок.
Выслушав о том, что покои ещё не готовы принять свою новую обитательницу, и после услышав предложения невесты, Франсуа задумался и через мгновение просиял новой идеей.
— Есть идея небольшого путешествия, после которого мы вернёмся сюда лишь вечером. Мы могли бы использовать перекладные станции relais. Частным лицам их нельзя использовать, но я принц крови королевского дома, и это приоритет, а вы моя невеста. Мы могли бы съездить в Мант в компании моих проверенных спутников, там у меня графство замок и небольшое селение на берегу Сены, вверх по течению. Где-то четыре часа туда, час на отдых и столько же обратно. Что скажете?
Предложение Луизы о простой прогулке по парку или верховой езде было бы типичным для обычного дня при дворе. Но в свете только что состоявшейся помолвки и её нового статуса даже такая просьба звучала как вызов этикету и надзору.
Идея же Франсуа была не просто ответом — это был смелый, почти дерзкий план. Использование королевских relais (почтовых станций с заменой лошадей) для частной поездки было привилегией, но её использование для личной вылазки с невестой за пределы Парижа, да ещё в его собственные владения, было жестом независимости и силы.
Шарль д’Антрагэ, услышав план, мысленно ахнул от восхищения. «Идеально. Увозит её из-под самого носа королевы-матери и двора. Показывает, что он может действовать самостоятельно. И проверяет её — готова ли она к такой спонтанности, к риску?»
Бернардо Контарини, напротив, слегка побледнел. «В Мант? Четыре часа туда... Это целый день вне защиты стен Лувра! Что, если Гизы или кто-то ещё...» Его финансистская душа содрогнулась от рисков, но он не смел возразить.
Отец Гастон оценил план иначе. «Увести её от сплетен, от ядовитых взглядов, дать ей глоток свободы и показать свою власть на собственной земле... Мудро. И для неё, и для него. Возможно, на свежем воздухе и вдали от придворного шума они смогут поговорить по-настоящему».
Главный камердинер, мэтр Гильом, сохранял каменное лицо, но внутри бушевала буря. «Поездка в Мант... Его Высочество должен запросить разрешение у Короля или, по меньшей мере, у Королевы-матери! Но он не спрашивает, он заявляет...» Протокол трещал по швам, но возражать принцу крови, да ещё в такой день, он не мог.
Сама Луиза, задавшая, казалось бы, невинный вопрос, теперь стояла перед выбором, который был проверкой её духа. Согласиться — значит проявить доверие, смелость и готовность к неожиданным поворотам судьбы рядом с этим человеком. Отказаться — остаться в безопасности, но и в клетке Лувра, под присмотром тётушки. Её ответ, каким бы он ни был, будет мгновенно истолкован всеми присутствующими. Воздух вокруг них снова сгустился, на этот раз от ожидания её решения, которое могло стать первым настоящим совместным шагом в их новой, общей жизни.
Выслушивая предложение принца, Луиза едва не подпрыгнула на месте, вместо этого она остановилась и посмотрела на него с тем самым огнём в глазах, с которых тогда на охоте она сделала первый выстрел по кабану устроив небольшое сражение.
- О, ваше высочество... это прекрасная идея. - Покинуть стены Лувра столь далеко, позволить Ируно лететь и сама она могла использовать это в своих целях, и без лишних ушей получить все отчёты Жана. В её голове уже выстраивалась цепочка действий, которые необходимо было предпринять. - В таком случае, мне нужно переодеться в более подходящую одежду.
Её старые покои в павильоне Маргариты ещё были полезны, и пока они двигались в их направлении, ладонь Луизы скользнула по предплечью Франсуа, давая ей возможность оказаться чуть ближе и уже второй рукой коснуться его.
Они продефилировали к покоям Марго, и Франсуа вёл девушку с высоко поднятой головой, не только из-за своего статуса при дворе, но и демонстрируя благочестивость их пары, пока ещё не скреплённой узами брака. Его свободная рука в серой кожаной перчатке, покоилась на дорогом эфесе шпаги-рапиры, а с запястья этой руки свисали чётки, в сплетении союза креста и меча, а заодно напоминания о его личном мастерстве фехтовальщика. Дойдя до покоев, он кивнул.
— Мы будем ожидать во дворе у конюшен, мадемуазель. — Ждать её у дверей было бы странным и унизительным символом её доминирования, а так это был галантный жест сопровождения. Оглянувшись, он увидел как Контарини уходит, это было вполне естественно, но говоря своим, он сказал.
— Святой отец, поедем с нами, ваше присутствие исключит непристойные слухи о нашем путешествии, д'Сен-Мегрен, д'Килюс, д'Антрагэ вы тоже с нами, Эмилио пусть сегодня занимается своими делами, а вы д'Бюси подготовьте мою роту, для сопровождения, в полном составе.
Кланяясь Луизе, он зашагал к конюшням.
Реакция Луизы — сдержанный восторг и мгновенное согласие — была воспринята окружающими как важный сигнал. Для Шарля д’Антрагэ это было знаком её решимости и авантюрного духа. «Не испугалась. Не замялась. Приняла вызов. Хорошо. Очень хорошо». Его циничный ум уже предвкушал возможности, которые откроются вдали от дворцовой слежки.
Бернардо Контарини, увидев блеск в её глазах, почувствовал облегчение, смешанное с новой тревогой. «Она рада... но эта радость слишком... стратегическая. Что она планирует?» Его финансистская осторожность конфликтовала с преданностью принцу.
Когда Луиза скользнула ладонью по руке Франсуа, этот интимный жест, сделанный на глазах у всех, был подобен публичной печати на их союзе. Придворные, видевшие это, зашептались с новой силой. Жест говорил о доверии и близости, выходящих за рамки формальной помолвки.
Процессия к покоям Маргариты во главе с гордо несущим голову Франсуа была спектаклем в спектакле. Его поза, сочетающая благочестие (чётки) и воинскую мощь (шпага), была идеальным образом принца-воина и благочестивого католика, который только что получил в невесты флорентийскую принцессу. Отец Гастон, наблюдая за ним, кивнул про себя с одобрением. «Он учится носить свою новую роль. И делает это искусно».
Распоряжения, отданные Франсуа у дверей, были образцом эффективного управления и политической расчётливости. Включение отца Гастона в поездку было гениальным ходом: присутствие духовника, да ещё такого, легитимизировало вылазку, снимая возможные обвинения в безнравственности. Выбор сопровождения — смесь верных друзей (Келюс), опытного воина (Бюси), безрассудного авантюриста (Сен-Мегрен) и циничного стратега (Антрагэ) — показывал, что принц думает и о безопасности, и о репутации, и о внутренней динамике своей свиты. Приказ Эмилио «заняться своими делами» был тонким намёком на вчерашние услуги и доверие к маэстро в вопросах, требующих деликатности.
Пока Франсуа удалялся к конюшням, отдавая приказы, его свита ожила. Луи де Клермон, сеньор де Бюси, уже отдавал резкие команды своим людям, его гордое лицо сияло от предвкушения действия. Поль де Стор, сеньор де Сен-Мегрен, почти подпрыгивал от восторга, видя в этом внезапном приключении отличный повод для новых безумств. Шарль д’Антрагэ, получив приказ, лишь усмехнулся и направился готовиться, его ум уже анализировал риски и возможности предстоящего пути.
Отец Гастон, кивнув в знак согласия, отправился за своей дорожной сутаной и, что более важно, за лёгкой кольчугой, которую он имел обыкновение носить под рясой в дальних поездках. Двор, наблюдавший за этой стремительной подготовкой, замер в ожидании. Спонтанная поездка в Мант перестала быть просто романтической вылазкой. Она превращалась в первую официальную, почти государственную, поездку нового альянса — Алансон-Медичи — за пределы Лувра, под охраной частной армии принца. Это был смелый шаг, демонстрирующий независимость и силу, и все понимали, что его последствия будут огромными.
Первое, что сделала Луиза, когда скользнула в свои покои, это взглянула на шахматную доску с не доигранной партией. Из небольшой комнатки вышла камеристка, которая тут же начала помогать девушке снять утренее платье и подготовила прогулочную амазонку из тёмно-зелёной плотной ткани, с чёрной камизой. В стороне стояли алые высокие сапоги для верховой езды и там же лежали такого же цвета перчатки. Дверь едва заметно приоткрылась, пропуская Жана, когда камеристка заплетала волосы Луизы чтоб убрать их под сеточку-чепец. Жан дождался, когда девушка закончить и уйдёт.
- Подготовь Ируно. Надеюсь, твои друзья не пропили вчера все свои деньги и сделали что я просила. - Она старалась не говорить прямо чтоб исключить подслушивающий фактор, давая понять Жану что она всё ещё ждёт перехваченные письма Колиньи. - Собери всё и положи в седельные сумки вместе с моим пистолем. Выдвигайся за нами чуть позже, тихо.
Герцог же д'Алонсон спустился к двору Лувра где уже видел как подходили бригады его роты шевалье, во главе с д'Бюси. Оседлав коня, он увидел подошедшего с конём отца Гастона и других спутников. Проехав чуть вперёд, на площади под стенами Лувра, он не только ждал, но и изучал взгляды и реакции придворных и слуг, а также прохожих парижан с внешней стороны дворца.
В покоях Луизы разворачивалась своя, тихая подготовка к кампании. Камеристка, проворно помогая сменить пышное платье на практичную тёмно-зелёную амазонку, украдкой бросала взгляды на свою госпожу. В её глазах читалось смятение: ещё вчера Луиза была одной из фрейлин, а сегодня она отдавала распоряжения, полные скрытого смысла, и готовилась к тайной поездке с принцем.
Появление Жана было бесшумным, как всегда. Услышав намёк Луизы о «друзьях» и «просьбе», он лишь кивнул, его старые глаза встретились с её взглядом в зеркале. Безмолвный обмен был красноречивее слов. «Письма будут. Пистолет — заряжен. Всё будет в седельной сумке», — говорил его взгляд. Он снова скользнул в тень, чтобы выполнить приказ, его фигура растворялась в полумраке комнаты так же незаметно, как и появилась.
Сама Луиза, глядя на своё отражение в тёмно-зелёном, практичном наряде, видела не просто девушку, собирающуюся на прогулку. Она видела нового игрока, покидающего клетку для первой самостоятельной вылазки. Шахматная доска в углу комнаты казалась теперь не просто игрой, а картой предстоящего пути.
На площади перед Лувром собиралась маленькая частная армия. Появление конного отряда личной гвардии герцога Алансонского — La Garde du Prince — было зрелищем внушительным. Блеск доспехов и добротного оружия, дисциплинированное построение под командой грозного д’Бюси — всё это говорило о силе и амбициях их господина.
Прибытие отца Гастона верхом на коне, в дорожной сутане, но с прямой, воинственной осанкой, вызвало новый взрыв шепотков. «Священник-воин... Алансон окружает себя странными союзниками».
Луи де Клермон, сеньор де Бюси, отдавая последние приказы, сиял гордостью. Его отряд в полном составе, на виду у всего двора и города — это была демонстрация мощи, о которой он всегда мечтал.
Шарль д’Антрагэ, уже сидя в седле, холодным взглядом окидывал толпу. Он искал враждебные лица, отмечал, кто из слуг кого-то высматривает, кто из придворных слишком пристально смотрит. Поль де Стор, сеньор де Сен-Мегрен, напротив, не мог скрыть восторга, его молодое лицо светилось азартом.
Сам Франсуа, сидя в седле и наблюдая за реакцией толпы, видел в их глазах смесь страха, уважения, зависти и ненависти. Для парижан он был тем принцем, который убил ненавистного Гиза, а затем и мятежного Конде, и теперь открыто вывозил из города флорентийскую невесту под охраной своих солдат. Это был сильный образ. Он ловил на себе взгляды из окон Лувра — там, несомненно, наблюдала и королева-мать. Эта поездка была вызовом, брошенным всем: его врагам, его семье и самому городу. Теперь всё зависело от того, что произойдёт в Манте и по дороге туда. Игра вышла за стены дворца.
Луиза вышла, когда была готова и отдав последние распоряжения Жану. В её фигуре всё ещё угадывалась фрейлина её высочества Маргариты. Но было и что-то неуловимо другое. В положении плеч, в спокойном лице. Её взгляд скользнул по тем, кто вдруг решил наблюдать их отъезд и она заметила фигуру Козимо Руджери в одном из открытых окон. Кивнув ему, девушка направилась к выводимому конюхами Ируно и довольно ловко запрыгнула в седло, оттолкнувшись от стремени. Она выбрала сегодня не дамское седло, а потому, когда она оказалась на своём фризийце, стало видно внутреннюю часть шосс тёмно-зелёного цвета и высокие сапоги. Ируно под ней несколько раз ударил копытом, едва не высекая искры.
- Месье... я готова выдвигаться.