Альтернативная Земля XVII век вселенная Скеволла

[Sven]

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ ОТПУСКА. УТРО.**
Вы просыпаетесь в своей спальне в «Доме Командора». Лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь свинцовые стекла окон, отбрасываютвают на каменный пол длинные, пыльные полосы света. Воздух пахнет воском от вчерашних свечей, кожей переплетов книг и едва уловимым ароматом целебных трав — напоминанием о вашем ритуале с лекарем.
За окном Париж уже давно проснулся. Доносится гомонистый хор города: отдалённый лошадиный топот, крики разносчиков, предлагающих свежий хлеб и рыбу, перебранка двух соседок где-то через улицу. Где-то далеко, со стороны Сены, скрипят блоки кранов, разгружающих баржи — возможно, те самые, что теперь находятся под вашим незримым контролем.
Дверь в спальню тихо скрипнула. На пороге — старый Пьер, ваш тень. В его руках — деревянный поднос с глиняным кувшином воды, куском чёрствого хлеба и вашей перевязкой.
«Капитан, — его голос глух и почти не выражает эмоций, — лекарь будет через час. И... молодой де Сатийи передал, что заедет к полудню. Говорит, нашел кое-что, что может вас... отвлечь». В последних словах сквозит лёгкое, едва уловимое недоумение. Пьер не понимает, зачем герою Амьена нужно «отвлекаться».
Ваше тело помнит рану — правое плечо отзывается привычной, тупой болью, когда вы приподнимаетесь на кровати. Но это ничто по сравнению с тяжестью в душе, той самой, что оставил после себя сырой каземат Бастилии и взгляд сломленного Монтабана.
Париж за окном живет своей жизнью, шумной, грязной, полной пороков и надежд. И этот город, целиком, теперь ваш. Но что вы сделаете с ним, и что он сделает с вами?
День рождения прошёл на славу, на столько что Антонио даже не хило так перебрал. Держась за голову, он поднялся с кровати.
— Хорошо, — отозвался итальянец и направился к умывальнику. Ничего лучше холодной воды, для него сейчас не нашлось. Сны были бурные, беспокойные но они ушли, так всегда бывает после посиделки с большим количеством вина. И всё таки вино было прекрасным, и мужчина улыбнулся вспоминая их вчерашнюю с Анри пирушку. Умывшись, он начал одеваться. Поверх исподнего надев рубаху, широкие кавалерийские штаны, ботфорты, поверх рубахи чёрный дуплет с рукавами, серебряным шитьём и литиыми пуговицами, свой чёрный полуплащ и ремень с перевезью, на котором покоились: шпага, дага и пистоль в удобной кобуре. Он использовал бандану как шейный платок, и взял шляпу спустившись в свой кабинет.
Здесь, капитан проверил бумаги, доклады Лефевра. Вот вот должен был прибыть Анри.
Солнечный свет, заливающий кабинет, кажется вам сегодня особенно безжалостным. Он заставляет пылинки плясать в воздухе и выхватывает из полумрака знакомые очертания: стеллажи с книгами, массивный стол, висящую на стене шпагу работы миланского мастера.
На столе лежит аккуратная стопка бумаг — ежедневный рапорт сержанта Лефевра. Почерк выверенный, каллиграфический. *«Легион в полном составе. Утренние манёвры проведены. Дисциплина на высоте. Новых больных нет. Капрал Дюбуа отчитался о закупке провизии. Ожидаем ваших указаний касательно графика увольнительных на следующую неделю.»* Всё чётко, ясно, предсказуемо. Это островок порядка в бушующем море вашей новой жизни.
За окном слышен стук копыт по брусчатке — не грубая поступь солдатского патруля, а лёгкий, энергичный цоколь верховой лошади, подъезжающей к дверям «Командора». Спустя мгновение доносится оживлённый, молодой голос, перебрасывающийся парой слов с часовым. Анри де Сатийи явно в прекрасном расположении духа.
Дверь в кабинет открывается, и на пороге появляется ваш друг. Он одет с небрежной элегантностью, на его лице — широкая улыбка.
— Антонио! — восклицает он, снимая шляпу с плюмажем. — Надеюсь, голова не раскалывается о воспоминания о вчерашнем? Я, признаться, еле держусь. Но долг друга — прежде всего! Я обещал найти нечто отвлекающее, и я нашёл! Готов рискнуть остатками своего здоровья ради великой цели — спасения вашего отпуска от скуки.
Ди Скеволла не громко рассмеялся в ответ на шутку друга, а после встал и тепло поприветствовал его крепким рукопожатием.
— Ни без болей, но мы выстоим, друг — он шутливо кивнул, а после разместился в своём кресле и предложил кресло другу.
— Не томи, дружище что задумал?
Анри, с лёгким театральным вздохом облегчения, плюхнулся в предложенное кресло, откинувшись на спинку.

— Если уж мы взялись лечить твою душу от всех этих бастильских теней, — начал он, оживлённо жестикулируя, — то и средство должно быть соответствующим. Забудь на время о рапортах, Легионе и... — он понизил голос до почти шепота, — ...о твоих *ночных делах*. Сегодня мы погружаемся в мир красоты, страстей и высоких искусств!

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.
— Я достал нам приглашение. Не в душный салон к какой-нибудь старой сплетнице, а в самое сердце парижской утончённости — в особняк мадемуазель Марион Делорм! Сама муза, сама Терпсихора! У неё собирается весь цвет города — поэты, музыканты, острословы. Там говорят о любви, о стихах, там пьют не для того, чтобы забыться, а чтобы воспарить! Это именно то, что нужно твоей израненной душе, Антонио. Что скажешь?
— Звучит очень маняще — с предыханием сказал ди Скеволла. — И честно говоря ты прав, после нашего посещения салона мадам де Рамбуйе, я понял что мне страшно не хватает подобных выходов.
Он повернулся к окну и солнце теперь казалось добрым, хоть в ноябре оно и редкость.
— Когда отправимся?
Анри сияет, видя ваш интерес. Он вскакивает с кресла, полный энергии.
— Вечером, конечно! Ни один уважающий себя литературный салон не начнёт работу до заката. Но нам нельзя являться с пустыми руками — это дурной тон. Мадемуазель Делорм обожает новые лица, особенно героев, но её благосклонность нужно завоевать. Я уже позаботился о пропуске, но нам стоит захватить что-то... подходящее. Не безделушку, а нечто, что заинтересует её острый ум.
Он подходит к окну, стоя рядом с вами, и смотрит на просыпающийся город.
— У меня есть пара идей. Мы могли бы заказать у её любимого кондитера изысканный торт — сладости всегда желанны. Или... — он бросает на вас хитрый взгляд, — прихватить с собой бутылочку-другую того самого сицилийского, что так сразило нас вчера. Уверен, его терпкая южная душа пришлась бы по вкусу и парижской богине.
Антонио пожал плечами.
— Признаться, я в этом вопросе готов тебе довериться целиком, и я думаю было бы не дурно взять и то и другое, всё же нас двое. — Он усмехнулся, но он правда не знал что было принято брать с собой, на подобные рауты.
— Но раз у меня весь день свободен, я бы предпочёл до заката позаниматься фехтованием.
— Блестяще! — хлопает Анри по плечу, довольно потирая руки. — И то, и другое — это по-королевски щедро. Я беру на себя хлопоты с кондитером, а ты отвечаешь за вино. Договорились.

При ваших словах о фехтовании его брови удивлённо поползли вверх.
— Фехтование? С твоим-то плечом? Лекарь, я полагаю, приказал беречь его. — В его голосе сквозит лёгкое беспокойство, но затем он пожимает плечами, смиряясь с вашей решимостью. — Впрочем, кто я такой, чтобы спорить с капитаном, выдержавшим атаку кирасира... Ладно. Только, прошу тебя, не надорвись. Вечером нам предстоит битва на другом поле — поле изящных манер и острых каламбуров.

Он направляется к двери, поправляя кружевной воротник.
— Я отправляюсь к кондитеру, а затем домой — приводить в порядок свой пострадавший после вчерашнего гардероб. Заеду за тобой ровно в семь. И приготовь свои лучшие... нет, не клинки, — он усмехается, — а остроты. В салоне мадемуазель Делорм ценится ум не меньше, чем доблесть.

Дверь за Анри закрывается, оставляя вас в солнечном кабинете. За окном городской шум кажется приглашением — до вечера ещё долгих шесть часов, и вы полны решимости провести их с пользой. Мысль о клинке, лежащем в руке, кажется единственным якорем в этом море новых, не всегда понятных вам, светских течений.
Послав Жана к своим знакомым венецианцам за итальянским вином, Антонио вышел на плац и призвав сержанта, начал практиковаться со шпагой, но в левой руке. Он с холодной решимостью, оттачивал те же удары, что и для правой руки, но так всё было иначе, под необычными углами, и всё же ди Скеволла наслаждался этим процессом. А после, от отобедал и за час до приезда Анри получив бутылки, стал ждать друга, читая небольшую книжку, со стихами Новая Жизнь Данте Алигьери.
Солнце клонится к закату, окрашивая стены кабинета в тёплые, золотистые тона. В воздухе витает сладковатый запах воска и старой бумаги. Тишину нарушает лишь мягкое шуршание переворачиваемых страниц и отдалённые, приглушённые звуки с плаца — команды сержанта, топот солдат, возвращающихся с учений.

«Новая жизнь» Данте лежит в вашей руке, но мысли периодически уплывают от флорентийских канцон. Вспоминается холодная сталь шпаги в левой руке — непривычная, но уже не чуждая. Вспоминается обещание Анри, и на губах непроизвольно появляется лёгкая улыбка. Предвкушение нового вечера, новой битвы, но на сей раз — сражаться предстоит остроумием и обаянием, смешано с привычной готовностью к реальной опасности.

Внезапно снаружи раздаётся знакомый цокот копыт, но на сей раз он сопровождается не криками разносчиков, а приглушённым гулом голосов и смехом. Заглянув в окно, вы видите, как к подъезду подкатывает не просто верховая лошадь Анри, а изящная запряжённая парой гнедых карета тёмно-синего цвета с позолотой. Рядом с вашим другом, который уже вышел и с улыбкой смотрит на ваше окно, стоит рослый слуга в ливрее дома Сатийи, держа в руках большой, изысканно украшенный кондитерский ларец.

Сам Париж, кажется, замер в предвкушении ночи. Окна в домах напротив начинают зажигаться тусклыми огнями свечей, а с Сены доносится меланхоличный гудок баржи. Вечерняя прохлада медленно наползает на город, но карета Анри и ожидающий вас салон сулят тепло, свет и новые знакомства.

Ваш друг, поймав ваш взгляд, делает изящный, театральный жест рукой, приглашая выйти. Пора. Приключение продолжается.
В груди зарождается надежда и предвкушение интересных авантюр в светском поле. После первого раунда, ди Скеволла не терпелось себя проявить, он был готов как ему казалось ко всему, парировать остроты, просвещать окружающих своим взглядом, но вот к делам Амура, он не совсем был готов. Одновременно страстно их желая, он побавивался их, боясь спугнуть призрачную надежду на то, что местные дворяне называли une passion. Это слово волновало его дух, и заставляло сердце стучать чаще. Он был готов ... На многое и для многих, и всё же вынужденно сдерживался.
Выйдя на улицу, он осмотрел карету Анри.
— У тебя новая карета? — Он улыбался.
Анри сияет, польщённый вашим вниманием. Он с гордостью проводит рукой по лакированному борту кареты.

— Новая? Нет, просто я заставил слуг отмыть её от вчерашней грязи до блеска! — он смеётся, но в его глазах читается искренняя радость. — Хотя... признаться, после вчерашних наших разговоров о будущем, я велел кое-что в ней переделать. Посмотри-ка.

Он указывает на небольшую, но прочную решётку между козлами и пассажирской частью.
— Для бумаг и... прочих ценных вещей. В наше время, как ты сам учил, безопасность — мать удачи. Ну что, капитан? Готов к новым завоеваниям? Мадемуазель Делорм, как поговаривают, питает слабость к героям и... ко всему итальянскому. — Он подмигивает вам, открывая дверцу и пропуская вас внутрь.

Карета, пахнущая свежим воском и кожей, покачивается, трогаясь с места. За окном проплывают вечерние огни Парижа, а впереди — обещание страстей, интриг и, возможно, той самой *une passion*, что так волнует ваше сердце.
Все эти слова, заставляют Антонио ехать молча, давая волю воображению, но как всегда с ним вместе для охраны на улицах, поехал Жан и пара личных конно-гвардейцев, готовые ждать капитана сколько необходимо, пока он будет на светском рауте.
Карета мягко покачивается на неровностях брусчатки. За её окном проплывает вечерний Париж — тёмные силуэты домов, в которых кое-где мерцают жёлтые квадраты окон, фигуры прохожих, торопящихся по своим делам, и далёкий, затихающий гул города. Внутри царит тепло и уют, контрастирующий с ноябрьской прохладой.

Анри, понимая ваше настроение, не нарушает молчания. Он лишь изредка бросает на вас задумчивые взгляды, давая вам возможность погрузиться в свои мысли.

Сзади, на почтительном расстоянии, слышен чёткий, негромкий цокот копыт. Вы знаете, что это Жан и двое ваших гвардейцев в чёрных плащах с серебряным кантом. Их тёмные силуэты, видные в окно кареты, — твёрая реальность, напоминающая о том, кто вы есть на самом деле. Они — тень «Патрона», незримо следующая за блестящим капитаном, отправляющимся на светский раут. Это знание одновременно и обременяет, и придаёт уверенности. Какие бы игры ни велись в салоне мадемуазель Делорм, у вас есть своя сила, своя власть, свой «Легион», готовый ждать вас столько, сколько потребуется.

Огни особняков становятся ярче, улицы — шире. Скоро прибытие.
Надев шляпу, Антонио посмотрел на друга, и лицо его полное беспокойства сменилось улыбкой, а в глазах блестнул огонёк предвкушения.
— Ну, преступим — он взял свою корзинку с двумя бутылками вина из Кампании, полученного от "своего" венецианского купца. После чего бойко выпархнул их кареты и направился ко входу, оставляя экипаж попечению своих хранителей.
Дверь особняка мадемуазель Делорм открывается прежде, чем вы успеваете поднять молоток. Свет, музыка и тёплый, густой воздух, напоённый ароматами цветов, дорогих духов и воска, обрушиваются на вас.

Из ярко освещённого холла навстречу выплывает слуга в ливрее, но его опережает сама хозяйка. Марион Делорм — женщина лет двадцати пяти, с умными, живыми глазами и обаятельной, чуть насмешливой улыбкой. Её взгляд скользит по Анри с милым узнаванием, а затем задерживается на вас — с нескрываемым, пытливым интересом.

— Анри, мой дорогой! — её голос похож на серебряный колокольчик. — И вы привели ко мне ту самую загадку, о которой все только и говорят? Месье дель Кантарильяри, не так ли? Весь Париж шепчет о вашем «Легионе» и вашей... итальянской доблести.

Она принимает корзинку с вином из ваших рук с лёгким, почтительным кивком, давая понять, что ценит не столько сам дар, сколько его символическое значение — вашу готовность войти в её мир.

За её спиной простирается просторная гостиная, заполненная нарядной толпой. В воздухе витает смех, обрывки стихов, звуки лютни. Это и впрямь иной театр военных действий. И представление вот-вот начнётся.
Узрев перед собой хозяйку, которая невероятно контрастирует с другой, в другом салоне, ди Скеволла мимоходом перво на перво осматривает её ручку, которой она перехватывает корзину, чтобы понять замужем ли она, и потом понять тут ли её муж. Он помнил, что как говорил Анри и мадам де Лаваль, в их культуре опаснее был скандал, нежели что-то ещё.
— Благодарю вас, — склонившись сказал он хозяйке, — это знакомство честь для меня.
И он последовал внутрь. Что же увидел он, кого и сколько, как выглядела Марион Делорм?
Ваш быстрый, выверенный взгляд отмечает: на изящном пальце мадемуазель Делорм нет кольца. Лишь тонкое серебряное колечко с небольшим сапфиром на мизинце другой руки — украшение, а не символ брачных уз. Мужчины-хозяина, способного бросить вам вызов как обманутый супруг, здесь нет. Поле, как минимум на первый взгляд, чисто.

Марион Делорм — высокая, грациозная блондинка. Её волосы убраны не в сложные, напудренные башни, а в лёгкую, слегка растрёпанную причёску, из которой выбиваются отдельные золотистые пряди. Платье — глубокого синего цвета, без чопорных корсетов и фижм, подчёркивающее естественность и свободу движений. Но главное — её глаза. Серые, пронзительные, они смотрят на вас с таким живым, почти дерзким любопытством, что становится ясно: перед вами не просто хозяйка салона, а его душа и полновластная повелительница.

— О, честь целиком моя, капитан, — парирует она ваш поклон с лёгким, игривым реверансом. — Я обожаю собирать у себя всё самое интересное, что появляется в нашем скучном Париже. А вы, судя по слухам, — настоящее сокровище.

Она пропускает вас внутрь, и картина предстаёт во всём великолепии.

Помещение меньше и уютнее, чем у маркизы де Рамбуйе. Здесь нет парадной холодности. Гостиная залита мягким светом сотен свечей в канделябрах и позолоченных бра. Группы гостей расположились неформально: кто-то полулежит на шелковых диванах, кто-то стоит, оживлённо жестикулируя, у камина, где потрескивают поленья. В воздухе смешиваются запахи жасмина, кожи и кофе. В углу юноша с томным видом перебирает струны теорбы, напевая что-то тихое и меланхоличное.

Вы видите знакомые лица — пару молодых щёголей из салона Рамбуйе, которые, завидев вас, тут же начинают что-то взволнованно шептать. Но в основном — новые. Молодой человек с горящими глазами, декламирующий стихи кругу дам. Пожилой господин в парике, с умным, насмешливым лицом, ведущий тихую, но оживлённую беседу с парой аббатов. И повсюду — красивые, умные, раскованные женщины, чьи взгляды с нескрываемым интересом скользят по вашей чёрно-серебряной фигуре.

Марион, идя рядом, говорит понизив голос, словто делясь секретом:
— Не бойтесь их, капитан. Они кусаются лишь тогда, когда им скучно. А вы, я уверена, сумеете их... развлечь.
От внезапного ответа на его приветствие, Антонто слегка смутился, но когда они прошли дальше, от второй её реплики эффект был ещё сильнее, и всё же в отличии от первого раза, он быстрее взял себя в руки и искренне улыбнулся.
— С удовольствием мадемуазель Делорм. В меру моих познаний конечно же. — Теперь, он оглядывался ища себе место, на этом празднике жизни и веселия. Все страшные и тяжёлые воспоминания словно испарились, на это время. Он улыбался и отвечал легким поклоном тем, кто делал подобное в его адрес, это в основном виденные ранее молодые дворяне.
Ваша искренняя улыбка и лёгкое смущение, судя по всему, пришлись мадемуазель Делорм по душе больше, чем любая отточенная светская любезность. Её собственный взгляд смягчается, в нём появляется не только любопытство, но и одобрение.

— Познания? — Она с лёгким смешком обмахивается веером. — Мне кажется, капитан, в вашем случае куда ценнее искренность. Она здесь — редкая монета.

В этот момент из группы у камина отделяется молодой человек с горящим взглядом и густой шевелюрой. Это тот самый, что только что декламировал стихи.
— Марион! Неужели это тот самый итальянец, о котором трубят все газеты? Герой Амьена? — Его голос громкий и полон энтузиазма. Он обращается к хозяйке, но смотрит прямо на вас. — Месье, я слышал, вы не только шпагой владеете, но и читали Макиавелли в подлиннике! Неужели в вашей стране до сих пор рождаются люди, способные на великие дела и великие мысли?

Вопрос поставлен прямо, почти вызывающе. Все вокруг на мгновение замолкают, поворачиваясь к вам. Десятки взглядов — ожидающих, насмешливых, заинтересованных — устремлены на вас. Даже музыкант на мгновение умолкает.

Марион Делорм поднимает бровь, глядя на вас с немым вопросом: «Ну что, капитан? Готовы к первому бою?»
Но лик капитана не возмутим, улыбка не сходит с его лица, но становится иной чем обычно. Теперь он как игрок глядел на поэта.
— Это поистине так мсье. Быть может извечные противоборства влиятельных семей, и многочисленных земель и республик, сами собой порождают желание, отвлечься и созерцать подлинную красоту, и в окружении статуй Микелянджело, фресок Да Винчи, картин Ботичелли, иногда же и погрузиться не к современным дрязгам, а зачерпнуть мудрости наших предков: Цезаря, Цицерона, Макиавелли, Фичино, Петрарки, или как сегодняшним днём увлекла меня la Vita Nova благородного гибелина Данте Алигьери. Однако, мы не представлены, — он сделал легкий поклон — Антонио дель Кантарильяри синьор ди Скеволла, к вашим услугам.

Эффект превосходит все ожидания. Поэт застывает с открытым ртом, явно не готовый к такому развернутому и учёному ответу. Из группы у камина доносится одобрительный смешок пожилого господина в парике — тот самый, с умным лицом.

Но главная реакция — у мадемуазель Делорм. Её глаза вспыхивают с новой силой. Она делает шаг вперёд, становясь между вами и поэтом, и кладёт руку вам на рукав — лёгкий, но властный жест.

— Браво, капитан! — восклицает она, и её голос звенит, приковывая внимание всего зала. — Вы не просто прочитали Макиавелли, вы живёте по его заветам! Я вижу, вы только что провели *il colpo di stato* — государственный переворот — в моей гостиной, и захватили власть над умами без единого выстрела.

Она поворачивается к слегка ошарашенному поэту:
— Прости, мой милый Теофиль, но твои сонеты сегодня встретили достойного соперника. — Её слова звучат мягко, но не оставляют сомнений в том, кто вышел победителем из этой словесной дуэли.

Затем её взгляд снова возвращается к вам, полный восхищения и азарта.
— Синьор ди Скеволла, вы — именно та буря, которой не хватало в нашем устоявшемся парижском болоте. Я требую, чтобы вы сегодня сели рядом со мной. Вы должны рассказать мне всё — о Данте, о вашей Кампании, о том, что на самом деле значит быть «легионером» в наше скучное время. — Её приглашение звучит как приказ, но приказ, от которого невозможно и не хочется отказываться. Она уже ведёт вас towards the place of honor near the fireplace, бросая через плечо Анри:
— Прости, Анри, я забираю твоего друга. Он слишком ценная добыча, чтобы делить его с кем бы то ни было.
Совершенно ни сколь, не сопротивляясь мадмуазель Делорм, Антонио идёт вместе с ней, вначале глядя на её руку, прикоснувшуюся к нему пусть даже через одежду, а после на её шею, волосы.
— Конечно, сударыня с превеликим удовольствием — уже с меньшей уверенностью, и некоторой теплотой, говорит он. Всё же противостоять мужчине, ди Скеволле всегда было легче. По пути он добавил.
— С чего бы вам интересно было начать? — Он был раскрытой книгой, стоило даме лишь коснуться его, особенно сейчас учитывая последние пол года.
Её рука на вашем рукаве кажется невесомой, но вы чувствуете её тепло сквозь ткань. Это прикосновение — проводник, по которому к вам идут и её уверенность, и ваше внезапное смятение. Она ведёт вас к козетке у камина, и её шея, гибкая и белая, действительно кажется удивительно хрупкой на фоне пламени.

— Начнём с самого опасного, — она отвещает, усаживая вас рядом с собой так, что свет от камина падает на ваше лицо, а её — остаётся в лёгкой тени. Её голос теперь тише, предназначен только для вас. — Начнём с Данте. С его «Новой Жизни». Вы читали её сегодня, перед тем как приехать сюда. Почему? Что вы искали в истории любви к Беатриче, капитан? Утешение? Или... инструкцию?

Её вопрос подобен уколу тонкого стилета. Он проходит сквозь все ваши доспехи — воинские, криминальные, светские — и достигает самой сути. Она с первого взгляда увидела не героя, не «Патрона», а человека, который ищет ответы в старых книгах.

Она откидывается на спинку, её глаза блестят в полумраке.
— Или, быть может, вы, как и он, встретили свою Беатриче? Только не на улицах Флоренции, а здесь, в Париже? — В её голосе сквозит лёгкая, игривая насмешка, но в ней нет злобы. Скорее, вызов. Она предлагает вам не светскую беседу, а исповедь.
И это работает. Глядя в пламя, Антонио ощутил себя на допросе, только на этом допросе ему хотелось, открыть своё сердце. Он лишний раз не смотрит на собеседницу, чтобы было проще собраться с мыслями, но ему было чрезвычайно приятно женское внимание. Он вдруг осознал, что женское внимание это то, чего он чрезвычайно жаждил, и было понятно почему ведь он совершенно не общался с женщинами, от начала изгнания, до этих редких пока выходов в свет с Анри.
— Мою Беатриче, разве что во сне, в мечтах и грёзах, но не на земле. Почему же мой выбор пал на него. Это может показаться комичным, но я узрел между нами сходство. Ведь и меня вытеснили из Италии, обвиняя в гибелинстве, и грозя обвинениями в ереси. В Италии подобные обвинения всего лишь политика, всегда. Однако, я был лишь мечтателем на родине, мечтал об объединённой Италии, о возрождении древнего величия, античных традиций, и культуры. О преодолении ханжества и лицемерия, в нашем обществе, ведь всем итак известно что благочестие показное. Но верно я посмел перебрать с вольнодумством. — Он печально улыбнулся, после такого погружения в прошлое, но желая отвлечь себя от печали он добавил. — Мы действительно ходили по грани с моими друзьями, создали шутливый культ древнего бога императоров, Митры, и я имел честь быть его жрецом.
Марион слушает, не шелохнувшись. Её игривость исчезла, уступив место глубокой, почти хищной сосредоточенности. Пламя камина отражается в её широких зрачках.

— *Mon Dieu*... — выдыхает она, и в этом восклицании — не осуждение, а восхищённый ужас. — Вы не просто мечтатель. Вы... ересиарх. Поэт-заговорщик. Жрец запрещённого культа.

Она наклоняется ближе, и её шёпот становится едва слышным, словно она боится, что их подслушают статуи.
— И вы говорите, что всё это было... *шуткой*? — В её голосе сквозит плохо скрываемое восхищение этой дерзостью. — О, капитан, вы куда опаснее, чем я думала. И куда интереснее. Герой Амьена, доверенное лицо Кардинала... и в душе — языческий жрец, изгнанный за мечту о новой Римской империи.

Она откидывается назад, и на её губах играет новая, загадочная улыбка.
— Знаете, я начинаю понимать, почему Кардинал вас ценит. Вы мыслите категориями, недоступными простым солдатам или придворным. Вы мыслите как... творец реальности. Или как тот самый Макиавелли, чьи труды вы изучали.

Её взгляд скользит по вашему лицу, будто пытаясь прочитать в нём что-то сокровенное.
— Ваша «Новая Жизнь» ещё не написана, синьор ди Скеволла. Но я уверена, она будет куда увлекательнее, чем у вашего флорентийского предшественника.
— Или завершится, подобно жизни императора Флавия Клавдия Юлиана. Мне нравится та легенда о его смерти, не он погибает не в исповеди, перед христианским священником за жизнь полную свободы и философии, но со словами, "не плачте о цезаре, который уходит к звёздам", я полагаю этот вариант более правдоподобным.
Марион замирает. Её лицо становится бледным и невероятно серьёзным. Она отстраняется на дюйм, и в её гладах — уже не игривое любопытство, а нечто близкое к благоговейному ужасу.

— *Julien l'Apostat*... — шепчет она, и в её голосе — холодная сталь. — Вы сравниваете себя с Отступником. С тем, кто попытался повернуть историю вспять. И вы предпочитаете его смерть — гордую, языческую — смирению перед крестом.

Она медленно обводит взглядом свою гостиную, полную света и смеха, будто впервые видя хрупкость этого мира.

— Вы понимаете, что подобные речи... — она делает паузу, подбирая слова, — ...здесь, в сердце христианнейшего королевства, даже в моём вольнодумном салоне, звучат как приговор? Что даже ваш Кардинал, ценивший вашу «алхимию», не простит такого.

Но затем её взгляд снова встречается с вашим, и в нём уже нет страха. Есть азарт. Безумный, опьяняющий азарт первооткрывателя, нашедшего не просто интересного человека, а редчайший, вымирающий вид.

— *Mon Dieu*, — повторяет она, уже с совсем иной интонацией. — Вы — не буря. Вы — падающая звезда. И я... — она наклоняется так близко, что её шёпот ощущается как прикосновение, — ...я, кажется, хочу успеть загадать желание, пока вы не сгорели дотла.
Её слова заставляют задуматься, о своей судьбе и смысле существования, быть может подлинной причиной изгнания папистами было именно то, о чём она говорила.
— Поверьте — шепчет он в ответ — едва ли мне страшен приговор. Вы помните, кого ещё звали звездой ниспадающей, того кто получил страшнейший приговор из возможных — он тоже приблизился, когда их лица стали совсем близки добавил.
— Звездой Утренней.
Марион резко отстраняется, будто вас ударило током. Её глаза — два расширенных тёмных круга, в которых пляшут отражения пламени. Она поднимает руку и жестом, не терпящим возражений, гасит свечу, стоявшую на столике рядом с вами. Теперь вы с ней отделены от остального зала полумраком и мерцанием камина.

— Молчите, — её шепот резок и полон невероятной для неё суровости. — Ни слова больше. Вы играете с огнём, способным спалить не только вас, но и всех, кто окажется рядом.

Она дышит часто и прерывисто, её грудь высоко вздымается под синим шелком.
— Люцифер... Падший Ангел... — она произносит эти слова почти беззвучно, и в них — не ужас верующей, а холодящий душу трепет учёного, нашедшего живое воплощение древней ереси. — Вы... вы действительно верите, что падение — это не поражение, а... иной путь к свету?

Её взгляд выжигает вас. В нём теперь смешались страх, fascination и нечто, похожее на жалость.
— Какую же страшную, одинокую и прекрасную ношу вы несёте в своей душе, капитан. Или... синьор *дель Кантарильяри*? — Она намеренно коверкает вашу фамилию, придавая ей зловещий, почти демонический оттенок. — «Песнь Ангелов». Не слишком ли гордое имя для простого смертного?
Этот разговор был увлекателен, для него ибо впервые кто-то во Франции докопался столь далеко и глубоко в его душу.
— Вы желаете чтобы мой ответ был простым ответом, но ведь мы говорим о сказке. Мадемуазель Делорм, я так и остался изгнанником ни смотря ни на что. — Он с печалью смотрел на её чарующий силуэт, — но как вы верно заметили, даже за эту сказку я могу преждевременно уйти к звёздам. Однако, — его рука легла на подлокотник её кресла, — мою исповедь знаете только вы. Быть может, я воззову к самому тёмному воинству, и силами его запечатаю ваши уста своими?
Ваша рука на подлокотнике её кресла — не угроза. Это вопрос. И вызов.

Марион замирает, её взгляд прикован к вашей руке, затем медленно поднимается к вашему лицу. В её гладах — не страх, а стремительный расчёт, будто она перебирает варианты ответа, как карты в колоде. Внезапно её губы трогает странная, почти печальная улыбка.

— Запечатать мои уста? — она повторяет шёпотом. — О, капитан... Вы предлагаете мне либо молчать, как могила, либо... стать вашим сообщником. Вашей единственной confidante в этом городе, где даже стены имеют уши.

Она наклоняется вперёд, и её шёпот становится горячим и влажным у самого вашего уха.
— Вы ошибаетесь, думая, что я боюсь вашего «тёмного воинства». Я боюсь скуки. А вы... вы — самое захватывающее, что случалось со мной за последние годы. Так что не угрожайте мне силами, которых, я уверена, не существует. Соблазните меня. Соблазните меня возможностью хранить самый опасный секрет Парижа. Соблазните меня... продолжением этой сказки.

Она откидывается, и её глаза блестят в полумраке.
— Ваша тайна в безопасности со мной, синьор. Но теперь вы мой должник. И я намерена взыскать долг... развлечениями. Вы согласны на мои условия?
Он наслаждался её игрой с ним, игрой на грани именно этого он так хотел. Откинувшись как и она на спинку кресла, он говорит улыбаясь.
— С превеликим наслаждением. По счастью я полагаю найду чем ещё выплатить долг, ведь мне довелось спуститься в библиотеку Апостольского Дворца.
Марион застывает на месте. Её поза, до этого расслабленная и уверенная, внезапно становится неестественно прямой. Бархатная подушка, к которой она прикасалась, бесшумно соскальзывает на пол.

— Библиотека... *Апостольского Дворца*? — её голос звучит приглушённо, будто ей перехватило горло. — В Ватикане?

Она медленно поднимается, отступая на шаг назад, в тень, за пределы круга света от камина. Её лицо теперь скрыто, и лишь блеск глаз выдаёт невероятное внутреннее напряжение.

— Вы... вы не просто изгнанник, — её шёпот становится резким, почти сиплым. — Вы не просто мечтатель или еретик. Вы были *внутри*. Вы видели то, что не должен видеть никто, кроме Папы и его кардиналов.

Она замолкает, и в тишине слышно лишь потрескивание поленьев. Когда она снова говорит, в её голосе нет и следа прежней игривости — только холодная сталь осознания.

— Долг, капитан, только что вырос в геометрической прогрессии. И я... я внезапно поняла, что играю не с падающей звездой, а с человеком, который, возможно, держал в руках ключи от самых тёмных тайн христианского мира. — Она делает паузу, и следующий вопрос звучит как обвинение: — Что вы там искали? Или... что вы там *увидели*?
Следуя примеру хозяйки, он встал и подошёл ещё ближе к ней во мраке тени, удаляясь от света камина.
— Боюсь вас разочаровать, моя госпожа, но я видел там лишь фолианты, книги. И внешне, там не было ни чертей, ни призраков. Но содержание этих книг...— он приблизился ещё.
— Оно освобождает, и окрыляет душу — прошептал он.
Марион не отступает, но вы чувствуете, как напрягается каждый мускул её тела. Она — призма, в которой ваш шёпот преломляется, превращаясь из дерзости в нечто большее.

— Освобождает... — повторяет она, и это слово на её языке звучит как приговор. Её взгляд выжигает вас. — Значит, это правда. Существуют тексты, способные выжечь из души страх перед адом и райским судом. Тексты, доказывающие, что человек... сам себе и Бог, и Дьявол.

Она резко оборачивается и делает несколько шагов к залитому светом центру зала, к гомону гостей и звукам лютни. Но на полпути останавливается, будто наткнувшись на невидимую стену. Её плечи напряжены.

Затем Марион медленно поворачивается к вам. Её лицо — маска светской хозяйки, но глаза горят лихорадочным блеском.
— Вечер окончен, — объявляет она голосом, который слышат все. Улыбка на её губах безупречна, но не дотягивается до глаз. — Простите, друзья мои, я внезапно почувствовала недомогание. Капитан, месье де Сатийи... Благодарю вас за визит.

Это — изгнание. Элегантное, безупречное, но изгнание. Она не может рисковать своим салоном, своей репутацией, собой. Вы для неё перестали быть захватывающей игрой. Вы стали реальной угрозой.

Анри, поймав ваш взгляд, поднимает бровь в немом вопросе. Пора уходить. Пламя салона мадемуазель Делорм для вас погасло. Но тень, которую вы отбросили в её душе, будет длинной и беспокойной.
Уже не пересекаясь взглядам совершеноно ни с кем, но с едва заметной улыбкой и печальными глазами, Антонио без лишних разговоров и объяснений выходит, едва ли не первым. Он не шокирован, не оскорблен он с пониманием отнёсся к её акции, поэтому лишь остановившись перед хозяйкой не глядя ей в глаза, он совершает изящный поклон и покидает зал надевая шляпу. Он слишком привык к подобной реакции, и в мыслях благодарил... Не того бога, о том что эти хотя бы не взялись за вилы. Первым юркнув в карету, он всё же лишь теперь начал испытывать печаль от своего одиночества. Он лишь ждал друга Анри, чтобы вернуться домой.
Дверь кареты захлопывается, отсекая яркий свет и оживлённые голоса особняка. Внутри царит глубокая, давящая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом города и тяжёлым биением вашего собственного сердца. Вы сидите в полумраке, и гнетущее одиночество, с которым вы так яростно сражались весь вечер, наконец накрывает вас с головой. Оно горькое и знакомое, как привкус крови после удара.

Спустя несколько долгих минут дверца распахивается, впуская поток холодного ночного воздуха и фигуру Анри. Он молча садится напротив, его обычно оживлённое лицо серьёзно. Карета трогается, и первые минуты вы едете в полной тишине.

— Она была бледна как полотно, — наконец говорит Анри, глядя в тёмное окно. — И дрожала. Я видел, как она дрожала, провожая тебя взглядом. Что ты ей сказал, Антонио? — Он поворачивается к вам, и в его голосе нет осуждения, лишь тревога и недоумение. — О чём можно говорить, чтобы так... напугать Марион Делорм, которую не способен смутить даже намёк на скандал в королевской спальне?

Он не требует немедленного ответа, давая вам пространство. Карета выезжает на набережную, и в окне проплывает тёмная лента Сены, отражающая редкие огни. Плечо, забытое за вечерним напряжением, снова напоминает о себе тупой, ноющей болью. И в этой боли, в гуле колёс по мостовой, в тревожном молчании друга есть горькое утешение: вы снова в своей стихии. В стихии теней, секретов и изгнания. Светлый мир салонов с его *une passion* снова оказался для вас закрыт. Но на этот раз вы сами захлопнули за собой дверь, позволив вырваться наружу тому демону, что живёт в вашей груди.
Открыв шторку окна, Антонио взглянул на луну, и быдо видно как слёзы скатываются по его недвижимым щекам. Не глядя на Анри, он говорит.
— Похоже, я родился монстром мой друг, не проси меня раскрывать душу, я не желаю потерять и тебя.
Это были слова из самого сердца, его взгляд опустился к набережной Сены и щёлкнула мысль о самоубийстве. Но решение принято не было, не сейчас, не в этот вечер.
Анри не отвечает сразу. В тесном пространстве кареты слышно лишь его сдавленный вздох и приглушённый стук колёс.

Внезапно он резко стучит кулаком в потолок кареты. Экипаж с визгом тормозит, замирая посреди пустынной набережной.

— Выйди, — говорит Анри, и его голос не терпит возражений. Он сам распахивает дверцу и выходит на холодный ночной воздух.

Когда вы, подчиняясь, оказываетесь рядом, он хватает вас за плечи — не грубо, но с такой силой, что вы чувствуете её через ткань камзола. Его лицо, освещённое лунным светом, искажено не гневом, а яростной, почти отчаянной решимостью.

— Слушай меня, Антонио дель Кантарильяри, и запомни раз и навсегда, — его слова летят облачками пара в морозном воздухе. — Ты — не монстр. Монстры не плачут. Монстры не боятся потерять друзей. Ты — человек. С раной в плече и с раной в душе. И если для того, чтобы ты это понял, мне придётся стоять с тобой здесь всю ночь, я так и сделаю.

Он отпускает одно ваше плечо и указывает рукой на тёмные воды Сены.
— Эта река? Она для трусов. А ты — капитан, выдержавший атаку кирасиров. Ты — «Патрон», сковавший волю всего парижского дна. Ты — мой друг, который вчера смеялся со мной до слёз. Твоя битва — не там. Она — здесь.

Он стучит кулаком вам в грудь, прямо над сердцем.
— И ты будешь сражаться. Потому что я не позволю тебе сдаться. Понял? Никогда.
Чтобы сохранить остатки лица перед другом, ди Скеволла обнимает его, а после резко возвращается в карету.
— Едем. — Позвал он друга вернуться. А когда Анри взобрался внутрь, он сказал.
— Не тревожься друг мой, в вопросах в коих я силён, в делах в коих мы с тобой добились больших успехов, я не сдамся и не предам твоих ожиданий.
Он нахмурился.
— Но если даже в среде вольнодумцев Парижа, мои сокровенные мысли и порывы души, приводят людей в ужас. То желая сохранить наследие после себя, я лучше озабочусь твоей жизнью. Когда-нибудь — он улыбнулся, тебе предстоит жениться, дать потомство твоему роду, и кто знает быть может дядюшка Антонио, сможет стать тем воспитателем, со странными книгами память о котором сохранит твоё потомство. — Его сердце содрогалось от той чёрной клетки Ада, в которое он ныне заковывал все свои чувственные порывы.
Но он улыбался представляя будущее.
— Только представь Анри, самые твоя будущая семья будет в полной безопасности, ведь она будет под такой защитой, которая будет потрясать троны и кафедры.
Впервые он взглянул в глаза другу. В его собственных чёрных глазах сияла бездна.
Анри замирает, и в его гладах — не страх, а леденящее душу понимание. Он видит не просто отчаяние — он видит *решение*. Стратегический расчёт, применённый к собственной душе.

— Чёрт побери, Антонио... — его шёпот полон тихого ужаса. — Ты... ты не просто отступаешь. Ты строишь крепость из своего одиночества. И назначаешь меня... своим наследником.

Он откидывается на спинку сиденья, и его лицо кажется внезапно постаревшим.
— Ты говоришь о моей будущей семье, о моих детях... а сам хоронишь свою возможность иметь их. Ты хочешь стать для них не дядей, а... леденящей душу легендой. Тенью с тёмными знаниями, которая является по ночам, чтобы научить их... чему? Сомнению? Гордыне? Искусству смотреть в бездну?

Он резко наклоняется вперёд, и его пальцы впиваются в ваше предплечье.
— Я не хочу такой защиты! Я не хочу, чтобы ты стал жертвенным ягнёнком на алтаре моего благополучия! Я хочу, чтобы ты был *живым*! Со всей своей болью, со всеми своими демонами! Потому что именно так ты и есть *мой друг*!

В его голосе — отчаяние человека, который видит, как другой возводит вокруг себя стену, кирпич за кирпичом, и понимает, что скоро она станет неприступной.
Опустив голову, Антонио чувствовал как неотступный таран друга продолжает эту борьбу, борьбу в которой он отчаялся. Не зная что делать, он ощутил как горло заболело и голос словно осип. Прокашлявшись, ди Скеволла проговорил.
— Ты возможно прав, мы итальянские слишком чувственны. Быть может. Мне надо выспаться.
Анри замирает, и напряжение в его плечах медленно спадает. Он видит не капитуляцию, а белый флаг, вывешенный на одну ночь. Этого сейчас достаточно.

— Да, — тихо соглашается он, откидываясь на сиденье. — Выспаться. Это единственный приказ, который я позволю тебе отдать себе сегодня.

Он стучит в потолок кареты, и она снова трогается, на этот раз плавно, почти бесшумно. Оставшийся путь до «Дома Командора» вы молчите. Но это уже не гнетущая тишина отчуждения, а уставшее, хрупкое перемирие.

Карета останавливается у знакомого подъезда. Анри выходит вместе с вами, но не пытается войти внутрь. Он кладёт руку вам на плечо — твёрдо, по-братски.

— Спи, Антонио. Просто спи. Завтра... завтра мы подумаем о чём-нибудь простом. Может, поедем за город. Или найдём самую дрянную таверну в городе и напьёмся так, чтобы забыть имена. Без Данте, без Макиавелли, без звёзд. Договорились?

В его глазах — не требование, а просьба. И обещание. Обещание, что он не отступит. Что эта битва за вашу душу только началась.
Молча кинвув синьор ди Скеволла уходит во мрак своего дома, под стражу чёрных солдат, удаляясь в свой "замок". Он добирается до своей спальной, жестом отпуская всех слуг, а после широко открывает окно впуская ветер и закутавшись в плащ садится перед окном. Ди Скеволла смотрит на звёзды, он не думает о прошедшем вечере, он лишь "слушает песнь звёзд", которые наблюдает.
Ноябрьский ветер врывается в спальню, холодный и безжалостный. Он треплет полы вашего плаща, заставляет пламя единственной свечи на столике отчаянно метаться, отбрасывая на стены пляшущие тени. Воздух наполняется запахом ночного города — дымом очагов, сыростью Сены, далёким ароматом печёных каштанов.

Снаружи доносится чёткий, размеренный шаг часового под вашим окном. Слышен приглушённый оклик смены — ваши «легионеры» несут свою вахту, охраняя покой того, кого они боготворят, не подозревая о демонах, терзающих его душу.

А над всем этим, недосягаемые и безмолвные, горят звёзды. Холодные, бесстрастные, они не дают ответов. Они лишь напоминают о бесконечности — и о вашем месте в ней. Одинокий изгнанник под чужим небом, закутавшийся в плащ, как в последнюю защиту от мира, который он так отчаянно пытается покорить и который так яростно отталкивает его самого.

Ветер поёт свою монотонную песню в щелях оконной рамы. Звёзды молчат. А вы сидите между ними, застывший на грани двух бездн — земной и небесной. И ночь лишь начинается.
Он просидел так до зари, а потом закрыл окно и вызвав слуг приказал подать травяной отвер и яичницу. Позавтракав, он совсем не хотел спать. Молча Антонио спустился и отдал приказ.
— Подготовить моих кабальери, я отправляюсь на утреннюю прогулку — с этими словами, но мертвецки непроницаемым лицом, ди Скеволла ступает в конюшню. Спустя примерно пол часа, с двадцатью кабальери он выезжает медленным шагом. За его спиной в два ряда едут его верные кабальери, его легионарии, его оплот. Он сам не знает, что делает и зачем, но он просто едет по улицам утреннего Парижа, словно мрачный, траурный патруль.
Рассвет застаёт Париж в серых, холодных тонах. Брусчатка блестит от ночной влаги, редкие прохожие жмутся в плащи, торопясь по своим делам. И на этом фоне ваша кавалькада выглядит призрачным, почти потусторонним зрелищем.

Двадцать всадников в чёрных плащах с серебряным кантом. Их лица суровы и непроницаемы. Подкованные копыта отбивают чёткий, размеренный ритм, эхом разносящийся по спящим улицам. Это не весёлая прогулка знатных щёголей. Это — шествие. Демонстрация силы, молчаливое напоминание о том, кто теперь хозяин этих мостовых.

Люди расступаются, прижимаются к стенам, провожая вас испуганными или восхищёнными взглядами. Вы не смотрите на них. Ваш взгляд устремлён в пустоту, поверх крыш, туда, где ночные звёзды уже угасли.

Вы едете без цели, повинуясь лишь глухой потребности двигаться, чувствовать под собой твёрдую спину лошади, слышать за спиной ровное дыхание своих людей. Это — ваш легион. Ваша единственная несомненная реальность. Они — те кирпичи, из которых выстроена ваша новая личина, ваша крепость.

Вы проезжаете мимо спящего особняка мадемуазель Делорм. Его ставни плотно закрыты. Вы не замедляете шаг. Вы проезжаете мимо Лувра. Часовые на посту замирают, провожая вас глазами. Вы проезжаете по мосту, и сена кажется свинцовой под утренним небом.

Это не прогулка. Это — обход своих владений. Владыка теней проверяет свои границы, пытаясь загнать обратно в клетку того самого «монстра», что едва не вырвался на волю вчерашним вечером. И судя по мёртвой непроницаемости вашего лица — клетка снова захлопнулась.
Отряд останавливается у Бастилии. Подняв голову высоко и осматривая стены, ди Скеволла просто молча стоит и смотрит. Видя взгляды стражей со стен, он снимает шляпу и салютует им. Цель появилась, теперь Антонио ведёт отряд к резиденции своего руководителя. Медленно, спокойно.
Ваш салют шляпой в сторону Бастилии — жест одновременно изящный и леденящий душу. Часовые на стенах замирают, не зная, как реагировать на это мрачное почтение, отдаваемое цитадели государственного террора её главным архитектором.

Кавалькада трогается с места, и теперь её путь обретает зловещую целенаправленность. Чёткий цокот копыт по булыжнику звучит как отсчёт последних секунд перед приговором. Вы движетесь к особняку Пала-Кардина — резиденции человека, который знает о вашей тёмной алхимии больше, чем кто-либо.

У ворот вас встречает не обычная стража, а молчаливые гвардейцы в синих плащах — люди Кардинала. Их командир, узнав вас, жестом останавливает своих людей. Он не спрашивает о цели визита. Его взгляд скользит по вашему мёртвенно-спокойному лицу, по чёрным плащам ваших всадников, и он молча отступает, пропуская вас во внутренний двор.

Вы останавливаетесь перед главным входом. Двадцать всадников замирают в безупречном строю у вас за спиной, словно тени, материализовавшиеся из вашей воли.

Дверь открывается ещё до того, как вы спешились. На пороге — не Ришелье, а отец Жозеф, «Серая Эминенция». Его аскетичное лицо непроницаемо, но глубоко посаженные глаза смотрят на вас с пронзительной интенсивностью. Он видит всё: ночь без сна, боль, спрятанную за маской холодной решимости, и демонстративную мощь вашего «Легиона», приведённого к порогу его господина.

— Капитан, — его голос сух и лишён всяких эмоций, как стук костяшек чёток. — Его Высокопреосвященство занят. Но для вас... он найдёт минуту.

Это не приглашение. Это — констатация факта. Ришелье ждал этого визита.
Спешившись Антонио делает поклон секретарю, выражая своё искреннее почтение. И после подходя говорит.
— Я буду ждать, столько сколько пожелает Его Высокопреосвященство.
Отец Жозеф принимает ваш поклон с едва заметным кивком — словно голова статуи дрогнула на мгновение. Его взгляд скользит за вашу спину, где двадцать всадников замерли в немом, безупречном каре.

— Он пожелает недолго, — отвечает он, и в его голосе слышится лёгкая, почти незримая усмешка. — Его Высокопреосвященство ценит театральность... когда она служит делу. Следуйте за мной.

Он разворачивается и уходит вглубь резиденции, не оглядываясь. Вы проходите по знакомым коридорам, где пахнет воском, старыми книгами и властью. Гвардейцы Кардинала стоят недвижимо, как изваяния, но вы чувствуете их взгляды. Вы здесь — не проситель, и даже не просто доверенное лицо. Вы — сила, которая явилась с визитом, и ваш визит не остался незамеченным.

Отец Жозеф подводит вас не к парадному кабинету, а к небольшой, аскетичной приёмной. Внутри — только простой стол, два кресла и распятие на стене.
— Ждите, — говорит он и выходит, закрыв за собой дверь.

Проходит не пять минут. Дверь открывается, и входит Кардинал Ришелье. Он не в парадных одеждах, а в простой сутане. Его лицо бледно и выражает лишь усталое любопытство. Он садится напротив, откидывается на спинку кресла и складывает руки.

— Ну, капитан, — его голос тих, но заполняет собой всё пространство комнаты. — Вы явились ко мне с целым «легионом» на рассвете. Это... просьба о помощи? Или отчёт о проделанной работе?
В этот миг, Скеволла смотрит на распятие, но когда входит кардинал он склоняется.
— Прошу простить, за то что я потревожил Ваше Высокопреосвященство. — Взгляд чёрных глаз совершенно пуст, и выражает лишь поражение в том, что не удалось сделать то, что приказал кардинал. Медленно встав на одно колено, потом на второе он не громко говорит.
— Я умоляю вас дать мне служение, ибо я нашёл своё место. Я молю вас, передислоцировать меня и мой легион, в Бастилию, в качестве нового гарнизона этой славной крепости — тон совершенно ровный, казалось бы спокойный, но это не спокойствие.
Глаза Ришелье сужаются до двух тонких, пронзительных щелей. Он не двигается, не выражает ни гнева, ни удивления. Тишина в комнате становится густой, как смола.

— Встаньте, капитан, — его голос звучит ровно, но в нём слышится сталь. — Вы просите не о служении. Вы просите о тюрьме. О добровольном заточении в каменном мешке, вдали от света, двора и... от тех соблазнов, что, как я вижу, ввергли вашу душу в смятение.

Он медленно поднимается и подходит к окну, глядя на ваш выстроенный во дворе «легион».
— Вы провели блестящую операцию против Монтабана. Дали мне имя Вандома. И теперь, когда я готовлюсь к решающей схватке с принцем крови, мой самый острый клинок просится в ножны. — Он поворачивается к вам, и в его взгляде — не отеческая забота, а холодная ярость стратега, видящего, как ключевая фигура на его шахматной доске пытается сдаться. — Это неприемлемо.

Он делает шаг вперёд, и его тень накрывает вас.
— Вы не найдёте покоя в Бастилии, ди Скеволла. Вы найдёте его только в победе. Вандом ещё не повержен. Ваша война не окончена. А бегство с поля боя, под каким бы благородным предлогом оно ни маскировалось, я называю одним словом — дезертирство.
И вот начали проступать первые эмоции, но капитан не вставал. Он ощущал разочарование. Свою глупость, мудрость слов кардинала, но цель не исчезла. Он поднял голову и посмотрел оставаясь в позе униженного просителя.
— Быть может, после того как я принесу вам голову принца, или любого другого, кого вы прикажете, вы изволите утолить мою просьбу?
Ришелье застывает на месте. В его гладах вспыхивает нечто первобытное и опасное — ярость чистого разума, оскорблённого такой безрассудной расточительностью.

Он резко поворачивается, и его сутана взметается с сухим шуршанием.
— Перестаньте ползать у моих ног, синьор! — его голос, впервые за всё ваше знакомство, обретает силу грома, не нуждающуюся в повышении тона. — Вы думаете, я не вижу, что это? Это не смирение. Это — гордыня, возведённая в абсолют! Вы хотите не служить, а искупить несуществующие грехи ценной собственной полезности, а после — сбежать в свою башню из слоновой кости, сложенную из камней Бастилии!

Он подходит так близко, что вы чувствуете холод, исходящий от него.
— Вы предлагаете мне сделку? Голову принца крови в обмен на пожизненное заключение? Вы смеете торговаться с Первым министром Франции, как лавочник на рынке?!
Он отступает на шаг, и его голос снова становится ледяным и контролируемым.
— Нет. Вы будете служить Франции, а через неё — и мне, до последнего вздоха. На поле боя, в тени Лувра, в грязи парижских трущоб — там, где я укажу. Ваша тоска, ваши демоны, ваша... «вина»... теперь принадлежат мне. Я купил их, заплатив вам своим доверием и этой вотчиной. — Он делает широкий жест, охватывающий и комнату, и весь Париж за окном.
— А теперь встаньте. Приведите в порядок свои мысли и доложите, как обстоят дела с герцогом де Вандомом. Вы забыли, капитан, — он произносит ваш титул с убийственной иронией, — что у вас нет права на саморазрушение, пока я нахожу для вас применение.
Выдержав паузу для осознавания слов кардинала, Антонио кивнул и встал.
— Прямо сейчас принц не в Париже. Но коль скоро мой отпуск завершён, я берусь за него. И за всё то, что вы мне уготовили. — Пусть Ришелье не пустил его править в Бастилии, о которой он стал мечтать, и мечту не оставил полагая, что время ещё на его стороне. Но он самопроизвольно начал создавать внутреннюю Бастилию, которая не позволит его душе мешать исполнению бесконечных поручений кардинала.
Ришелье оценивающе смотрит на вас. Он видит не сломленного человека, но холодный, отполированный до блеска инструмент. И в этом — его победа.

— Вот теперь вы говорите как мой капитан, — в его голосе снова звучит привычная, безжалостная удовлетворённость. — Что до Вандома... он вернётся ко двору к Рождеству. У вас есть месяц. Используйте его с умом. Укрепите свою сеть, изучите его слабости. Я хочу, чтобы к его возвращению вы знали о нём больше, чем он знает о себе самом.

Он отворачивается к столу, берёт со стола одинокий документ — знак того, что аудиенция окончена.
— Можете идти. И, капитан... — он не оборачивается. — Позаботьтесь о том, чтобы ваша «внутренняя Бастилия» имела потайной ход. Государству ещё потребуется весь огонь вашей души, а не только её пепел.

Вы выходите в коридор, где вас ждёт всё тот же неподвижный отец Жозеф. Он провожает вас до выхода. Ваши всадники замирают, увидев вас. На их лицах — ожидание приказа.

Парижский ветер обжигает лицо. Отпуск окончен. Мечта о покое отложена. Но в груди, вместо тяжести, теперь лежит ледяная, неумолимая решимость. Вы снова — капитан. Вы снова — «Патрон». И у вас есть месяц, чтобы подготовить ловушку для принца крови.
Слова об огне души, были восприняты словно насмешка, в виду того ди Скеволла не чувствовал ничего кроме пепла. Он быстрым шагом спустился и оседлал коня. Взглянув разочарованно на особняк, он повёл кавалькаду домой. А над Парижем рассветало солнце, город пробуждался и иль Диабло стремился как можно скорее покинуть солнце, чувствуя себя окончательно отверженным. Но всё же работу он решит провести, чего бы это ему не стоило. Ни чья жизнь для него ее стоила ничего, кроме легионариев и Анри. Из своего кабинета он начал отдавать приказы, и в первую очередь к Пьеру, чтобы он начал искать информацию о принце, любую.
Солнце, поднимающееся над Парижем, кажется вам не добрым светом, а безжалостным прожектором, выискивающим каждую трещину на вашей новой, стальной оболочке. Вы влетаете во двор «Дома Командора» с таким видом, будто за вами гонятся фурии. Легионеры, застигнутые врасплох этой яростной энергией, замирают по стойке «смирно».

В кабинете вы срываете с себя плащ и шляпу, и они падают на пол, как сброшенная кожа. Не присаживаясь, вы хватаете со стола серебряный свисток — тот самый, что слышен только вашим людям в радиусе квартала.

Почти мгновенно дверь приоткрывается, и в щель проскальзывает Пьер. Его лицо, обычно бесстрастное, отражает лёгкое недоумение — он не видел вас в таком состоянии с тех пор, как вы вернулись из Бастилии после допроса Монтабана.

— *Патрон*? — его голос тише шепота.

— Вандом, — вы бросаете имя, как обломок стекла. — Принц крови. Вернётся к Рождеству. У нас месяц. Я хочу знать всё. С кем он переписывается. Кто его любовницы, наложницы, пажи. Его долги, его увлечения, его суеверия. Каких врачей он посещает и от каких болезней лечится. Что он ест на завтрак и какие молитвы шепчет перед сном. Каждую служанку в его доме, каждого конюха, каждого поставщика вина — купить, запугать или завербовать. Используй всех. Бродяг, нищих, уличных мальчишек. Я хочу, чтобы к его возвращению его тень принадлежала мне. Понятно?

Пьер не кивает. Он впитывает информацию, его глаза становятся плоскими и холодными, как у змеи.
— Понятно, *Патрон*.

Он исчезает так же бесшумно, как и появился.

Вы остаётесь один в центре кабинета. Солнечный луч, упрямо пробивающийся сквозь окно, ложится на мемориальную плиту с именами павших легионеров. Вы смотрите на имена, но не видите их. Вы видите лишь клетку, которую сами выстроили вокруг своего сердца, и слышите тиканье неумолимых часов. Месяц. Всего месяц.

[Sven]

Возвращение в «Дом Командора» было похоже на возвращение в склеп. Только склеп был его собственным. Казармы монастыря Сен-Жермен погружались в предвечерние сумерки. Из окон его кабинета, бывшей кельи командора ордена, открывался вид на серые стены Парижа, на островерхие крыши, на дымчатое небо, по которому плыли последние багряные облака. Красота, которую когда-то его душа-гуманист жаждала впитать, теперь регистрировалась умом тактикa: «Видимость хорошая. Для лучников – неудобно».
Он закрыл за собой тяжелую дубовую дверь. Щелчок замка прозвучал громче пушечного выстрела. Это был щелчок затвора в его Внутренней Бастилии.
Кабинет был аскетичен: карта Франции на стене, испещренная значками, грубый стол, заваленный бумагами, кресло, сундук. И один единственный предмет роскоши – большая серебряная чаша с вином, подарок Анри. Антонио не подошел к ней. Вместо этого он снял черный, подбитый серебряной нитью камзол, бережно повесил его на спинку кресла. Под ним был простой дублет из темной кожи. Он потянулся левой рукой к правому плечу, разминая старый шрам. Боль была тупой, знакомой. Якорь, удерживающий его в реальности.
«Пьер ушел. Сеть приведена в движение. У нас месяц», – проговорил он вслух. Голос был ровным, безжизненным, как стук капель воды по каменным плитам. Он подошел к карте. Его взгляд скользнул от Парижа к Вандомскому замку, где сейчас пребывал его враг. «Принц крови. Серый Призрак. Ты наслаждаешься своим изгнанием в поместье? Скоро мы прервем твой покой».
Внутри, в самом дальнем каземате его души, зашевелилось что-то теплое и испуганное. Тот самый идеалист, что читал Петрарку в садах Кампании. Он с ужасом взирал на холодную машину, в которую превратился его хозяин. Антонио мысленно повернул ключ в замке той железной двери. Шорох стих.
Раздался стук в дверь. Твердый, уверенный.
— Войдите.
В проеме возникла квадратная, испещренная шрамами физиономия сержанта Лефевра. Он был в походной форме, от него пахло лошадиным потом, порохом и железом.
— Капитан. Рота вернулась с марша. Никаких происшествий. Люди в казармах. Ждут приказаний.
Антонио кивнул, его глаза оценивающе скользнули по старому солдату.
— Хорошо. Отправьте два отделения к генуэзским купцам на Сену. Конвой до Руана. Остальных – к интенсивным упражнениям. Стрельба, строевая. Без поблажек.
— Так точно, капитан, — Лефевр не уходил. Он стоял, впиваясь в Антонио взглядом, в котором читалась не просто преданность, а почти отцовская тревога. — Капитан разрешит сказать?
— Говори, сержант.
— Люди… люди шепчутся. Говорят, вы стали еще суровей. После… после всего. Говорят, вы почти не улыбаетесь. Они волнуются. За вас.
Внутри Антонио что-то дрогнуло. Теплый луч пробился сквозь бойницу. Легион. Его Легион. Единственная семья, которая у него осталась. Он сделал шаг вперед, и его голос, все еще стальной, обрёл легкую, едва уловимую трещинку.
— Передай легионерам, сержант, что их капитан жив. И пока он жив, «Легион» будет первым. Всегда. Моя улыбка – не их забота. Их забота – быть лучшими. Чтобы в следующий раз, когда мы пойдем в бой, мы вернулись все. Или почти все. Это всё, Лефевр.
— Так точно, капитан! — В голосе сержанта прозвучало облегчение. Он отсалютовал и вышел, притворив дверь.
Антонио остался один. Он подошел к окну, сжал косяк левой рукой. Суставы побелели. «Они волнуются. А я? Что я чувствую?» Он мысленно прошелся по коридорам своей Внутренней Бастилии. Камера Гнева – заперта. Камера Тоски – замурована. Камера Страха – наглухо закрыта. Всё в порядке. Всё под контролем.
Сверху, с колокольни монастыря, прозвучал удар колокола. Звон был медленным, торжественным, похоронным. Он возвещал о вечерней молитве. О мире, который был ему недоступен.
Антонио ди Скеволла повернулся от окна. Его лицо было спокойным и твердым, как мраморная маска. Он подошел к столу, взял перо и чистый лист бумаги. Охота началась. И первым шагом была не слежка, а информация. Глубокая, тотальная.
Он начал писать, его левая рука выводила уверенные, четкие строки. Заголовок: «OPERAZIONE FANTASMA».
«Пункт первый: Вся переписка герцога де Вандома за последние пять лет. Платить почтмейстерам. Искать клерков, слуг, бывших любовниц.
Пункт второй: Его финансовые дела. Долги, доходы с поместий, займы у банкиров. Привлечь Анри.
Пункт третий: Его слабости. Азартные игры? Женщины? Мальчики? Особое вино? Любимые поэты?»
Он писал, и с каждым словом стены Внутренней Бастилии становились все толще, а тот тихий, испуганный голос в глубине – все тише. Здесь, в этой комнате, не было Антонио дель Кантарильяри, мечтателя. Здесь был Иль Диабло. Патрон. Инструмент.
И инструмент был готов к работе.
Завершив составление плана, Антонио закрыл папку. И взялся писать распоряжения, в форме записок с приказами, без подписей, без лишних объяснений, они предназначались Пьеру, ибо сейчас на данной фазе операции, он был наиболее ценным и нужным активом. Работа была приведена в действие. Закончив приказ, он закрыл его в конверте, за подписью "после прочтения, сжечь". В приказе были те самые распоряжения, которыми он пополнил свой собственный план, по окружению принца крови своими щупальцами, чтобы знать о нём всё.
— Жан — холодный голос прозвучал громко, так чтобы за дверью быть услышанным, и тут же в дверях появился его посыльный, в своём тёмно-зелёном одеянии.
— Приказ Пьеру, передать и снова ко мне.
День теперь, он проводил вновь за чтением книг, делая теперь больший упор на исторических трудах античных и современных авторов, Вергилий, Макиавелли. Он искал методы, которые быть может при ранних прочтениях упускал, не имея той задачи, какую имел ныне.
Комната погрузилась в полную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем дорожных часов на камине и шелестом пергамента. Воздух был густым от запаха старой кожи переплетов, воска и скрытого напряжения.
За дверью кабинета послышались быстрые, легкие шаги, за которыми последовала тихая, но отчётливая перепалка:
— Пропусти, Жан. Дело до «Патрона».
— Жди. Он приказал не беспокоить.
Это был голос Пьера, сдержанный, но с металлической ноткой срочности. И ровный, непроницаемый баритон Жана, стоящего на посту. Слово «Патрон», произнесённое за стенами этой комнаты, всегда звучало как-то иначе — с оттенком страха и абсолютного почтения. Диалог стих, Пьер, судя по всему, остался ждать в коридоре, как приговоренный к высшей мере, получивший небольшую отсрочку.
Спустя полчаса, дверь в дальнем конце коридора скрипнула, и в казарму вошёл сержант Лефевр. Его взгляд сразу же нашёл Пьера, прислонившегося к стене в тени.
— Ну? — коротко бросил Лефевр, снимая перчатки.
— Ждёт, — так же коротко ответил Пьер, кивнув в сторону двери.
Лефевр хмыкнул, его взгляд стал тяжёлым. Он видел, как менялся его капитан. И вид этого тщедушного паука из трущоб, этого Пьера, вечно шныряющего в тени их героя, вызывал у старого солдата глухое раздражение. Но приказ есть приказ. «Легион» сражался на поле боя. А эти… эти велили свою войну. Войну, которую сержант не понимал, но чью необходимость, похоже, признавал.
Ещё через час, когда сумерки за окном сгустились в полноценную ночь, дверь кабинета наконец отворилась. На пороге возникла высокая, аскетичная фигура. Не Антонио, не капитана, а именно того, кого в узких кругах уже начинали называть «Иль Диабло». Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Пьеру, и тому стало казаться, что стены коридора сдвинулись, сжав его в тиски.
— Войди.
Дверь закрылась, поглотив обоих. Жан, оставшись снаружи, не меняясь в лице, взял свой аркебуз и встал вполоборота к двери, перекрывая коридор. Его поза говорила яснее любых слов: то, что происходит за этой дверью, важнее жизни любого, кто попытается помешать.
В ту же ночь, в парижских трущобах, в кабаках Порт-Сен-Мартен и на мосту Нотр-Дам, начали происходить странные вещи. Мелкие воришки и заклеймённые бандиты, подчинённые Гильома, получили новые, необъяснимые задания. Не ограбить, не убить, а проследить, подслушать, запомнить. Они, как крысы, растекались по городу, не понимая общей картины, но чуя запах большой крови и большой власти.
А в салоне маркизы де Рамбуйэ, за чашкой шоколада, молодой Анри де Сатийи, с элегантной небрежностью разглядывая кружева на своём рукаве, ловил на себе встревоженные взгляды. Шепоток, долетавший из угла, был отчётливо слышен: «…а его покровитель, этот итальянец, Скеволла… Говорят, после истории с Монтабаном он окончательно лишился милости Кардинала. Или наоборот, стал его пугалом. В любом случае, с ним шутки плохи…»
Анри лишь улыбался про себя, но в глазах его, обычно таких ясных, читалась тревога. Он видел стену, которую его друг возвёл вокруг себя. И он боялся, что однажды эта стена станет неприступной для всех. Включая его самого.
Охота, невидимая и беззвучная, уже начала менять город. Париж ещё не знал, что он стал шахматной доской, но фигуры уже пришли в движение.
Механизм работал, и приказав разместить кровать в своём кабинете, что конечно было сделано быстро и без вопросов, по крайней мере открытых, он ложился спать заполночь. Спал и видел сны, его идея о прелестной идеальной красавице с длинными платиновыми волосами и синими очами, и размытым образом удалялась в тень. Он чувствовал потерю, боль, и просыпался на заре, в поту. Утром, уже третий день он взял за правило объезжать с кавалькадой своих чёрных всадоиков, в тумане пустые улицы Парижа, и приезжать в Бастилию. Он не был комендантом здесь, но у него был доступ и ди Скеволла обходил камеры узников, он слушал крики пытаемых, а после быстро уезжал обратно к себе, пока солнце не взошло целиком. Это стало навождением, но оно не мешало работе.
Вот и в этот раз, он прибыл домой после Бастилии, плотно позавтракал, заслушал отчёт Лефевра, подписал изволение на отпуск отпускникам. Но теперь, ему нечего было приказывать, и планировать, ибо планы были составлены, а информация собиралась и к удивлению своих верных слуг оглядев их сказал.
— Жан, Пьер, а поедем с вами на дневную прогулку. Что-то я давно избегал солнца. Хочу посмотреть на людей. Лефевр, здесь всё на тебе. Кабальери пусть остаются, не будем создавать толпу. — Он скрылся за дверью, и спустя пару мгноверий вышел в длинном, чисто чёрном плаще, с глубоким капюшоном на голове. И хоть лица видно не было, на нём по-прежнему был виден черный дублет, перевязь, ремень, оружие, и широкие кавалерийские штаны с ботфортами. Выйдя на двор, он повёл коня шагом увлекая за собой двух своих спутников. На улицах, он ехал медленно, шагом коня похлопывая его по шее, чтоб скакун не нервничал.
Утро в Париже было туманным и сырым. Воздух в предрассветные часы, пропитанный запахом реки, влажного камня и дымов из труб, казалось, впитывал в себя отзвуки ночных кошмаров, что витали за стенами «Дома Командора». Легионеры, застигнутые врасплох появлением капитана в столь ранний час, замирали по стойке «смирно», провожая его взглядами, в которых читалось недоумение, смешанное с суеверным страхом. Эти визиты в Бастилию уже не были секретом. Они видели, как он возвращался — бледный, молчаливый, с тёмными кругами под глазами, но с тем же стальным, непроницаемым взглядом. И это пугало их больше, чем если бы он вышел из себя.
Возвращение с утреннего ритуала прошло как всегда: короткий, деловой отчёт Лефевра, подписанные приказы. Но затем последовало нечто неожиданное. Фраза о «дневной прогулке» повисла в воздухе, словно незнакомая нота в давно заученной мелодии.
Жан, обычно неподвижный как скала, едва заметно вздрогнул. Его пальцы, привычно лежавшие на рукояти шпаги, разжались на мгновение. Пьер, чьё лицо обычно ничего не выражало, кроме вечной настороженности, поднял брови на долю секунды. Прогулка? При солнечном свете? Без дела? Это не вписывалось ни в один из известных им шаблонов поведения «Патрона».
Лефевр, отдавая честь, кивнул с обычной суровой преданностью, но в его глазах мелькнула та же тревога, что и накануне. «Избегал солнца», — сказал капитан. Сержант проводил взглядом троих уходящих и, отвернувшись, с силой сжал эфес своей шпаги. Он предпочел бы видеть капитана в пылу сражения, чем в этом странном, почти призрачном странствии.
На улицах, оживающих под утренним солнцем, их появление вызывало волну молчаливого смятения. Горожане, торговцы, водоносы — все инстинктивно шарахались в сторону, заслышав мерный стук подков по булыжнику. Трое всадников, двое из которых смотрели на мир глазами хищников, а третий, в чёрном плаще с глубоким капюшоном, был похож на саму Смерть, выехавшую на досуге погулять. Лица его не было видно, но ощущение исходившей от него холодной, абсолютной власти заставляло людей опускать глаза и креститься украдкой.
Они проехали мимо рынка на площади Мобер. Крики торговцев на мгновение стихли, затем возобновились, но уже тише, с оглядкой. Дети притихли, прижавшись к юбкам матерей. Даже уличные псы, обычно задорно лаявшие на лошадей, жались к стенам, поджимая хвосты.
Пьер, скакавший слева, непрестанно сканировал округу, его пальцы порхали над рукояткой спрятанного в складках плаща кинжала. Каждая тень, каждый слишком громкий звук заставляли его мышцы напрягаться. Эта «прогулка» была для него самой сложной операцией — операцией без ясной цели и врага.
Жан, справа, напротив, казался воплощением спокойствия. Но его спокойствие было спокойствием валуна, готового в любой миг обрушиться на угрозу. Его взгляд, прямой и тяжёлый, заставлял встречных гвардейов из городской стражи, невольно вытягиваться в струнку и отдавать честь, не понимая, кому именно они её отдают.
А в центре этого малого кавалерийского клина ехал он. Синьор ди Скеволла. Его плащ поглощал солнечный свет, словно воронье крыло. Лёгкое, почти ласковое похлопывание по шее коня левой рукой было единственным живым жестом в этой застывшей картине. Он смотрел на людей — на их суету, их жалкие радости, их страх — будто смотрел сквозь толстое стекло. Эти уличные сцены были для него теперь лишь картой, на которой отмечались потоки, уязвимости, точки давления.
Он искал солнца, но казалось, сам приносил с собой тень. И где бы ни останавливался его конь, кусочек парижского утра замирал, охваченный внезапным, необъяснимым холодком.
Бродя таким образом по улицам, он свернул в самый жуткий квартал, в Двор Чудес. Он был здесь впервые, но въезжал в тотальном осознании себя, как короля этого места, нет даже императора убийц, грабителей, воров. Он остановился у клоаки, и оглядывался в ожидании того, как скоро объявится Гильом.
Въезд троих всадников во Двор Чудес был подобен лезвию бритвы, рассекающему гниющую плоть. Воздух, густой от смрада нечистот, дешёвого вина и пота, внезапно застыл. Гомон сотен голосов — пьяные вопли, каркающий смех, торги за краденое — оборвался на полуслове.
Они въехали не как чужаки, заблудившиеся в лабиринте кривых переулков. Они въехали как власть.
Шаги коней по вонючей грязи были единственным звуком. Из дверей полуразрушенных лачуг, с закопченных галерей, из-под мостков выползали тени. Глаза, полные ненависти, отчаяния и животного любопытства, следили за чёрным ядром процессии. Здесь знали Пьера. Его боялись и уважали как «глаза» той силы, что незримо сжала горло Двора. Здесь побаивались и Жана — его молчаливой, звериной силы. Но фигура в центре…
О нём ходили легенды. «Иль Диабло». «Патрон». Тот, чья воля дотянулась сюда, в это дно, и превратила вольных хищников в своих сворных псов. Его никто не видел в лицо, но глубокий капюшон и абсолютно чёрный плащ стали символом, более красноречивым, чем любой герцогский титул.
Антонио остановил коня у зияющего провала клоаки, откуда исходил самый сильный смрад. Он сидел в седле неподвижно, его осанка, поворот головы — всё излучало холодное ожидание. Он не искал, не всматривался. Он ждал, когда к его трону явятся с докладом.
Это ожидание длилось недолго. Толпа впереди расступилась, словно по незримому приказу. Из тёмного прохода между двумя домами, готовыми рухнуть друг на друга, вышел Гильом. Он шёл медленно, сгорбленно, но в его движениях не было прежней рабской подобострастности. Была мрачная торжественность вассала, являющегося на зов сюзерена. На его широком поясе висел не только привычный топор, но и новый, отполированный до блеска кинжал — знак его возвышения.
Он остановился в десяти шагах от коня, склонил голову, но не опустил глаз. Его взгляд скользнул по Пьеру и Жану, оценивая, и на мгновение задержался на чёрной фигуре. В глазах Гильома читалась не просто покорность. Читалось понимание. Понимание того, что ритуал с картой «Дьявол» и приказ убить наследника Монтабана были не просто жестокостью. Это было посвящение. И теперь он стоял перед тем, кто дал ему эту новую, кровавую жизнь.
— Мессир, — голос Гильома прозвучал хрипло, но громко, чтобы слышали и те, кто прятался в тени. — Двор Чудес к вашим услугам.
Вокруг по-прежнему стояла гробовая тишина. Сотни пар глаз наблюдали за этой сценой. Въезд «Патрона» во Двор был проверкой и демонстрацией. Он показывал, что более не боится своей тени, не боится грязи, из которой он выковал свою власть. Он приехал в самое логово, чтобы лично убедиться — его воля здесь закон. И по молчанию, повисшему над зловонной свалкой, было ясно: закон этот признан. Безоговорочно.
— Очень хорошо Гильом. Очень хорошо. — Его голос стал чуть более хриплым, с их прошлой встречи, будто призрачным.
— Я приехал сам, и предвещаю новый рассвет братии. Я заставлял твоих людей действовать тонко, без шума, и это научило вас тонкости. Вышло великолепно, а теперь мы расширяем наше предприятие. Жди послания от меня, я дам адреса домов, которые куплю, ты направишь туда игровых, охрану и шлюх. Не всякий парижанин придёт сюда за игрой и удовольствием. Поэтому, мы будем работать по всему городу. Начинай готовить группы. — Сказав это, он протянул руку в чёрной перчатке, в ней был золотой луидор, не как какая-то плата, но как символ.
Голос из-под капюшона, хриплый и безжизненный, прозвучал как удар хлыста по натянутому воздуху. Слова «новый рассвет братии» были произнесены без тени иронии, с леденящей душу серьезностью.
Гильом замер, его глаза расширились на мгновение, прежде чем он снова обрел контроль. Он понял. Это был не просто новый приказ. Это было изменение самой природы их власти. Отныне они не просто крысы, правящие на своей свалке. Они становятся кровеносной системой всего города, невидимой сетью, опутывающей и благородные кварталы.
— Будет исполнено, — его ответ был густым и почтительным. — Группы будут готовы. Ждём вашего слова.
В этот момент чёрная перчатка протянулась вперёд. Солнечный луч, пробившийся сквозь разорванные крыши, на миг сверкнул на золотой монете. Это не была плата. Это был символ. Золото, данное в самом сердце нищеты, было актом абсолютной власти, магическим жестом, превращающим грязь в потенциальное золото.
Гильом медленно, почти ритуально, протянул руку и принял луидор. Его пальцы сомкнулись вокруг монеты с такой силой, что костяшки побелели. Он не клал её в карман. Он продолжал держать на ладони, ощущая её невероятную тяжесть.
Вокруг, в толпе, пронёсся сдавленный вздох. Сотни глаз прилипли к золоту. В них вспыхнула не жадность, а нечто большее — благоговейный ужас и пробудившаяся надежда. «Патрон» не просто обещал. Он дал им залог. Залог их будущей империи.
Антонио развернул коня. Миссия была выполнена. Он приехал, увидел и подтвердил свою власть не только силой, но и новой, грандиозной целью. Щелчок копыт по грязи снова зазвучал в наступившей тишине. Трое всадников двинулись обратно, оставляя за собой Двор Чудес, который уже никогда не будет прежним.
Гильом стоял неподвижно, сжимая в руке золото, и смотрел вслед удаляющейся чёрной фигуре. Он понимал, что с этого момента они все — и он, и вся эта вонючая братия — стали частью чего-то неизмеримо большего. И цена за это возвышение будет соответственной.
Теперь Антонио вновь повёл свою троицу, по улицам уже более приличным, и он остановился неподалёку от особняка из которого был изгнан с позором Марион Делорм. Он смотрел из под капюшона в окна, и просто ничего не делал. А внутри бились бури смеси обиды, отчаяния, этот дом стал символом непринятия его не просто светом Парижа, но родом человеческим. И вновь и вновь сердце его пыталось найти ответ на вопрос почему...
Особняк мадемуазель Делорм стоял, озаренный бледным зимним солнцем. Его изящные фасады, символ утонченности и интеллектуальной вольности, казались теперь насмешкой. Трое всадников замерли в тени across the street, словно изваяния.
Пьер и Жан ощущали напряжение, исходящее от их господина, как физический холод. Они переглянулись, и в этом мгновенном взгляде был полный отчет о происходящем. Пьер, чья жизнь была слежкой и сбором информации, знал историю этого позора. Жан, чья преданность была слепой, знал лишь, что это место причинило его капитану боль. Оба замерли в состоянии повышенной готовности, их глаза метались по окнам, фигурам прохожих, ища малейшую угрозу. Но угроза была не снаружи. Она была внутри чёрного плаща.
Горничная, выглянувшая из окна второго этажа, чтобы поправить ставню, вдруг замерла, увидев их. Её глаза расширились от страха. Она узнала? Или просто испугалась трёх мрачных всадников, застывших в немом наблюдении, как вороны перед бурей? Она резко отшатнулась вглубь комнаты, и окно захлопнулось.
На мгновение в одном из окон мелькнула женская фигура. Не сама Марион, но её тень, её отражение в мире, от которого Антонио был отрезан. Этого было достаточно.
Внутри, за стенами «Внутренней Бастилии», бушевал шквал. Призрачный идеалист в своих оковах рвал цепи, крича от обиды. *«Почему?! Мы делились сокровенным! Мы говорили о вечном! Я открыл ей душу!»* Циник-«Патрон» отвечал ледяным шепотом: *«Ошибка. Показал слабость. Раскрыл уязвимость. В этом мире за это плачут в одиночестве и стреляют в спину. Ты выбрал второе. Повезло».* Солдат-«Легионер» пытался взять ситуацию под тактический контроль: *«Враг за стенами. Позиция неприступна. Штурм нецелесообразен. Обойти. Изолировать. Уничтожить морально»*.
Но ни один из этих внутренних голосов не мог дать ответ на главное «почему». Ответа не было. Была лишь рана, прикрытая стальным листом воли, но всё ещё кровоточащая где-то в самой глубине.
Нищий старик, бредущий по мостовой, остановился, увидев замерших всадников. Он сгорбился ещё сильнее, испуганно пробормотал: «Помилуйте, господа, я ничего…» — и, не закончив, поспешно заковылял прочь, почуяв исходящую от чёрной фигуры невысказанную, гнетущую боль, которая была страшнее любой угрозы.
Антонио неподвижно смотрел на окна. Он не видел ни горничной, ни старика. Он видел лишь замочную скважину в ту жизнь, которая могла бы быть, но которую он сам же и похоронил в тот злополучный вечер. Он искал в этих стёклах отражение того человека, которым был тогда — пылкого, уязвимого, верящего в понимание. Но видел лишь искажённое подобие — чёрный силуэт в капюшоне, монстра, в которого он превратился.
Прошло несколько минут. Потом он, не сказав ни слова, резко развернул коня. Повод был взят с такой силой, что благородное животное взбрыкнуло, фыркая от неожиданности. Пьер и Жан, словно выпущенные из тугих луков, тут же последовали за ним, увозя своего господина прочь от этого места, которое, казалось, было единственной брешью в его новой, стальной броне.
Но не домой, он остановился на перекрёстке, и всё же повернул быстро добравшись до дома Анри де Сатийи. Но и тут не решался входить, а просто встал, сидя на коне. Иль Диабло в нём надменно усмехался, он говорил "вот так проверяется дружба, сейчас из-за слухов этот малец наверняка будет держаться подальше". Но нечто внутри ещё оставалось в нём, что верило в его юного Анри, а внутренний раздор не позволял слезть с коня и пойти к нему в дом.
Особняк Анри де Сатийи стоял на тихой, ухоженной улице, недалеко от Королевского дворца. Его элегантный фасад дышал спокойствием и достатком — всем тем, чего был лишён «Дом Командора». Трое всадников, запятнанные грязью Двора Чудес и омытые горечью у особняка Делорм, замерли у его ворот, словно призраки, явившиеся из другого, тёмного Парижа.
Конь Антонио беспокойно переступал копытами, чувствуя нерешительность всадника. Жан и Пьер снова обменялись взглядами. Эта остановка была иной. У Двора Чудес — ожидание власти. У дома Делорм — немая агония. Здесь же была тягостная, колющая неопределенность.
Прошло несколько долгих минут. Внутренняя борьба была почти осязаема. Казалось, сама воздушная прослойка между чёрным плащом и дверью особняка сгустилась от противоречивых импульсов.
И тут дверь распахнулась.
На пороге возник не слуга, а сам Анри. Он был без камзола, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом, в руках он держал фехтовальную рапиру, словно только что прервал тренировку. Его взгляд, живой и ясный, мгновенно нашёл чёрную фигуру на коне, и на его лице не было ни страха, ни удивления. Было... облегчение.
— Чёрт побери, Антонио! — его голос прозвучал громко, нарушая аристократическую тишину улицы. — Я уже думал, ты решил основать новый монашеский орден в своих казармах и дал обет молчания!
Он не стал ждать, пока Антонио слезет с коня. Он сам спустился по ступеням, отбросил рапиру на каменную скамью у входа и подошёл к самому стремени, бесцеремонно оттеснив своим легкомысленным изяществом мрачную ауру, окружавшую всадников.
— Слезай, друже. Ты как призрак на этом коне. Или хочешь, чтобы я подал тебе вино прямо в седло? У меня как раз прибыла партия того, сицилийского, о котором ты говорил. Такого кисляка я в жизни не пробовал, должен ты его оценить.
В его тоне не было ни капли подобострастия или опаски. Была та самая, неподдельная теплота, которая не обращала внимания ни на чёрный плащ, ни на слухи, ни на титул «Патрона». Он видел за этим Антонио. Только Антонио.
И в этот момент что-то дрогнуло в каменной кладке Внутренней Бастилии. Не рухнуло, нет. Но тончайшая трещина прошла по одному из блоков. Тот самый идеалист, что томился в темнице, прильнул к этой трещине, вдыхая глоток чистого воздуха.
Молчаливый спор «Иль Диабло» был проигран без боя. Просто потому, что Анри даже не знал, что такой спор идёт.
И он ловко слез с седла, держась левой рукой. Он не мог не проронить ни слова, но только через неловкую паузу сказал.
— Прими и моих людей, я загонял их сегодня, нам бы отогреться и перекусить.
Он не снимал капюшона, ибо не мог позволить улице, видеть его слёзы.
Просьба, прозвучавшая из-под капюшона, была вымученной, почти вырванной силой. Но для Анри она прозвучала как самый ясный приказ.
— Конечно! — он ответил без тени колебаний, поворачиваясь к Пьеру и Жану. — Эй, вы двое! Коней — в стойлу, сами — на кухню. Повар накормит чем-то пожирнее ваших армейских сухарей. И скажите ему, чтобы достал тот окорок, что из Оверни прислали.
Жан молча кивнул, его каменное лицо смягчилось на волосок. Пьер, всегда настороженный, на мгновение задержал взгляд на спине своего господина, прежде чем последовать за Жаном, уводя лошадей. Дверь в особняк была распахнута настежь, словно приглашая в единственное место в Париже, где не надо было стучать.
Антонио переступил порог, и тяжесть плаща внезапно стала невыносимой. В прихожей, утопающей в полутени, пахло воском, кожей и слабым ароматом лаванды — запахом дома, запахом покоя, которого он был лишён.
Анри не смотрел на него, давая тому оправиться. Он скинул свою рапиру в стойку, делая вид, что поглощён этим действием.
— Сицилийское, говоришь, должно быть кислым? Я бы назвал это... брутальным. Оно будто кусается за язык, прямо как некоторые мои знакомые капитаны, — он болтал без умолку, создавая спасительный шум, чтобы заполнить паузу и скрыть сдавленное дыхание друга.
Только когда слуги приняли плащ Антонио (капюшон так и не был откинут), и они остались в небольшой курительной комнате, где в камине уже потрескивали поленья, Анри налил два бокала того самого вина. Он протянул один Антонио и наконец посмотрел на него прямо. В его глазах не было ни жалости, ни любопытства. Была лишь твёрдая, братская уверенность.
— Пей. Ты сегодня выглядишь так, будто объезжал не Париж, а все круги Ада Данте. Если не захочешь говорить — не надо. Но знай, что в этих стенах ты можешь быть кем захочешь. Даже человеком.
Он отхлебнул из своего бокала и скривился.
— Чёрт, оно и вправду ужасно кислое. Но, кажется, я начинаю понимать в нём толк.
Антонио не мог улыбнуться, хотя и хотел и потому улыбнулся глазами. Выпив вина, он был словно не в себе. Красные отёки вокруг глаз, лопнувшие сосуды в глазах, бледность действительно создавали весьма инфернальный вид. И он действительно молчал, но не долго. Глубоко вздохнув он заговорил.
— Я был у кардинала, снова в работе. — это прозвучало как оправдание. — Он не позволил мне возглавить Бастилию, хотя я бы справился. — Поделился ди Скеволла, как о чём-то будничном. — И каждое утро, на заре я хожу туда. Я слушаю крики, и не знаю почему. Я схожу с ума, Анри?
Тишина в комнате стала густой, нарушаемой лишь треском поленьев в камине. Слова Антонио, произнесённые с показной будничностью, повисли в воздухе, обнажая бездну отчаяния.
Анри не шелохнулся. Он не отпрянул, не сделал шаг назад. Его взгляд, всё такой же ясный, стал лишь серьёзнее. Он видел не «Иль Диабло», не капитана, не Патрона. Он видел израненного друга, который, наконец, позволил кому-то заглянуть в бойницы своей Внутренней Бастилии.
— Нет, — ответил Анри тихо, но твёрдо. — Ты не сходишь с ума. Ты пытаешься понять, где проходит грань.
Он отставил свой бокал и сделал шаг ближе.
— Кардинал был прав. Бастилия — это тюрьма. А ты — не тюремщик. Ты... — он поискал слово, — ты меч. Самый острый и страшный, какой только есть в арсенале Франции. И меч не должен ржаветь в ножнах, тем более в чужих.
Он посмотрел на бледное, искажённое внутренней мукой лицо друга.
— Ты ходишь туда, потому что часть тебя хочет убедиться, что ты ещё можешь чувствовать. Что крики из-за стен всё ещё причиняют тебе боль. И это хорошо, Антонио. Это значит, что ты всё ещё там. Внутри.
Анри глубоко вздохнул.
— Ты взял на себя столько тьмы, что теперь боишься в ней раствориться. И потому ищешь самую густую, чтобы проверить себя на прочность. Это не безумие. Это отчаянная попытка остаться человеком. Пусть и ценой невыносимой боли.
В его голосе не было осуждения. Было лишь понимание, столь глубокое, что оно било точно в цель, обезоруживая всех внутренних демонов разом. Он не предлагал лёгких утешений. Он называл вещи своими именами, и в этой честности была единственная возможная правда.
Кивнув, Антонио благодаря словам Анри всё понял и наконец смог теперь взглянуть в глаза друга. Потом на его лице, даже появилось подобие улыбки.
— В тебе, я сомневался. Прости. Я подумал, что теперь ты пожелаешь дистанцироваться, но я ошибался сам не знаю почему. Это должно быть оскорбительно для тебя, и твоей такой прекрасной дружбя ко мне, я это понимаю. Ты так хорошо, раскрываешь мне меня же самого, а мне и нечем отплатить тебе, кроме денег, которые суть тлен. Могу ли я задать ещё один вопрос обо мне, не сочтёшь ли ты это верхом нарциссизма, друг мой? Ибо спросить мне боле не у кого.
Слова Антонио, полные горького самоосознания, висели в воздухе, смешиваясь с дымом камина. Но на этот раз в них не было прежней горечи — лишь усталое принятие.
Анри фыркнул, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки. Он откинулся в кресле, развалившись с нарочитой небрежностью.
— О, да! — воскликнул он с лёгкой, притворной обидой. — Это ужасно оскорбительно! Я, знаешь ли, трачу лучшие годы жизни, отбиваясь от придворных сплетен о моём «дьявольском покровителе», а ты смеешь сомневаться? Запомни, друже: я не из тех, кто бежит от бури. Я помогаю в ней напиться. — Он сделал глоток вина, демонстративно скривившись. — Хотя, чёрт возьми, после этого сицилийского зелья буря кажется милой шалостью.
Его шутка, грубая и своевременная, как глоток крепкого спирта, разрядила остатки напряжения. Он махнул рукой, отмахиваясь от извинений, как от назойливой мухи.
— Деньги? — он и вовсе рассмеялся. — Да твои «тленные» луидоры спасли моё родовое имение от кредиторов. Ты отплатил мне сторицей, дав мне возможность по-прежнему носить этот дурацкий парик и считать себя аристократом. Так что не неси чепухи.
Он отставил бокал и облокотился на подлокотники, его взгляд стал сосредоточенным и тёплым.
— Спрашивай. Если я сочту вопрос нарциссизмом, я первым назову тебя самовлюблённым ослом. Но, — он усмехнулся, — учитывая, что ты сегодня больше похож на загнанного волка, чем на павлина, я дам теху эту поблажку. Говори. Что гложет душу твою, капитан?
Его шутки и задор, здравый рассудок и чувство юмора, действительно помогали Антонио немного оттаять.
— Прямо с улицы странника, я попал в такие тяжёлые сплетения приказов и задач, что кажется стал принимать всё слишком серьёзно, но тем не менее. Сегодня я был в Дворе Чудес. Не будем разыгрывать невинность, ты наверняка знаешь, что я государь того места и я определяю их будущее. И я не боюсь открывать тебе это. Но дела делами, а мы вернёмся к вопросу. Там у меня сотни шлюх, на любой вкус, но я не могу притронутся ни к одной, и я не познавал женщин с самого отъезда из Италии. Потом я был сегодня у особняка мадмуазель Делорм. Ничего не было, я просто уехал не стал заходить. Вопрос мой в том, отчего со мной это происходит, чего я ищу на самом деле?
Вопрос повис в воздухе, обнажённый и уязвимый. Анри перестал улыбаться. Он отставил бокал, его взгляд стал пристальным и понимающим. Он слушал не капитана и не Патрона, а человека, который наконец задал себе единственно важный вопрос.
— Антонио, — начал он тихо, без тени насмешки. — Ты не ищешь женщину. Ты ищешь причастие.
Он обвёл рукой уютный кабинет, весь этот мирок покоя и изящества.
— Ты можешь купить плоть. Ты можешь купить услуги куртизанки. Но ты не можешь купить... вот это. Доверие. Ты не можешь купить право снять плащ и показать шрамы на спине, а не только на плече.
Он пристально посмотрел на друга.
— Ты не прикоснулся к ним не потому, что ты аскет. А потому что твоё тело, измученное битвами и пытками, тоскует не по животному акту, а по нежности. А его нельзя получить за деньги или приказом. Ты был у Делорм, потому что надеялся найти понимание. Но ты ушёл, потому что понял: она испугалась не «Иль Диабло», а того огня, что пылает внутри тебя. Огонь пугает обычных людей.
Анри откинулся на спинку кресла.
— Ты ищешь не женщину, Антонио. Ты ищешь родственную душу, способную вынести жар этого огня. Которая увидит в тебе не монстра, не инструмент, не капитана и не Патрона, а того самого итальянского юношу, что читал Петрарку и мечтал объединить Италию. Которая не испугается ни твоей тьмы, ни твоего света.
Он горько усмехнулся.
— И это, мой друг, самая трудная охота из всех. Потому что такую добычу нельзя выследить, нельзя купить и нельзя заставить подчиниться. Её можно только встретить. Или нет.
Кивая, словно на лекции ди Скеволла старался сохранять спокойное выражение лица, но внутри всё рвалось, и казалось идёт революция, крошащая его внутреннюю Бастилию.
— А теперь... — его голос сорвался, и пришлось выпить вина, чтобы продолжить.
— Скажи мне, какие слухи ходят в бомонде по салонам, не распространила ли мадмуазель Делорм то, о чём я ей говорил?
Вопрос прозвучал с новой, пронзительной ноткой — голым страхом быть окончательно разоблачённым и изгнанным. Анри почувствовал это сразу. Он видел, как дрогнули пальцы Антонио на бокале.
— Слухи? — Анри откинулся в кресле, приняв вид рассеянного наблюдателя. — О, их пруд пруди. Говорят, что ты лично допрашивал Монтабана в Бастилии и он умер от страха, едва увидев твою тень. Шепчутся, что Кардинал подарил тебе шкатулку с ядом для врагов короны. — Он махнул рукой, отмахиваясь от этой чепухи. — Обычная придворная шелуха, где правду не отличить от вымысла.
Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее.
— Что до мадемуазель Делорм... — Анри покачал головой, и в его глазах читалось лёгкое презрение. — Нет. Ни слова. Она умная женщина. Слишком умная, чтобы делать из себя посмешище. Представь, если бы она стала рассказывать, что доверенное лицо Кардинала, герой Амьена, исповедует культ Митры и сравнивает себя с Юлианом-отступником? Её бы просто подняли на смех. Сочли бы, что она сочиняет романы в стиле пьяного Рабле. Её репутация арбитра изящества и ума стоит куда дороже.
Он посмотрел прямо на Антонио, его голос стал твёрдым и обнадеживающим.
— Твои тайны в безопасности. От неё. От света. Ты для них слишком... чужой, слишком сложный, чтобы разгадать. Они придумывают тебе простые легенды — о жестокости, о фаворе Кардинала. Им так проще. А настоящее тебя... оно им не нужно. И слава Богу.
В его словах не было утешения. Было нечто большее — констатация факта. И в этой констатации был странный, освобождающий покой. Его самая тёмная, самая уязвимая часть не была выставлена на всеобщее обозрение. Она была просто невидима для слепых глаз.
Медленно, Антонио посмотрел на Анри, и споосил прямо.
— Но почему тебя это всё так не пугает?
Вопрос прозвучал как удар сердца, вырвавшийся наружу. Прямой, детский, лишённый всякой защиты.
Анри не ответил сразу. Он отставил бокал, встал и подошёл к старому венецианскому секретеру, стоявшему в углу. Открыл потайной ящик и достал оттуда не свиток или драгоценность, а небольшую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте. Он вернулся и протянул её Антонио.
— Помнишь? — спросил он просто.
Это был трактат Фичино. Один из тех, что они читали вместе в Кампании, в кругу друзей-гуманистов, грезивших о новой Италии. На полях были заметки, сделанные рукой Антонио — пылкие, полные юношеского идеализма.
— Ты пугал меня тогда куда больше, — тихо сказал Анри, глядя на книгу. — Своей смелостью. Своим умом. Своей верой в то, что мир можно переделать словами и идеями. Это было страшнее любой твоей тени сейчас. Потому что от твоего «Иль Диабло» можно защититься шпагой или стеной. А от тех идей... от них защиты нет. Они меняют всё.
Он сел обратно, его взгляд стал тёплым и твёрдым.
— Я видел, каким ты был. Я знаю, что с тобой случилось. И я видел, *почему* это случилось. Ты взял на себя вину за всех нас. Ты пожертвовал собой, чтобы мы могли жить. — Голос Анри дрогнул. — Так какого чёрта я должен бояться человека, который однажды уже отдал за меня всё? Пусть он теперь носит чёрный плащ и шепчет с палачами. Я знаю, что под ним. Я видел это раньше. И это... это никуда не делось. Оно просто спрятано очень глубоко.
Он откинулся, и в его глазах стояли слёзы, которые он не стеснялся.
— Так что нет, Антонио. Меня это не пугает. Меня это бесит, печалит, заставляет пить это отвратительное вино. Но не пугает. Никогда.
Впервые за весь разговор, Антонто улыбнулся, правда не на долго. Ибо у него возник ещё один вопрос.
— Странно, с тобой я ощущаю себя спокойно, и тепло. И казалось бы вот он якорь моей человечности, наша с тобой дружба. Так почему меня до сих пор так влечёт женское общество, отчего не даёт покоя? Чёрт возьми, я и успел то поговорить лишь с мадам де Лаваль, мадмуазель Делорм и пожилой маркизой. Да и то, последней лишь оказал сыновью почтительность. Как так получилось, что всё полетело в проклятый Девятый Круг ада? Так не бывает с шевалье, я же вижу. Тут по неволе задумаешься, что проклятия Монтабана действуют на меня.
Вопрос Антонио, прозвучавший с горькой иронией, заставил Анри улыбнуться — невесёлой, понимающей улыбкой. Он снова наполнил бокалы, отодвигая пустую бутыль.
— Проклятия Монтабана? — он фыркнул. — Если бы они действовали, ты бы сейчас гнил в канаве, а не пил моё лучшее вино. Нет, друже. Всё гораздо проще и сложнее.
Он отхлебнул, на этот раз уже не морщась.
— Я — твой якорь. Твой брат. Но якорь не греет. Он лишь не даёт утонуть. А тебе... тебе нужно *другое* тепло. То, что может дать только женщина. И дело тут не в постели, — он отмахнулся, — а в... завершении. Ты построил себя заново, как строят крепость. Из камня, стали и воли. Но в крепости должно быть не только оружейное хранилище и казармы. В ней должен быть очаг. Сад. Комната, куда не долетают крики с улицы.
Анри посмотрел на него с внезапной пронзительной серьёзностью.
— Ты был у мадемуазель Делорм, потому что почуял в ней родственный ум. Искал собеседника. У мадам де Лаваль... — он усмехнулся, — ну, тут, думаю, не один ум тебя привлёк. А старая маркиза... она напомнила тебе о доме. О матери, которую ты, возможно, больше никогда не увидишь.
Он отставил бокал.
— Всё не «полетело в ад», Антонио. Всё только начинается. Ты годами был солдатом и изгнанником. Теперь ты впервые за долгое время оказался в обществе, где есть женщины, а не солдатки или шлюхи. И твоя душа, вся израненная, инстинктивно тянется к тому, чего её лишили. К нежности. К красоте. К пониманию, которое отличается от моего.
Его голос смягчился.
— Это не проклятие. Это голод. Самый обычный человеческий голод. И он говорит лишь о том, что ты всё ещё жив. И пока ты жив... — Анри снова улыбнулся, на этот раз по-доброму, — всегда есть шанс найти тот самый очаг для своей крепости. Пусть даже для начала это будет всего лишь камин в доме друга.
В целом, он нашёл ответы на многие свои вопросы. Выпрямившись, он принял решение.
— Ты прав Анри. Ох и не зря же я спас твою высокородную, высокосветскую шкуру — он улыбнулся.
— Мне следует разграничить мой долг и службу и некоторую жизнь. Как думаешь, не слишком ли всё потеряно? И может быть, ты бы мог как-то разбавить слухи обо мне, чтобы меня перестали рисовать лишь в чёрных красках. Со своей стороны обещаю, что обойдусь впредь от сумеречных рейдов в капюшонах, да регулярных визитов в Бастилию. Кажется, они только усугубляют этот грязный и мрачный флёр.
Слова Антонио, прозвучавшие с лёгкой, почти забытой улыбкой, стали поворотным моментом. Воздух в комнате, казалось, посветлел, сгустившиеся тени отступили.
Анри рассмеялся, звонко и искренне, услышав про свою «шкуру».
— Наконец-то! Я уж думал, ты возьмёшь да и прикажешь мне явиться в Двор Чудес для «перевоспитания». — Он с облегчением откинулся в кресле. — Слушай, ничего не потеряно. В Париже память короткая, а слухи текучи. Сегодня ты «Иль Диабло», а завтра — эксцентричный герой, у которого просто дурной вкус на плащи.
Он оживился, его глаза заблестели от азарта.
— Разбавить слухи? С большим удовольствием! Пара удачных появлений в опере в достойной компании, пара щедрых пожертвований на благотворительность — и образ начнёт меняться. Я сведу тебя с людьми, которые ценят не только родословную, но и ум. И, — он многозначительно поднял палец, — тебе стоит принять пару приглашений на обеды. Без чёрного плаща. Без мрачного эскорта. Просто синьор ди Скеволла, капитан и герой.
Его взгляд стал тёплым и одобрительным.
— Отказ от ночных визитов в Бастилию — это мудро. Солнце куда лучше сумерек для залечивания ран. И для создания новой репутации. — Он встал и протянул Антонио руку. — Договорились? Давай вытащим тебя из этой чёрной скорлупы. Мир ещё не видел, на что ты способен, когда перестанешь быть просто тенью.
Пожимая руку в ответ, Антонио уточнил.
— Вот только совсем без эскорта стражей не выйдет, мои враги так велики и знатны, что мне нужно несколько пар глаз, чтобы вовремя заметить убийцу, если таковой придёт за мной.
Рукопожатие было твёрдым, но теперь в нём чувствовалась не стальная хватка «Патрона», а решимость человека, наметившего новый курс.
Анри кивнул, его выражение лица стало серьёзным и деловым.
— Разумеется. Глупость — не моя стихия. Но давай сменим декорации. Вместо твоих мрачных кабальери в чёрном, пусть тебя сопровождает почётный караул из твоего же «Легиона». В полной парадной форме, с алыми лентами. — Его глаза блеснули. — Это уже не «тень Кардинала», это — герой Амьена, окружённый верными солдатами. Это подчёркивает твой статус, а не твои тайны. И смотрится куда благороднее.
Он снова сел, обдумывая детали.
— Что до глаз... Пьер и его мальчишки могут делать свою работу, оставаясь невидимыми. Пусть следят за толпой, а не ходят за тобой по пятам, наводя ужас. Разница, поверь, огромная.
Анри с удовлетворением отметил про себя, что Антонио не просто согласился с ним, а начал сам мыслить в этом новом ключе, учитывая угрозы, но ища иные решения. Это был не отказ от осторожности, а изменение её формы. От устрашающей — к респектабельной.
— Итак, — подытожил Анри, снова наполняя бокалы, на этот раз уже хорошим бургундским, которое он припас для подходящего момента. — План таков: ты отпускаешь в отставку своего личного призрака, а вместо него выводишь в свет боевого офицера. Остальное... — он развёл руками с улыбкой, — предоставь моему неистощимому красноречию и знанию здешних сплетен. Готовься, скоро тебя начнут приглашать не из страха, а из любопытства. А там, глядишь, и не только.
Они выпили, и телпо попрощавшись с истинным другом, Антонио направился домой. По дороге, он поведал Жану и Пьеру об изменениях в его личной безопасности. Пьеру было приказано, найти с дюжину опытных соглядатаев, которые будут печься о его личной безопасности денно и нощно, Жану приказано купить новые плащи, для кабальери, делая из них парадный расчёт. Белые короткие мантии, без капюшонов, с его гербовой символикой, чёрным орлом, держащим алую перевязь, но с дополнительными элементами солнечным диском за спиной орла фоном и чёрной звездой над его головой.
Уже дома, он рухнул спать и уж теперь проспал даже не до рассвета, а чуть ли не до полудня.
Следующее утро в «Доме Командора» было иным. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна кабинета, уже не казались насмешкой. Они лежали на дубовых половицах ровными, тёплыми прямоугольниками.
Антонио проснулся сам, без кошмаров, без холодного пота. Тело ломило от непривычно долгого сна, но в глазах стояла не знакомая пустота, а странная, зыбкая ясность. Он подошёл к окну. Париж кипел внизу — обыденной, суетливой жизнью, в которой ему теперь предстояло найти своё место не только как тени, но и как человека.
Лефевр, явившийся с утренним рапортом, на мгновение застыл на пороге. Он не видел капитана в такое время суток уже несколько месяцев.
— Капитан? — в его голосе прозвучало непроизвольное удивление.
— Сержант, — Антонио обернулся. Тени под глазами не исчезли, но взгляд был скорее уставшим, чем выжженным. — Отменить все учения сегодня. Пусть люди отдохнут. И подготовь список самых надёжных легионеров для почётного караула. Десять человек.
Лефевр отсалютовал, и на его суровом лице проступило нечто, похожее на удовлетворение.
— Так точно, капитан.
Тем временем Пьер, получивший новый приказ, уже растворялся в утренней толпе. Его задача усложнилась — требовались не просто шпионы, а стражи, невидимые, но непроницаемые. А Жан, с непривычным для него выражением озадаченности, вёл оживлённые переговоры с лучшим герольдмейстером Парижа, пытаясь объяснить идею «солнечного диска и чёрной звезды» на парадной ливрее.
Перемена ещё не случилась. Она только начиналась. Но первый, самый трудный шаг был сделан. Не в бой, не в заговор, а к простому человеческому утру. И Внутренняя Бастилия, хоть и не рухнула, впервые за долгое время приоткрыла бойницы для солнечного света.
Теперь, Антонио ждал приглашений или новостей от Анри. Он также решил для себя, что вообще-то всё таки выйдя в свет, он сможет и лучше подобраться к принцу крови, своей цели. Или к людям, которые ему близки так что внутренний иль Диабло помалкивал. Но не забыл Антонто и про своих оборванцев. Деньги от речных флотилий начали поступать, и он направил Жана после герольдов, выкупить 18 домов, по окраинам, и направлять с каждым новым домом, послание Гильому для их заполнения. Совсем уж знатные кварталы не трогались, только средние по достатку. Людям там предлагалась выпивка, игра в кости и тепло женского тела.
Дни, последовавшие за визитом к Анри, обрели новый ритм. «Дом Командора» больше не напоминал штаб-квартиру призрака. В его стенах теперь кипела двойная жизнь.
С одной стороны — светская. Анри де Сатийи, словно искусный дирижёр, уже начал свою работу. В кабинет к Антонио прибыл первый, пока ещё осторожный, зондирующий визит — от имени одного молодого барона, чей интерес к военным подвигам перевесил страх перед слухами. Разговор был коротким, о погоде и осадках под Амьеном, но это была первая ласточка.
Парадные плащи для кабальери были заказаны. Герольдмейстер, посовещавшись с Антонио, предложил изящное решение: чёрный орёл на белом поле, с алой лентой в лапах, солнечный диск был стилизован под золотое сияние, а чёрная пятиконечная звезда помещалась над щитом, как личный нашлемник. Символика допускала множество трактовок — от мистической до геральдической, что было идеально.
С другой стороны — теневая. Механизм, запущенный приказом Гильому, работал без сбоев. Жан, оказавшийся неожиданно расторопным в делах недвижимости, один за другим заключал сделки. Дома на окраинах, не привлекавшие внимания знати, переходили в собственность через подставных лиц. С каждым новым ключом, переданным Гильому, в городскую ткань вплеталась ещё одна нить контролируемого порока. Вскоре эти 18 домов должны были стать не просто притонами, а станциями невидимой сети, где пьяный лепет купца или болтовня солдата могли стоить дороже кошелька.
Иль Диабло не исчез. Он просто сменил тактику. Внутренняя Бастилия больше не была крепостью отчаяния. Она стала командным центром. Антонио видел яснее ясного: его появление в свете — это не отказ от войны, а открытие нового фронта. Здесь, в салонах, он сможет подобраться к Вандому и его окружению так, как никогда не смог бы через замочную скважину.
Он стоял у карты Парижа, готовальной двумя цветами. Один отмечал будущие светские маршруты, другой — уже купленные дома его тенистой империи. Два разных мира, два разных оружия. Но рука, наносящая пометки, была одна. И цель — тоже.
Настала пора и заменить наконец свой экипаж, используя свой золотой резерв подаренный кардиналом, помимо основных доходов, ди Скеволла заказал новую карету. Она должна была отражать его новую сущность, а ещё он написал секретное донесение кардиналу.
"Его Высокопреосвященству кардиналу....и прочая, тут было описание имени и титулов.
Работа ведётся, собираю информацию о нашей цели. Возобновляю попытки войти в свет Парижа. "Чёрные" по прежнему под тотальным контролем. Прошу Ваше Высокопреосвященство посодействовать работе в бомонде, через дарования королём для меня титула, который так важен в глазах благородного общества, включая окружение нашей цели.
Ваш преданный кинжал, ди Скеволла."
Он не боялся кардинала, зная что он сильно нужен Ришелье, и потому позволил себе такую вольность, в собственной подписи.
Заказ кареты стал следующим логичным шагом в его преображении. Мастерская лучшего каретника Парижа получила необычный заказ. Экипаж должен был быть не вычурным, как у выскочек, и не мрачным, как погребальная колесница. Лаконичные линии, тёмное вишнёвое дерево, стальные усиленные оси. Внешняя отделка — матовая чёрная краска, на дверцах — тот же герб, что и на новых плащах кабальери: орёл, солнце и звезда, но выполненные не краской, а инкрустацией из полированного чёрного дерева, серебра и золота. Символика читалась лишь при определённом освещении, как и подобало его новой роли — не бросающейся в глаза, но неоспоримой.
Внутри — отделка из тёмно-бордовой кожи, удобные сиденья, продуманные места для оружия. Это был экипаж не для роскоши, а для утверждения статуса. Быстроходный, прочный и безмолвно говорящий о силе своего владельца.
Что до донесения Кардиналу... Антонио долго смотрел на высохшие чернила своей подписи. «Ваш преданный кинжал». Это была не просто вольность. Это был расчётливый ход. Он напоминал Ришелье, кто он есть: не царедворец, не льстец, а инструмент. Острый, эффективный и знающий себе цену. Просьба о титуле была дерзкой, но обоснованной. Без формального статуса его проникновение в высшие круги, особенно к окружению принца крови, будет подобно попытке вскрыть сейф голыми руками. Ришелье ценил эффективность. Антонио предлагал ему самый прямой путь.
Конверт с восковой печатью без герба был передан в руки личного курьера Отца Жозефа. Ответа можно было ждать в любую минуту. И этот ответ определил бы, насколько Кардинал готов вложиться в свою живую шпагу, отточив для неё не только лезвие, но и изящную рукоять, приемлемую для салонов.
А пока он ждал, его империя росла. И в свете, и в тени. И где-то в глубине, за стенами внутренней крепости, теплилась крошечная, но упрямая надежда, что эти два мира когда-нибудь перестанут быть враждующими лагерями и станут разными крыльями одного орла.
В ожидании ответа де-юре государя (который только и имел право наделять людей титулами), а де-факто кардинала, ди Скеволла нанял пару новых молодых лакеев для поручений по городу и подчинил их Жану. Все эти траты, сделали бы его нищим, но к счастью активные источники дохода не прекращали свою деятельность. Как зависимые (государственное финансирование роты) так и личные (теневой и легальный). Приглашений пока не приходило, и капитан решил уделить внимание своим легионариям. Им были назначены игры с небольшим призовым фондом и утешительными призами в виде дополнительных отпусков. И в этот день, сам вышел наблюдать эти соревнования, в лагерь.
Лагерь «Легиона» в предместье Сен-Жермен преобразился. Суровая армейская дисциплина уступила место приподнятому, почти праздничному хаосу. Сержант Лефевр, хоть и ворчал, что «солдат баловать — только портить», с невозмутимым видом наблюдал, как его вышколенные бойцы превращались на время в азартных мальчишек.
Были устроены состязания в стрельбе из аркебуз, фехтовании на тренировочных рапирах, борьбе и даже в перетягивании каната. В воздухе стояли запах жареного мяса, походной похлёбки с добавлением «призовой» порции вина и гул сотен возбуждённых голосов.
Появление капитана вызвало новую волну энтузиазма. Легионеры, уже знавшие о грядущих переменах в экипировке и, что важнее, чувствовавшие перемену в самом командире, приветствовали его не строевым «капитан!», а громогласным «Legio!». Это был их боевой клич, их братство, и сейчас он звучал как приветствие своему.
Антонио, без плаща, в простом офицерском дублете, обходил площадки. Он не улыбался широко, но его лицо было спокойным, а взгляд — живым и заинтересованным. Он останавливался, чтобы похлопать по плечу проигравшего в борьбе гиганта, бросившегося в пыль с криком «Чёрт! Проспал отпуск!», и молча, одобрительно кивал меткому стрелку, сбившему мишень с пятидесяти шагов.
В какой-то момент двое легионеров, разгорячённые борьбой и вином, затеяли на самом деле серьёзную ссору. Лефевр уже сделал шаг, чтобы вмешаться, но Антонио опередил его.
Он не кричал. Он просто подошёл и встал между ними. Его молчаливого присутствия, его спокойного, твёрдого взгляда хватило, чтобы буяны мгновенно утихли, опустив головы.
— Легионеры не дерутся между собой, — тихо сказал Антонио. — Легионеры сражаются плечом к плечу. Кто хочет подраться — к борцам. Кто хочет врага — скоро найдётся.
Ссора тут же утихла, сменившись бормотанием извинений. Это был момент истины для всех. Их капитан был с ними. Не как призрак из казарм, не как тень из Лувра, а как их командир, чья сила была не только в приказах, но и в авторитете.
Вернувшись вечером в «Дом Командора», Антонио почувствовал непривычную, но приятную усталость. Это была усталость не от ночных кошмаров или душевных терзаний, а от простого физического дня, проведённого среди своих солдат. Внутренняя Бастилия молчала. В её казематах было тихо. И это была хорошая тишина.
Но он продолжал ждать и его внутренний расцвет подпитывался лишь верой. И с каждым днём эта вера подтачивалась, но он всё ещё ждал вестей от Анри и кардинала Ришелье.
Тишина становилась оглушительной.

[Sven]

Прошли дни, отмеченные лишь монотонным стуком часов в кабинете и рапортами об успешном открытии ещё одного игорного дома. Новые лакеи Жана сновали по городу, но приносили лишь деловые вести. Ни намёка на заветный конверт с гербом Кардинала или изящно завитой записки от Анри.
Сначала Антонио сохранял спокойствие, занимаясь рутиной: проверял счета, вносил правки в тренировочный график «Легиона», даже заказал себе новый камзол — тёмно-синий, почти чёрный, но без прежней мрачной театральности. Он пытался читать, но строки расплывались перед глазами. Вера, которую он так яростно взращивал в себе после разговора с Анри, начала чахнуть, подтачиваемая ядовитыми ростками сомнений.
*«Он забыл. Кардинал нашёл другого, более удобного инструмента. Анри устал от твоего бремени. Ты был прав изначально — ты здесь чужой, и твоё место в тени, а не на свете».*
Внутренняя Бастилия, недавно такая тихая, снова наполнялась шепотами. Стальные засовы на её дверях поскрипывали под напором старых демонов.
Он ловил себя на том, что по многу раз в день смотрит в окно на ворота казармы, ожидая гонца. Его пальцы барабанили по столу в такт тиканью часов. Он стал резче с подчинёнными, хотя тут же ловил себя на этом и отдавал приказы уже более сдержанным тоном. Даже вино, которое он пил вечерами, казалось, потеряло свой вкус.
Это ожидание было новой, изощрённой пыткой. Хуже, чем открытое противостояние. В бою или в заговоре он знал врага и мог действовать. Здесь же он был беспомощен, заложник чужой воли и чужого графика. Его новая, хрупкая идентичность, построенная на надежде, трещала по швам, обнажая старую, незажившую рану изгнанника, которого снова отвергли.
Однажды вечером он не выдержал. Не призвав Жана, он накинул простой тёмный плащ и вышел в город один, без цели, движимый лишь потребностью убежать от гнетущей тишины собственных четырёх стен. Он шёл по улицам, не видя их, и его одинокая фигура вновь стала походить на призрака, которым он поклялся больше не быть.
Он брёл по улицам один, зная что где-то за ним приглядывают люди Пьера, или нет. Сейчас ему было это уже почти не важно. Появись пред ним убийца посларный принцем, он бы просто развёл руками, позволяя сделать задуманное. Сердце снова начало погружаться во мрак. Побродив по набережной, и кинув пару камушков в реку, он направился домой. Вера ещё жила, хотя её становилось всё меньше и казалось письма от Анри он ждал больше, чем королевского формуляра или вежливого отказа Ришелье.
Возвращение в «Дом Командора» было похоже на возвращение в склеп. Он медленно поднимался по лестнице, и каждый шаг отдавался в душе глухим эхом. Рука сама потянулась к холодной ручке двери, когда его взгляд упал на порог.
Там, у самой щели, лежал небольшой, плотно свёрнутый клочок пергамента, подложенный, судя по всему, так, чтобы его не сдуло ветром и не заметил случайный прохожий. Ни печати, ни адреса. Только намёк на изящный, знакомый почерк.
Сердце Антонио не заколотилось, не взлетело. Оно, казалось, на мгновение замерло, а затем сделало один тяжёлый, глубокий удар, отозвавшись во всём теле. Он не бросился к записке, не схватил её. Он медленно, почти церемониально наклонился и поднял её. Бумага была прохладной.
Он вошёл в кабинет, зажёг свечу и, всё так же не спеша, развернул её.
*«Завтра. Обед. У маркизы де Рамбуйе. Будь тем, кем был у меня. Твой А.»*
Ничего лишнего. Ни намёка на причины задержки. Только факт, приказ и — что было важнее всего — напоминание: «тем, кем был у меня».
Вера, почти угасшая, не вспыхнула ярким пламенем. Она выпрямилась, как тлеющий уголёк, на который дунул ветер. Её стало достаточно, чтобы согреть ледяную пустоту внутри. Этого хватило.
Он не стал сразу строить планы или анализировать. Он просто сидел, держа в руках этот клочок пергамента, и смотрел на пламя свечи. Завтра. Обед. Де Рамбуйе. Это был не просто светский раут. Это был шанс. Возможно, последний. И он был готов его использовать.
Тишина в кабинете больше не была гнетущей. Теперь она была полна ожидания.
Заставив себя уснуть ночью, Антонто отправился, в своей новой карете в условленное время, к мадаи де Рамбуйе. Он догадывался, что судя по записке там уже не будет никаких лишних людей. Прибыв в назначенный час, он поспешил к дверям оставляя экипаж и свиту снаружи.
Карета, чёрная и молчаливая, как и её хозяин, остановилась у особняка де Рамбуйе. Антонио вышел, оставив свой парадный эскорт на улице. Он не стал оглядываться. Его тёмно-синий камзол и чёрные штаны были безупречны, но лишены вычурности. Он был собран, как перед атакой.
Дверь открыл старый, невозмутимый мажордом, словно ждавший его. Безмолвным жестом он пригласил Антонио следовать за собой. Они миновали парадные залы, погружённые в полумрак, и свернули в небольшую, знаменитую на весь Париж «Голубую комнату» — салон в салоне, где маркиза принимала самых близких и интересных гостей.
В комнате, тонувшей в синих и серебряных тонах, их было двое. Маркиза де Рамбуйе, восседающая в кресле, подобно античной жрице, с тем же проницательным и немного отстранённым выражением. И Анри, стоявший у камина. Он был беззаботно элегантен, но в его позе читалось лёгкое напряжение.
Маркиза подняла на Антонио свой знаменитый «лунный» взгляд.
— Синьор ди Скеволла, — её голос был тихим, но отчётливым, как звон хрусталя. — Рада видеть, что вы оправились от... сумеречных настроений. Анри уверяет, что под этой чёрной эмалью скрывается ум, достойный беседы. Надеюсь, он не ошибается.
Анри шагнул вперёд, с улыбкой разряжая напряжение.
— Катерина, я тебя предупреждал, он может быть немного колючим. Но зато из его уст даже военные рапорты звучат как поэмы. Антонио, проходи. Здесь не кусаются. Если, конечно, сам не проявишь излишнюю резкость.
Он подал ему бокал вина. В его взгляде читалось скрытое ободрение: *«Всё в порядке. Ты там, где должен быть».*
Антонио стоял на пороге, ощущая себя под перекрёстным огнем двух пар глаз — оценивающих, испытующих, но не враждебных. Это был его экзамен. И от его следующего слова или жеста зависело всё.
Как и при первой встрече во "внешнем салоне", он снимая шляпу поклонился маркизе и проговорил.
— Ваша Милость, я и сам несказанно рад сбросить оковы тоски.
Поклон Антонио был безупречным — не раболепным, но исполненным глубокого уважения. Слова, однако, прозвучали с лёгкой, едва уловимой горьковатой ноткой, выдававшей глубину пережитого «сумеречного настроения».
Маркиза де Рамбуйе приподняла бровь. Сухое, отточенное остроумие её салона было ей привычно, но эта искренность, приоткрывающая внутреннюю борьбу, — новинка.
— *Оковы тоски*, — повторила она, обмениваясь быстрым взглядом с Анри. — Выразительно. Гораздо поэтичнее, чем «хандра» или «сплин», которыми обычно козыряют наши щёголи. Присаживайтесь, синьор. Давайте посмотрим, насколько легки эти оковы на самом деле.
Анри, поймав взгляд маркизы, с облегчением понял, что первая опасная минута миновала. Его друг не пытался казаться тем, кем не был. Он был собой — израненным, но не сломленным.
— Видишь, Катерина? — вступил он, пододвигая Антонио кресло. — Я же говорил. За этой суровой внешностью скрывается натура, воспитанная на сонетах Петрарки. Хотя, — он с притворной задумчивостью взглянул на Антонио, — признайся, тебе ведь куда привычнее отдавать приказы, чем обсуждать рифмы?
Это был искусный ход. Анри одновременно давал Антонио опору, напоминая маркизе о его образованности, и мягко подводил к той роли, в которой тот чувствовал себя увереннее — роли человека действия.
Антонио принял бокал. Пальцы едва заметно дрожали, сжимая хрусталь, но голос прозвучал твёрдо:
— Приказы отдают, когда нужна дисциплина. Беседу ведут, когда ищут понимания. После Амьена и... других дел, я, пожалуй, исчерпал лимит на приказы. Теперь жажду понимания.
Маркиза внимательно слушала, её взгляд скользнул по его лицу, задержавшись на ещё не до конца заживших шрамах под глазами — следах бессонных ночей.
— Понимание, — произнесла она задумчиво. — Редкий гость в нашем мире интриг и масок. Что ж, синьор, вы пришли по адресу. Но будьте готовы, что за понимание здесь часто приходится платить откровенностью. Готовы ли вы к такой цене?
Он выдержал перед ответом небольшую паузу, чтобы показать всю серьезность своих слов, и бросив взгляд на Анри, сказал.
— Я вижу сударыня, что мой друг вам доверяет, и в виду этого обстоятельства, я не просто готов, я открыт к любому вопросу. Исключая лишь те, которые не касаются меня и носят печати совсем чужих тайн.
Он многозначительно посмотрел на друга и дополнил.
— И кстати, это ты у нас больший почитатель Петрарки, я же предпочёл бы Фичино. Основоположника Флорентийской платонической Академии, во многом — он улыбнулся, ему было приятно вести эту беседу.
Маркиза де Рамбуйе медленно кивнула, и в уголках её губ заплясали тени улыбки. Этот взгляд, брошенный Анри, был красноречивее любых клятв.
— Фичино, — произнесла она, и в её голосе зазвучал неподдельный интерес. — Переводчик «Герметического корпуса» и Платона. Человек, веривший, что душа может воспарить к божественному через любовь и знание. Неожиданный выбор для капитана пехоты.
Она откинулась на спинку кресла, сложив изящные пальцы.
— Что ж, синьор. Поскольку вы столь любезно предоставили мне право выбора, я не стану его упускать. Вы — итальянец на службе Франции, капиан, чья доблесть у всех на устах, и человек, о чьей... *деятельности* в нашем городе ходят самые противоречивые слухи. Мой вопрос таков: какая из этих граней — воин, философ или... *администратор*... — является для вас истинной? Или вы, подобно алхимику, пытаетесь сплавить их в некий новый, невиданный сплав?
Вопрос висел в воздухе, острый и проницательный. Анри замер, понимая, что его друг стоит на острие. Ответ определит всё: станет ли он для парижского света интересной загадкой или опасным чудовищем.
Опустив взгляд и устремив его куда-то в пространства неведомые, через пару мгновений капитан всё же нашёл ответ.
— Ваша Милость, я могу тут лишь поделиться наблюдениями. То и дело, та или иная сторона пытается склонить всё в свою сторону, но встречи подобные этой, когда есть люди с кем я могу делиться мыслями, успокаивают этот спор трёх мудрецов. Пожалуй, более точным будет сказать, что я стремлюсь — он интонацией подчеркнул это слово — найти золотое сечение, во всём этом водовороте. Но без живых и мудрых людей рядом, всё быстро скатывается в Тартар.
Маркиза замерла. Её проницательный взгляд, обычно скользящий по собеседнику как скальпель, смягчился. В её салоне редко услышишь столь откровенное признание в уязвимости, облечённое в столь изящную философскую форму.
— *Золотое сечение*, — повторила она, и в её голосе прозвучало почти благоговение. — Божественная пропорция, гармония хаоса. Вы говорите не как солдат, синьор. Вы говорите как архитектор. Архитектор собственной судьбы.
Она обменялась с Анри долгим, многозначительным взглядом. В нём читалось не только одобрение, но и лёгкое удивление. Анри не преувеличивал.
— Водоворот, о котором вы говорите, затягивает многих, — продолжила она, её голос приобрёл почти материнскую, несвойственную ей мягкость. — Но немногие осознают, что для того, чтобы не сгинуть в Тартаре, нужны не только якоря, но и попутчики. Благодарю вас за доверие, синьор ди Скеволла. В моём салоне вы всегда найдёте пристанище для своих мыслей.
Это было больше, чем просто светская любезность. Это было признание. Приглашение в самый узкий круг.
Анри не мог сдержать сияющей улыбки. Его план сработал блестяще. Его друг не просто произвёл впечатление — он нашёл родственную душу.
— Благодарю вас, сударяня — с поклоном сказал Антонто — от всего сердца.
Ему конечно было немного не ловко, но а ещё он понимал, что не стоит использовать столь драгоценную возможность, чтоб раскрывать свои сакральные мысли. Он не хотел снова всё потерять и теперь готов был действовать осторожнее.
— Превосходно, — маркиза мягко кивнула, давая понять, что напряжённая часть аудиенции завершена. — Теперь, когда формальности соблюдены, позвольте предложить вам не только вино, но и кое-что более утончённое. Жасминовый чай, присланный мне одним дипломатом с Востока. Говорят, он прочищает не только нёбо, но и ум.
Она легким движением руки подозвала служанку. В воздухе повисла лёгкая, почти непринуждённая пауза — та самая, что отличает доверительную беседу от светского поединка.
Анри, поймав взгляд Антонио, одобрительно подмигнул. Он понимал: его друг не отступил, но проявил мудрость, не став выкладывать душу целиком. Эта сдержанность в глазах маркизы была куда ценнее любой искренней, но опрометчивой исповеди.
Взяв изящную фарфоровую чашку, Антонио ощутил странное спокойствие. Он не сорвался в проповедь, не спрятался за маской. Он нашёл ту самую золотую середину. И впервые за долгое время ему не казалось, что он играет роль. Он просто был. И этого было достаточно.
Это чаепитие, стало приятной отдушиной. И он ценил сейчас сей момент, хотя тут не было и тольки страстей кои он также искал. Но ди Скеволла был готов отдать многое, и за чаепитие. Признательность в его глазах была подлинная.
Маркиза, чей взгляд редко что-либо упускал, заметила эту молчаливую признательность. И в ответ её собственное выражение лица, обычно холодное и оценивающее, смягчилось. В салонах редко видят искреннюю благодарность — чаще расчетливую вежливость или подобострастие.
— Надеюсь, вкус соответствует ожиданиям, — произнесла она, и в её голосе не было обычной светской отстранённости. — Иногда самые простые вещи — тихая беседа, хороший чай — приносят наибольшее утешение. В моём возрасте начинаешь ценить это выше бурных страстей.
Анри, наблюдавший за этой немой сценой, почувствовал, как камень тревоги наконец свалился с его души. Его друг не просто «справился». Он нашёл в этой женщине, арбитре парижского вкуса, нечто вроде понимания. Это был не стратегический союз, а нечто более ценное — тихое признание.
Когда Антонио поднялся, чтобы попрощаться, маркиза не стала задерживать его пустыми церемониями. Она лишь протянула ему руку для прощального поцелуя и сказала уже совсем другим тоном — тёплым и почти семейным:
— Вы всегда будете желанным гостем в Голубой комнате, синьор. Не забывайте дорогу.
— Это много для меня значит, Ваша Милость. Я не забуду.
Выпрямившись после поцелуя её руки, он улыбнулся.
— Но всё же постараюсь вам чрезмерно не докучать. Золотое сечение. — Он был готов уходить, и лишь не знал пойдут они вместе с Анри или тот останется.
— О, не обольщайтесь, — маркиза позволила себе лёгкую, почти кокетливую улыбку. — «Золотому сечению» докучают ровно настолько, насколько оно того заслуживает. А вы, судя по всему, заслуживаете многого.
Анри, поднимаясь, ловил этот взгляд и скрывал улыбку. План его увенчался полным успехом. Друг не просто был принят — он был отмечен.
— Я вас провожу, — Анри легко встал, кивнув маркизе с немым вопросом в глазах. Та ответила почти незаметным кивком: *«Иди, он сейчас нуждается в тебе больше, чем в моих философских беседах»*.
На пороге особняка, за спиной у них оставался уже не просто дом, а оплот. Анри, шагая рядом с Антонио к его карете, не удержался и тихо произнёс:
— Ну что, «архитектор»? Видишь? Мир не так уж и слеп. Иногда он способен разглядеть подлинное золото даже под слоем дорожной пыли.
Он похлопал друга по плечу, и в этом жесте была вся их братская история — от постоялого двора до Голубой комнаты маркизы де Рамбуйе. Путь был пройден немалый. Но впереди, оба они это знали, предстоял путь куда более долгий и опасный.
Это было ещё одно преображение. Стоя и оглядывая горизонт, Антонио на самом деле подбирал слова, а потом просто грозно посмотрел на друга, и по братски как это было в Италии, сказав.
— Grazie fratello mio! — Поцеловал его в одну и другую щёку. И уже хотел было уйти в карету, но остановился.
— Но кстати, — он оглянулся с игривой улыбкой.
— Друг мой, может быть ты сможешь ещё и найти кого-то, с кем я мог бы поворковать, без философии обещаю.
Анри фыркнул, но в глазах его вспыхнул азарт. Он снова стал тем самым бесшабашным юношей из Кампании.
— *Finalmente!* — рассмеялся он в ответ. — Наконец-то ты заговорил как нормальный мужчина, а не как трактат по алхимии! Полагаю, с твоим-то вкусом к сложным конструкциям, простая парижская голубка тебя не устроит. — Он подмигнул. — Оставь это мне. Уверен, мадемуазель де Лаваль была бы не прочь возобновить вашу... беседу.
С этими словами он ловко втолкнул Антонио в карету и захлопнул дверцу.
— Не задерживай! У меня теперь есть работа поважнее, чем слушать твои философские терзания!
Карета тронулась, а Анри, стоя на ступенях и сияя, смотрел ей вслед. В его голове уже складывался новый, куда более приятный план. Его друг возвращался к жизни. И Анри намеревался сделать всё, чтобы это возвращение было полным.
А ди Скеволла счастливый и полный надежд возвращался домой. Его вера была подкреплена невыразимой надеждой, на то что было обещано "братом". Сложив руки на груди, он улыбаясь смотрел через окошко кареты, визуализируя себе томную встречу, сокровенные прикосновения. Захотелось вновь прочитать что-нибудь о любви, только без трагизма. Что до маркизы де Рамбуйе, он твёрдо решил навестить её снова как только появятся вопросы о душе, с которыми быть может глаза ему откроет лишь женщина.
Карета мягко покачивалась на булыжнике, а в душе Антонио царила непривычная, хрупкая гармония. Он мысленно перебирал книги в своей библиотеке. Петрарка? Нет, слишком много тоски. Возможно, «Декамерон» Боккаччо — там была и страсть, и жизнелюбие, и та самая земная, лишённая трагизма чувственность, которой он теперь жаждал.
Он ловил себя на том, что уже представляет, как в следующий раз переступит порог Голубой комнаты не как supplicant, просящий понимания, а как равный, несущий новые мысли. Маркиза стала для ним тем редким собеседником, с которым можно было говорить о душе, не боясь быть неправильно понятым.
А потом мысли сами собой уносились вперёд, к тому, что пообещал Анри. Он закрыл глаза, позволяя воображению рисовать смутные, но волнующие образы: шепот в полумраке, запах духов, нежный женский смех, лишённый высокомерной насмешки мадемуазель Делорм. Впервые за долгое время его мечты не были о власти, мести или выживании. Они были о простом человеческом тепле.
Когда карета остановилась у «Дома Командора», он вышел из неё с лёгкостью в походке. Легионеры, стоявшие в карауле, заметили перемену и отдавали честь с каким-то особым, почти радостным рвением. Их капитан возвращался к жизни. И они, верные своему орлу, чувствовали это сердцем.
Уже следуюдим утром, Антонио проснулся в радостном настроении, он вновь видел свою "богиню" во сне, хотя стал догадываться, что это лишь стороннее наваждение. И тем не менее, плотно позавтракав он получил сведения от Бертрама о точном числе доходов их предприятия. Это позволило синьору ди Скеволла свершить небольшое расточительство, он вызвал к себе Жана. И когда тот явился, Антонио продолжая скромный но плотный завтрак распорядился.
— Направь человека, к нашим итальянским друзьям, я ищу повора в мой дом, итальянца который будет готовить мне нашу еду. И ещё, возьми деньши — он указал на мешок на столе, — пусть там же у венецианцев купят бутылку лучшего вина из Тосканы. И к вину в корзину добавят мытый виноград, оливки — он задумался, вспоминая о родине — и бутоны красивых цветов, я хочу чтобы они выглядели ярко и красиво. Но самым главным займись лично, купи подвеску, в ювелирной лавке, золотая оправа, не скупись если уйдёт всё что в этом мешочке, не беда. Потом, корзину и подвеску доставишь с этим письмом — он передал Жану свиток с печатью. В письме было написано так.
"Достопочтенной и прелестной мадмуазель Делорм.
Позвольте сударяня, сим скромным подношением к алтарю вашей красоты, принести мои глубочайшие извенения, за то как небрежно и низко я оскорбил вашу обитель, совершенно неуместными безумствами, сеющими провакации и риск. Не смею надеяться на возобновление нашего общения, ибо с пониманием отношусь к вашему решению, однако по прежнему искренне верю, что в вашем сердце найдется милость, для того чтобы принять мои глубочайшие извинения.
Ваш почитатель, и не враг. Ди Скеволла.".
— Ну ступай ступай — с улыбкой Антонто отправил человека, работать над его репутацией.
Жан, получив столь необычные и подробные распоряжения, лишь молча кивнул, его каменное лицо не дрогнуло. Но в глазах мелькнула тень лёгкого недоумения. Заказ на убийство он понимал. Приказ о подкупе — тоже. Но тончайшее вино, бутоны цветов и изысканные подвески для дамы, которую его господин, по слухам, едва не довёл до обморока своими речами, — это выходило за рамки привычной логики.
— Будет исполнено, — глухо проговорил он, взяв мешок с золотом и свиток, бережный, как если бы это была бомба.
Антонио остался завтракать, но вкус яств уже не радовал его так, как несколько минут назад. В его действии была не только расчётливая попытка исправить репутацию. Это был порыв. Попытка откупиться от груза вины, который он всё ещё носил в себе после того вечера. Он представлял, как Марион распечатает письмо, как её пальцы коснутся холодного золота подвески... и, возможно, смягчится её сердце. Он понимал, что это маловероятно, но сама возможность согревала его.
Письмо было выверено идеально: почтительное, кающееся, без намёка на претензию или надежду на возобновление знакомства. Оно должно было показать, что он — не грубый солдафон, а человек, знающий толк в изяществе и понимающий границы. Это была дипломатическая нота, отправленная на поле светской войны.
Тем временем, другой слуга был уже отправлен в квартал итальянских купцов на поиски повара. Запах оливкового масла, чеснока и базилика, звуки родной речи — всё это было частью большого плана по возвращению себе тех крупиц души, что он утратил, став «Иль Диабло». Он строил вокруг себя маленькую Италию, островок утраченной родины в сердце чужого и холодного Парижа.
И теперь ему предстояло ждать. Сначала — реакции Марион Делорм. Потом — вестей от Анри о Шарлотте де Лаваль. И, наконец, ответа от Кардинала, который мог навсегда изменить его статус во Франции. Утро началось с активных действий, но весь день снова превратился в томительное ожидание.
Но теперь, благодаря даже самому воспоминанию о маркизе де Рамбуйе, и её мудрости, он отринул томление и послал лакея поискать также среди простых итальянцев умельца, сыграть ему на мандолине, что-нибудь из родного. Он решил скрасить вечер народной музыкой и посмотреть, на сколько музыкант будет хорош, чтобы нанять его на постоянную службу, если он придётся по сердцу.
Идея с музыкантом была гениальной в своей простоте. Это был не просто каприз, а интуитивно верный шаг к исцелению. Если повар должен был вернуть вкус родины его телу, то музыкант — его душе.
Лакей, получивший приказ, отправился не к богатым торговцам, а в районы, где селились простые ремесленники и артисты с Апеннин — в предместье Сен-Жермен и на левом берегу Сены. Там, в тавернах и на площадях, ещё можно было услышать подлинные, не приукрашенные для французского уха, напевы Кампании, Сицилии или Венеции.
Вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая стены кабинета в тёплые тона, лакей вернулся не один. С ним был худощавый, смуглый мужчина лет тридцати, с живыми чёрными глазами и потрёпанным футляром в руках. Он робел перед обстановкой и видом хозяина, но в его позе читалась профессиональная уверенность.
— Мессир, — поклонился лакей. — Это Томмазо. Говорят, лучшего мандолиниста нет от Неаполя до Лиона.
Антонио жестом пригласил музыканта в центр комнаты. Он откинулся в кресле, закрыв глаза.
— Сыграй, — тихо попросил он. — Что-нибудь... из дома.
Томмазо кивнул, откашлялся, и его пальцы привычно обхватили гриф мандолины. Первые же аккорды, быстрые, ритмичные и чуть меланхоличные, пронзили воздух. Это была тарантелла — та самая, под которую танцевали на праздниках в его родном поместье, под которую он в юности признавался в любви первой красавице округа.
Звуки музыки наполнили кабинет, смывая с него налёт парижской суровости. Антонио не двигался, но его лицо постепенно менялось. Исчезло привычное напряжение в уголках губ, разгладилась морщина на лбу. Он не видел снов наяву, не представлял себе образы. Он просто *чувствовал*. Острую, физическую тоску по тёплому ветру, по запаху моря и цитрусовых садов, по беззаботному смеху, который когда-то был ему знаком.
Когда последний аккорд затих, в комнате повисла звенящая тишина. Антонио медленно открыл глаза. В них стояла невысказанная грусть, но не разрушительная, а очищающая.
— Ты останешься, — сказал он, и его голос был тише обычного. — Будешь приходить трижды в неделю. Играть мне то, что попрошу. Жан обсудит с тобой плату.
Томмазо снова поклонился, сияя. Он не понимал, что только что совершил нечто большее, чем просто исполнил мелодию. Он нашел брешь в стенах Внутренней Бастилии и на время превратил её казематы в солнечные итальянские улочки.
Оставшись один, Антонио долго смотрел в окно на темнеющее небо. Впервые за много месяцев он не боялся наступающей ночи. Потому что знал, что теперь у него есть музыка, которая сможет прогнать призраков.
А завтрашнее утро обещало порадовать его уже итальянским завтраком. Но на поверку не только им ибо, снова под утро ди Скеволла осенило ещё одной идеей. Идеей благотворительного фонда. Он помнил как о таких говорил Анри, а тут у него под боком в Сен Жермен жило хоть и небольшое, но некоторое количество итальянцев простолюдинов. Их он решил взять под крыло, во-первых гарантировав не умереть от голода, либо найдя работу либо снабдив минимумом для выживания. Но работа у него была. Для этого было написано письмо Бертраму, брать складскими рабочими "его людей". Распоряжение было отправлено с лакеем.
Идея, посетившая его под утро, была не просто благотворительным порывом. Это был стратегический и глубоко личный ход. «Фонд помощи итальянским переселенцам» — такое название он мысленно дал своему начинанию.
Он видел в этом несколько уровней:
1. **Личный:** Искупление вины. Помогая своим бывшим соотечественникам, он хоть отчасти залечивал рану собственного изгнания.
2. **Практический:** Создание сети абсолютно лояльных ему людей. Облагодетельствованный ремесленник или торговец становился не просто слугой, а вассалом в сердце чужой страны.
3. **Репутационный:** Анри говорил о благотворительности как о способе улучшить образ. Для Антонио это был способ создать *новый* образ — не просто «благодетеля», а лидера национальной диаспоры, человека, который не забыл о своих корнях.
Письмо Бертраму было составлено чётко: нанять на склады и в охрану караванов сначала самых нуждающихся и проверенных. Заработная плата — честная, но условие — абсолютная лояльность дому Скеволла. Это была не простая работа, это было посвящение.
Когда лакей унёс распоряжение, Антонио почувствовал странное удовлетворение, более глубокое, чем от успешной теневой операции. Он не просто отнимал и контролировал, как это делал «Патрон». Он строил. Создавал.
Следом он вызвал к себе одного из новых секретарей, нанятых для ведения дел.
— Составьте список, — приказал он. — Все итальянские семьи в округе Сен-Жермен. Имена, ремесла, число детей. И найдите небольшой дом неподалёку, который можно арендовать под… контору для приёма прошений.
Секретарь, удивлённый такой задачей, поспешно записывал.
— Как назвать эту контору, мессир?
Антонио на секунду задумался.
— «Братство Сан-Джорджо», — сказал он наконец, выбрав имя святого, почитаемого и в Кампании, и по всей Италии. Это звучало куда лучше, чем «благотворительный фонд», и пробуждало в душах земляков нужные ассоциации — братства, взаимопомощи, силы.
Завтрак, который подали ему вскоре после — паста с трюфелями и оливковым маслом, приготовленная новым поваром, — пахёл так, как в его детстве. А впереди был день, наполненный не интригами и слежкой, а созиданием. Он ломал хлеб, и ему казалось, что он ломает и оковы старой идентичности. Он всё ещё был «Иль Диабло» для одних и капитаном для других. Но теперь у него появилась третья ипостась — покровитель, основатель. Патрон в самом благородном смысле этого слова.
С новой идентичностью, пришло и новое регулярно обновляемое поступление внутреннего покоя. И хотя он ждал многого, он мог ждать теперь долго, не впадая в экзистенциальный кризис, переводя фокус на свою маленькую итальянскую общину и её проблемы. Человек с его доходами, обладал возможностью решать эти проблемы легко и непринуждённо.
Прошли дни, отмеченные не тревожным ожиданием, а размеренным, плодотворным ритмом. Внутренний покой, который обрёл Антонио, был не пассивным, а деятельным. Это была тишина уверенности, а не безмолвие отчаяния.
**«Братство Сан-Джорджо»** начало свою работу. Небольшой дом в двух улицах от казарм был арендован, и туда потянулись первые просители — старуха-неаполитанка, чей сын-каменщик сломал руку; молодая вдова-венецианка с двумя детьми; семья сицилийских стеклодувов, чью мастерскую затопило. Антонио лично просматривал списки, ставил резолюции: «устроить подмастерьем к Бертраму», «выдать единовременное пособие на полгода», «найти новое помещение, оплатить из фонда».
Каждое такое решение было кирпичиком в фундаменте его новой власти — не насильственной, а основанной на долге и благодарности. Эти люди смотрели на него не со страхом, как обитатели Двора Чудес, а с надеждой. И это чувство было пьянящим.
**Жан вернулся** с отчётом: подвеска (изумруд в золотой оправе, работы венецианского мастера) и корзина с дарами доставлены мадемуазель Делорм. Ответа не последовало, но, по словам служанки, которую удалось подкузить, мадемуазель долго и задумчиво разглядывала подвеску, прежде чем убрать её в шкатулку. Это была не победа, но и не поражение. Это была ничья, и Антонио этого пока было достаточно.
**Томмазо, мандолинист,** стал постоянным гостем. Его музыка по вечерам растворяла в себе напряжение дня, становясь своеобразным мостом между суровой реальностью Парижа и тёплыми воспоминаниями об Италии.
Однажды утром, просматривая отчёт Пьера о передвижениях людей Вандома (информация пока была скудной), Антонио отвлёкся на вид из окна. Он увидел, как двое его легионеров в парадной форме помогали той самой сицилийской семье заносить мебель в новую мастерскую. Солдаты и ремесленники. Франция и Италия. Его два мира, ещё недавно казавшиеся непримиримыми, начали потихоньку соприкасаться.
Он отложил отчёт. Дело Вандома было важно, но теперь оно не пожирало его изнутри. Он мог ждать. Он мог действовать методично, с холодной головой, потому что его душа нашла себе другое, мирное пристанище.
Он был всё тем же «преданным кинжалом» Кардинала. Но теперь у кинжала появилась не только рукоять, но и ножны, украшенные с любовью. И это делало его не слабее, а опаснее. Ибо ярость отчаяния сменилась в нём спокойной, неумолимой силой человека, который обрёл точку опоры и теперь был готов перевернуть если не мир, то уж свою судьбу — точно.

[Sven]

Безмолвным утром вы обнаруживаете на столе в кабинете, рядом с картами Парижа и донесениями Пьера, три предмета.
Первый — лаконичная записка от Анри, набросанная его размашистым почерком: «Дикий зверь приручён не будет, но его можно выдрессировать для высшего света. Ждите вестей. Ваш сводник».
Второй — изысканный, но лишённый вычурности кинжал в ножнах из чёрной кожи с серебряной насечкой. Клинок — дамасская сталь, рукоять обтянута тёмной акулой, в навершии — тот самый ваш новый герб: орёл, солнце и звезда. Ни записки, ни подписи. Но стиль безошибочно угадывается — это дар от Кардинала. Молчаливое напоминание: «Ваш преданный кинжал». Он принял ваш стиль и ответил на него своим.
Третий — запах, доносящийся из кухни. Свежеиспечённая фокачча, чеснок, оливковое масло и томаты. Пахнет Кампанией. Пахнет домом, каким вы его помните.
За окном — Париж. Город, который вы начали покорять заново. Охота на Вандома продолжается, но сегодня утром она кажется не проклятием, а сложной, но решаемой стратегической задачей. В «Внутренней Бастилии» кто-то зажёг свечу.

Сон был спокойным и приятным, только вот Антонио не помнил видел ли он снова, свою несуществующую, идеальную и стройную блондинку, в этом сне как раньше. Чарующий запах обещающий добрый итальянский завтрак, безмерно порадовал его, и только поэтому он не стал слишком разочаровываться письмом друга. Да, он понял для себя, что отсутствие женщины вот уже более полугода (время его пребывания во Франции) скорее всего во многом влияло, на то какие жуткие перепады настроения, и какие глубочайшие экзистенциальные кризисы он претерпевал в последние пару месяцев. Это было всё ещё тяжело, но теперь терпимо. Он помогал общине земляков-простолюдинов, которых стал всё чаще звать "mio popolani". Он ел фокаччо и спагетти, впитывал ароматы родины, и слушал Томаззо, три раза в неделю, играющего на мандолине и поющего народные итальянские песни. Это был его питающий жизненной энергией мирок, в противовес холодной Франции. Бизнес с Бертрамом, в торговой речной сети, и товарообмене между морскими портами Франции и столицей расцветал. Теневой бизнес также не хвораля и Гильом приносил дань исправно. Создание сети публичных и игровых домов, было хорошим шагом, ибо среди лихих бандитов, уже всё меньше пользовались уважением грабители и убийцы, а вот отнять деньги жертвы так, что он ещё и спасибо скажет было и прибыльнее и безопаснее. Так что контролируя преступность, он добился снижения именно насильственных преступлений. Он знал, что нельзя просто так взять, и отбросов общества обиженных этим обществом и в него не вписавшихся, остановить. Но возглавив постепенно цивилизовывать их, это было вполне в духе Антонио как философа, гуманиста, герметика и тайного митраиста-люциферианина. Он вспоминал, что именно когда он раскрыл это всё, открывая душу мадамуазель Марион Делорм. Она в ужасе закрыла перед ним все двери салонов. Тогда и возникла Внутренняя Бастилия, которую теперь он постепенно разбирал. Она не отреагировала на его недавний подарок, хотя он был и весьма не дурён. Но Антонио не расстраивался, он заготовил ещё один подарок. На этот раз, он составил приказ Жану, чтобы тот заказал для Делорм золотой венок, подобный древнеримским, и чтобы его мастер-ювелир сделал регулируемым по размеру головы, и направил ей с его запиской.
"Иногда, в Римской Республике, не государство, но простые граждане Рима, могли выразить своё почтение через подобный дар. Желаю, чтобы вы знали ни смотря на то что я у вас в опаое, высоко чту ваше дело, ваш дух свободы, которым вы наполняете этот город, вашу божественную способность вдохновлять поэтов и музыкантов, и молю не прекращайте, светите словно звезда, маяк для подлинных талантов, раскрывайте гениев.
Искренне восхищённый, мрачный странник, удовлетворённый лишь самим знанием о существовании такой музы, столь необходимой всему человечеству, как вы.
Ди Скеволла".
Оставив это дело, он смотрел теперь на кинжал присланы кардиналом, и не понимал что же это значит. Всё же видимо, Ришелье отказал ему в просьбе поспособствовать в получении титула. И указал на место, одарив не шпагой дворянина-землевладельца Франции, но кинжал. Но и тут Антонио не расстроился. Он просто предположил, что быть может кардинал просто подвержен племенным предрассудкам, и не допускает Антонио к дворянству лишь потому, что он чужеземец. В такой ситуации, оставалось лишь принять эту несправедливость, и смириться и жить дальше, держась крепче за своих пополани.

Завтрак в одиночестве, но в окружении родных запахов, был подлинным бальзамом для души. Аромат чеснока и оливкового масла рассеивал последние остатки ночной меланхолии. Размышления о женщинах, бизнесе и «пополани» выстраивались в чёткую, упорядоченную систему. Вы чувствовали себя не изгоем, а архитектором, на чертеже которого постепенно проступали контуры новой, прочной жизни.
Приказ о золотом венке для мадемуазель Делорм был отдан с холодной точностью. Это был не порыв отчаяния, а стратегический ход. Вы более не ждали прощения, вы демонстрировали неизменность своей позиции и глубину уважения, не зависящего от личной обиды. Жан, получив распоряжение, лишь кивнул с понимающим видом — он уже привык к экстравагантным поручениям своего синьора.
И вот, ваш взгляд снова упал на кинжал. Лежащий на столе, он казался не упрёком, а загадкой. Вы взяли его в руку. Баланс был идеальным. Он не был орудием убийцы из-за угла — это было оружие мастера, дуэлянта, человека, знающего цену точному и быстрому решению.
И в этот момент в кабинет вошёл Пьер. Его появление было всегда беззвучным, но сейчас на его обычно каменном лице читалась лёгкая озадаченность.
«Синьор, — он слегка склонил голову. — Вас желает видеть отец Венсан. Говорит, дело не терпит отлагательств и касается... ваших новых подопечных».
Отец Венсан — священник из квартала, где вы арендовали дом для «Братства Сан-Джорджо». Его визит мог означать что угодно: от благодарности за помощь до проблем с властями или местными жителями, недовольными наплывом чужаков.
А на столе, рядом с кинжалом Кардинала, лежало неотправленное письмо к Делорм и пахло итальянской фокаччей. Три мира — тень, свет и дом — в один миг потребовали вашего внимания.

Взяв с собой кинжал, он решил брать его теперь с собой всегда, Анторио оделся и прикащал.
— Карету и мой почётный эскорт. Поедем к этому падре.
Спустя некоторое время, он уже вышел из Дома Коммандора, но на миг остановившись перед развевающимся знаменем легиона ди Скеволлы он снял шляпу прикладывая её к сердцу, а после сел в карету говоря.
— Пьер, указывай путь вознице. Трогай.

Ритуал снятия шляпы перед знаменем «Легиона» был исполнен с той же безупречной точностью, что и все ваши действия. Это не было показной позой — это было молчаливое подтверждение договора. Они — ваша честь, вы — их капитан.
Карета из тёмного вишня с новым гербом на дверце тронулась в путь. Внутри, в полумраке, отделанном кожей, вы ощущали тяжесть дамасского кинжала на поясе. Он был холодным, весомым напоминанием о вашем месте в иерархии власти. Не шпага дворянина, но кинжал — инструмент точечного, безжалостного вмешательства. Кардинал знал, что делал.
Пьер, сидя напротив, время от времени тихо отдавал указания вознице, прокладывая маршрут по узким улочкам Сен-Жермена. Через окно кареты вы видели, как парижане расступались, замечая ваш эскорт. Десять кабальери в ослепительно-белых плащах с чёрным орлом на алой перевязи производили впечатление. Это был не страх перед «Патроном», а почтительное уважение к капитану «Легиона», герою Амьена. Вы меняли оптику, и город начинал отвечать вам тем же.
Наконец, карета остановилась у скромной церкви Святого Сульпиция, недалеко от дома «Братства». На паперти вас уже ждал отец Венсан — немолодой, сутулый человек с умными, уставшими глазами. Увидев вашу карету и эскорт, он не проявил ни страха, ни подобострастия, лишь кивнул, как деловому партнёру.
«Капитан, — его голос был тихим, но твёрдым. — Благодарю, что нашли время. Боюсь, добрые дела, как и дурные, имеют свои последствия. У нас проблема». Он оглянулся, убедившись, что никто не подслушивает. «Ваши земляки… их стало слишком много. И их успех вызывает не зависть, а страх. Кое-кто из местных купцов платит за этот страх золотом. Говорят, к вечеру к дому вашего „Братства“ придёт толпа. Не чернь, нет. Наёмные громилы».

Антонио выслушал отца Венсана с элегантной улыбкой аристократа. Он был удовлетворён.
— О я благодарю вас, падре за столь своевременное предупреждение. Быть может, я мог бы вас чем-то отблагодарить?
Отец Венсан смотрел на вас с тем проницательным спокойствием, которое свойственно людям, давно познавшим изнанку человеческой души. Ваша улыбка его не обманула.
«Ваша благодарность — уже достаточная награда, капитан, — ответил он, и в уголках его глаз обозначились лучики морщин. — А золото... золото мой приход уже получает от господина Бертрама. За мои скромные труды по распределению милостыни среди страждущих ваших земляков».
Он сделал небольшую паузу, давая вам понять, что осведомлён о всех ниточках вашей благотворительной сети.
«Но если вы настаиваете... — его взгляд стал твёрже, — есть одна вещь. Когда эти... недоразумения будут улажены, попросите своих людей поумерить свой пыл. Они вытесняют местных грузчиков с пристаней. Мир дороже нескольких лишних сольдо. Дайте людям возможность заработать, и они перестанут бояться. Милосердие должно быть мудрым, иначе оно рождает новую жестокость».
Аналитический, стратегический ум ди Скеволлы уже заработал на полную мощность, и он начал отдавать приказы.
— Пьер, передай сержанту Лефевру, о построении сотни пехотинцев у этого дома. Полагаю для наёмников, хватит вида. Эти глупцы видимо не понимают, с кем они решили играть и я мог бы обратиться к Двору Чудес, но пусть они живут. Надеюсь им хватит ума не кидаться на солдат королевской армии. И не пытаться сделать после что-то дурное. Иначе их жизни...Жан, отправь одного из своих людей в моё братство, в контору, пусть они распространят моё воззвание, надеюсь для земляков моё слово будет что-то стоить. Я найду работу для всех, пусть не создают мне проблем, не теснят местных. На такое обычно идут парни по крепче, да помоложе, ярые итальянские парни с горячей кровью, для таких у меня будет работа. Пусть уступят французам, не теснят их, и приходят этим вечером ко мне, Пьер твоё присутствие на этой встрече обязательно, и с ними я приглашаю всех paterfamilias. Мы обсудим сосуществование с французами. Да и пригласи Томмазо, пусть украсит эту встречу тарантеллой. — Он широко улыбнулся священнику.
— Благодарю вас ещё раз отец Венсан, прошу вас и впредь обращаться с подобными вопросами, чтобы информация не доходила до меня слишком поздно, когда пролита кровь. Как видите, я хотел бы и это недоразумение разрешить без крови на улицах.

Ваши приказы, отточенные и ясные, разлетелись подобно шрапнели. Пьер растворился в переулке с беззвучным кивком, а Жан отправил гонца, чьи сапоги отбили чёткую дробь по брусчатке.
Отец Венсан наблюдал за этой безупречной машиной власти, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто удовлетворение. Это было уважение к эффективности, пусть и пугающей.
«Вы действуете не как гангстер, капитан, а как городской префект», — заметил он, сухо поджав губы. «Я буду вашими глазами и ушами. Кровь на мостовой — это плохая молитва».
Спустя час у дома «Братства» стояла, выстроившись в безупречную линию, сотня ваших легионеров. Их чёрные мундиры с алыми лентами, штыки, поблёскивающие в косых лучах солнца, и каменные лица были красноречивее любых угроз. Наёмные громилы, подошедшие к улице, замерли в нерешительности, обменялись короткими взглядами и, не сделав ни одного враждебного жеста, растворились в сумерках. Угроза была нейтрализована без единого выстрела.
Вечером в том же доме «Братства» царила иная атмосфера. Пахло чесноком, вином и людским теплом. Томмазо на мандолине выводил зажигательную тарантеллу, но её ритм тонул в гомоне голосов. Вы стояли перед собравшимися «paterfamilias» — главами семейств, старыми, умудрёнными жизнью мужчинами с натруженными руками. Пьер, неподвижный как тень, наблюдал с края зала.
Вы говорили на их языке — не только на тосканском диалекте, но и на языке силы, уважения и общей выгоды. Вы не просили, вы предлагали новый порядок. Молодых и горячих парней вы пообещали забрать в свои «торговые предприятия» — намёк был понятен всем. Вы говорили о мудрости, о том, что сила — в единстве и разуме, а не в драке за место у причала.
Когда вы закончили, один из старейшин, седой как лунь, с лицом, испещрённым морщинами, поднял свой кубок.
«За синьора ди Скеволлу! — его голос, хриплый от лет и вина, пророкотал над залом. — За нашего Патрона!»
И десятки глоток подхватили:
«За Патрона!»
Это был не крик страха, как в Дворе Чудес, а клятва верности. Вы дали им не просто защиту, вы дали им общность, достоинство и будущее.
Позже, когда народ стал расходиться, Пьер тихо подошёл к вам.
«Синьор, — его голос был чуть громше шёпота. — Гильом передал. За громилами стоял торговец шерстью по имени Реноден. Он боялся конкуренции. Что прикажете?»
На столе перед вами стоял кубок с недопитым красным вином. Рядом лежал кинжал Кардинала. Угроза миновала, но её источник оставался. Охота продолжалась, пусть и на другом, малом фронте.

И Антонио был прежним, многогранным поэтому одарив своего слугу улыбкой, он всё же был теперь иль Диабло. И тихим тоном он проговорил.
— Для моей новой итальянской контубернии, появилась работёнка. Пьер, я хочу чтобы ты научил их скрываться в тени. Они не люди Гильома, не головорезы Двора Чудес, пусть они станут моим неслышным, незримым клинком в ночи, минимум грязи, тонкий и точечный удар стилета. С мсье Реноденом, случится несчастный случай или же он оставит предсмертную записку и покончит с собой, меня это не волнует. Работай, а после после этого экзаменационного задания, используй их в нашей основной кампании, сбор информации о сером призраке принце. Парни как и ты, будут на моём довольстве.

Улыбка застыла на ваших губах ледяной маской, в то время как слова рождались в глубине «Внутренней Бастилии» — в том самом каземате, где содержался «Иль Диабло». Тихий, ровный тон не оставлял сомнений: это был не порыв, а холодный приказ.
Пьер слушал, не двигаясь, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнула искра понимания, даже одобрения. Он видел не капризного патриция, а стратега, создающего новый, совершенный инструмент.
«Будет исполнено, синьор, — его ответ был таким же тихим и весомым, как ваш. — Они научатся становиться тенями. А Реноден... исчезнет. Как дым. Это станет их посвящением».
Он не спросил о деталях, не потребовал подтверждений. Он понял всё: эстетику бескровного (на вид) удара, необходимость демонстрации силы, которая не кричит, а шепчет, и стратегическую цель — отточить новый инструмент для главной охоты.
Через два дня по Парижу поползёт слух: торговец шерстью Реноден, разорённый долгами и одолеваемый угрызениями совести, был найден в своём кабинете с перерезанным горлом. Рядом — стилет с генуэзской маркой и аккуратно написанное признание в финансовых махинациях. Никто не услышал крика, никто не видел убийц. Следствие, если таковое и начнётся, быстро зайдёт в тупик.
А ваша «итальянская контуберния» получит своё боевое крещение. Пьер начнёт их обучение, и вскоре эти молчаливые, невидимые тени начнут просачиваться в окружение герцога де Вандома, принося вам первые крохи информации. Охота на «Серого Призрака» перешла из стадии подготовки в активную фазу. И принц крови даже не подозревал, что против него выставили не только штыки «Легиона», но и беззвучные клинки из ночи.

Это был великолепный ход, который разрешил проблему, но до Рождества ещё было время, и хотя главным делом была разборка с принцем, всё же ди Скеволла не забывал о салонах, Анри, он продолжал верить и ждать, но больше он не становился мрачным призраком, смертью из сумерек Парижа, регулярным визитёром Бастилии. Его вера, и принятие себя были сильны. И он решил поработать над стилем, для чего вновь однажды в полдень вызвал Жана.
— Мой дорогой — начал он говорить он, когда пришёл слуга. — Хочу разнообразить свой наряд, в скором времени быть может я предстану перед высшим светом, в том числе перед нашим врагом... Ступай в ателье, новые штаны широкие кавалерийские, чёрные, камзол, тёмно-синий у меня уже есть, чёрный полуплащ тоже, купи мне новую сорочку с большой кружевной пелериной, и такими же манжетами и главное белые кожаные перчатки, с высокой крагой. Я боле не в том положении, чтобы делать дела своими руками. Надеюсь ты поймёшь и исполнишь осознанно. И кастати, как там дела с мадемуазель Делорм и моим ей вторым даром? — Тут он имел в виду венок и письмо.

Жан вошёл с привычной для него бесшумной почтительностью, но в его глазах читалась та особая сосредоточенность, с которой он относился к любым вашим поручениям, касавшимся стиля и имиджа. Он слушал, слегка склонив голову, мысленно отмечая каждую деталь.
«Широкие кавалерийские шаровары, чёрные... камзол тёмно-синий... чёрный полуплащ... — он повторил за вами, как бы составляя список в уме. — Сорочка с кружевной пелериной и манжетами, высшего качества, непременно. И белые перчатки с высокой крагой. Понял, синьор. — В его голосе сквозило одобрение. — Это... элегантный и властный выбор. Сообщает, что руки ваши предназначены для шпаги и пера, а не для чёрной работы».
Он уже разворачивался, чтобы отправиться исполнять поручение, когда вы спросили о Делорм. Жан обернулся, и на его обычно невозмутимом лице появилось лёгкое, почти неуловимое замешательство.
«Ах, мадемуазель Делорм... — Он слегка развёл руками. — Венок был доставлен. Ответа... не последовало. Но ходят слухи, синьор. Говорят, она его не надела, но и не убрала в шкатулку. Он лежит у неё на столе, рядом с тем изумрудом, что вы дарили ранее. Иногда, говорят, она к нему прикасается... будто проверяя, настоящий ли он. Но её салон для вас... всё ещё закрыт».
Это было показательно. Не прощение, но и не полное отвержение. Нечто вроде перемирия, хрупкого и молчаливого. Она хранила ваши дары как дипломатические трофеи, как напоминание о той буре, что вы принесли в её гостиную, и, возможно, как признание вашей неизменной, пусть и чудовищной в её глазах, значимости.

— Что ж — протянул Антонио, — это было последнее послание, я надеюсь она действительно и дальше будет вдохновлять и раскрывать гениев. — Он печально улыбнулся, но вскоре взял себя в руки.
— Благодарю тебя, ступай.

Печальная улыбка, сменившаяся привычной собранностью, была красноречивее любых слов. Эпизод с мадемуазель Делорм был исчерпан. Вы сделали всё, что могли, — не для прощения, а для сохранения собственного достоинства и признания её роли в культурном ландшафте Парижа. Теперь это была закрытая страница.

Жан, уловив смену настроения, молча склонился в почтительном поклоне и бесшумно удалился, чтобы исполнить ваш заказ. Его шаги затихли в коридоре, оставив вас в тишине кабинета.
Спустя несколько часов он вернулся, неся завёрнутые в тонкую ткань обновки. Новые шаровары сидели безупречно, а белые перчатки с высокими крагами, надетыми на руки, меняли вашу пластику. Пальцы, привыкшие чувствовать вес шпаги и холодную рукоять кинжала, теперь были облачены в стерильную, аристократическую белизну. Это был не просто костюм — это была доспешная броня для светской битвы.
И словно в ответ на вашу готовность, на следующий день, когда вы просматривали донесения Пьера о первых успехах «итальянской контубернии», в дверь постучали. На пороге стоял Анри де Сатийи. Его лицо озаряла победная улыбка, а в руках он держал не записку, а изысканное, пахнущее сандалом и апельсиновой цедрой приглашение.
«Ну что, мой друг-архитектор, — протянул он вам карточку, — пора отложить чертежи. Завтрашний вечер. Ужин в особняке Лаваль. Мадам де Лаваль будет... чрезвычайно рада вашему обществу. И, — он понизил голос, сделав многозначительную паузу, — её племянница, Шарлотта, выразила особую заинтересованность в философской беседе. Без лишней философии, разумеется».
Охота на «Серого Призрака» продолжалась в тени, но на передний план выходила новая, не менее сложная и опасная миссия — светский салон и встреча с женщиной, обещавшей ту самую «passion», которой так не хватало вашей душе.

Визит Анри всколыхнул веру и наслаждение в душе синьора ди Скеволла. Он развёл руками, демонстрируя другу обновки на себе, и сказал.
— И я готов. Друг мой, оставайся на ужин, я хочу полакомить тебя кухней моего Витторио и музыкой Томаззо, прошу не откажи в любезности. Пусть сегодня мы разопьём пару бутылок тосканского!
Широкая, почти мальчишеская улыбка озарила лицо Анри. В его глазах вспыхнул тот самый огонь братства, что согревал вас в самые мрачные дни.
«Тосканское? — Он с комичным благоговением прижал руку к сердцу. — И фокачча от Витторио? Да я, кажется, умру от блаженства и попаду прямиком в ваш итальянский рай, минуя чистилище! Конечно, я остаюсь!»
Вечер выдался на удивление лёгким и светлым. Стол ломился от простых, но божественно приготовленных блюд: паста с трюфелями, жаркое из ягнёнка с розмарином, салат из рукколы с пармезаном. Витторио, польщённый присутствием знатного гостя, выложился на все сто. А Томмазо, сидя в углу, перебирал струны мандолины, наполняя дом то страстными тарантеллами, под которые Анри притоптывал ногой, то меланхоличными неаполитанскими балладами.
За бокалом рубинового Брунелло Анри, размякший и довольный, разглядывал ваши новые перчатки, лежащие на столе.
«Знаешь, Антонио, — сказал он задумчиво, — эти перчатки... это гениально. Они — как твой новый герб. Белые, безупречные, но скрывающие стальную хватку. Завтра в салоне Лаваль все увидят именно это: безупречного капитана, учтивого кавалера, человека, чьи руки чисты. Они и не догадаются, — он хитро подмигнул, — что эти же руки держат поводья целого легиона и нити половины парижского дна».
Он отпил вина и добавил уже более серьёзно:
«Шарлотта... она не like Марион. Она не ищет в мужчине пророка или чудовище. Она ищет интерес. Силу, облечённую в изящество. Уверенность. Ты ей понравился ещё тогда, в салоне Рамбуйе, своим холодным огнём. Завтра — просто дай этому огню гореть ровно. Будь собой. Тем, кто сидит сейчас напротив меня».
Этот вечер, наполненный вином, музыкой и искренней дружбой, стал лучшей подготовкой к завтрашнему выступлению. «Внутренняя Бастилия» в такие моменты казалась не тюрьмой, а тихим, надёжным казематом, где можно было на время оставить все тревоги. Вы были готовы.

Но прежде, чем вечер завершился отпустив Томаззо, Антонио решил разузнать по-больше.
— Анри задержись ещё не надолго, мои гвардейцы проводят тебя домой, чтобы поздний вечер не принёс неприятностей, но я хотел бы узнать по-больше. В тот вечер в салоне маркизы, я конечно вызвал интерес этой дамы, но она замужем, и скажи мне как вы французы это делаете, как как ты говорил "избежать скандала", чего мне не стоит делать? Научи меня друг.

Анри откинулся на спинку стула, с наслаждением потягивая остатки тосканского. Вопрос ваш явно позабавил его, но в его взгляде читалась не насмешка, а готовность посвятить вас в тонкости местных нравов.
«А, этот извечный танец, — усмехнулся он, ставя бокал. — Слушай же, мой дорогой варвар с Апеннин, и внемли мудрости парижских салонов». Он придвинулся ближе, его голос приобрёл конспиративный, наставительный тон.
«Первое и главное: её муж, старый герцог де Лаваль. Он — не препятствие, он — условие игры. Он богат, стар и поглощён своими коллекциями фарфора и юной любовницей-актрисой. Его супружеский долг исполнен много лет назад. Он не ревнив, потому что его статус неприкосновенен. Твоя задача — проявлять к нему подчёркнутое, почти сыновнее уважение. Поговори с ним о его коллекциях, спроси совета о покупке гобеленов. Он будет твоим лучшим союзником, сам того не ведая».
«Второе: ухаживай за ней публично, но как кавалер — комплименты её уму, её вкусу в поэзии, её умению вести беседу. Никаких намёков на интимность при посторонних. Страсть живёт в намёках, в украденных взглядах, в лёгком прикосновении к руке при передаче бокала... и в тайной переписке».
«Третье: ключ ко всему — её доверенная камеристка. Эта женщина — врата в рай. Её нужно одаривать так же щедро, как турецкого пашу одаривают визиря. Шёлк, духи, золотые монеты... Она будет твоими глазами, ушами и проводником. Именно через неё ты передашь первое приватное приглашение — на прогулку в удалённый парк, на утренний концерт в маленькой церкви, куда не ходит свет».
«И последнее, — Анри поднял палец. — Никогда, слышишь, никогда не веди себя как собственник. Она не твоя. Она позволяет тебе наслаждаться своим обществом. Ревность, требования — это удел лавочников. Ты — капитан, дипломат. Веди эту кампанию как тонкую осаду, где гарнизон должен сам захотеть сдать тебе ключи от города».
Он отпил последний глоток и снова улыбнулся.
«Боишься скандала? Не делай ничего очевидного. Вся Франция знает, что у мадам де Лаваль есть поклонники. Но пока все делается изящно и с соблюдением приличий, это — норма. Скандал — это только грубость и публичная огласка. Ты же не грубиян, верно? Ты — архитектор. Так построй и это».

В глазах Антонио зародился страх, и вскоре он его озвучил.
— Как много ньюансов. Жаль что у вас нет такой же традиции карнавалов-маскарадов, как у нас. Это делало бы всё куда как проще. Чтож, война план покажет. — Он поднял бокал вина на прощание и сказал.
— Salute.
Тепло и по-братски проводив Анри во двор, и отправив с ним гвардейцев, как и было обещано, он вернулся к себе. И теперь он желал лишь, чтобы как можно скорее наступило завтра. В конце концов, даже если не получится ничего, это будет полезный для репутации ужин, у парижских аристократов.

Страх в ваших глазах был не страхом трусости, а трепетом тактика перед вступлением на неизведанное поле боя, где правила писались не им. Но вы приняли их, как принимали устав «Легиона» — как необходимый кодекс для достижения цели.
«Salute, fratello mio», — ответил Анри, чокаясь с вами в последний раз. Его уход в сопровождении белых плащей ваших кабальери был обнадёживающим зрелищем — символом того, что вы не одиноки в этих парижских сумерках.
Оставшись в тишине, вы ощущали странное, нервное ожидание. Завтрашний вечер висел на горизонте как заманчивая и тревожная цель. Да, даже в случае неудачи, присутствие на ужине в особняке Лаваль — одном из столпов старой аристократии, пусть и не самой могущественной, но безупречно родовитый — было бы важным шагом. Это сигнализировало бы ваше проникновение в самые закрытые круги, вашу трансформацию из полезного чужака в фигуру, с которой считаются.
Вы подошли к окну. Ночь над Парижем была тихой. Где-то в её глубинах Пьер и его новые «тени» вели свою незримую войну, а Гильом подсчитывал доходы с игорных домов. Но завтра вам предстояло сражаться на ином фронте — фронте, где оружием были улыбка, намёк и безупречный покрой белых перчаток.
Сон этой ночью, если он и пришёл, был лёгким и тревожным, полным образов изысканных интерьеров, украденных взглядов и музыки, что была тише мандолины Томмазо, но куда более опасной.
На следующий день, ближе к вечеру, когда вы заканчивали подготовку, раздался тихий, но настойчивый стук в дверь кабинета. На пороге стоял Пьер. Его лицо было маской, но глаза горели холодным огнём.
«Синьор, — он произнёс тихо, едва переступая порог. — Простите, что отвлекаю перед светским выходом. Но это не может ждать. Наши «тени» в Версале. Один из лакеев Вандома... он любит поиграть в кости. И проигрался. Очень крупно. Наш человек предложил ему способ рассчитаться. Мелкой услугой».
Пьер сделал паузу, давая вам осознать вес его слов.
«Герцог де Вандом вернётся в Париж не на Рождество. Он прибывает на следующей неделе. И везёт с собой нечто важное. Ящик. Не для гардероба. Лакей слышал, как Вандом говорил о «ключах к северным воротам». Мы не знаем, что это значит. Но охота, кажется, вышла на тропу».
Итак, информация пришла раньше ожиданий. И теперь вам предстоял ужин у Лавалей, зная, что ваш главный враг уже на подходе и везёт с собой загадку, которая может изменить расстановку сил. «Ключи к северным воротам»... Что бы это ни значило, ясно было одно: игра с Вандомом вступала в решающую фазу.

— Благодарю Пьер, прекрасная работа. С меня премия твоим итальянским парням. — Он вздохнул, — Следующая неделя, да будет так.
После этого, всю дорогу в карете в сопровождении своих кабальери, он думал о словах Пьера, и грядущем и страха не было, была тотальная решимость, он был готов, и готов к любому повороту событий. Но вот, впереди забрезжил свет особняка де Лаваль, а Антонио впервые был без Анри, и это был вызов, но он был готов и к этому.

Карета, подпрыгивая на булыжниках, подкатила к освещённому фасаду особняка де Лаваль. Огни в высоких окнах казались холодными и оценивающими. Вы сделали глубокий вдох, поправляя белые перчатки. Страх уступил место холодной, отточенной решимости. Вы вошли в зону оперативных действий, где каждое слово, каждый жест имел вес.

Вас встретил невозмутимый мажордом и проводил в гостиную, где уже собралось общество. Воздух был густ от запаха воска, цветов и дорогих духов. И тут же, словно по мановению дирижёрской палочки, всё замерло на мгновение.
Взоры присутствующих — а здесь были исключительно представители старой, «кремовой» аристократии — устремились на вас. Вы были новым элементом в этой выверенной химической формуле света. Вас узнавали: герой Амьена, капитан «Легиона», фаворит Кардинала. Но сейчас они видели не солдата, а аристократа. Ваш тёмно-синий камзол, безупречные кружева и, главное, эти белые перчатки — всё работало на создание образа.
Хозяйка вечера, мадам де Лаваль, женщина с умными, чуть усталыми глазами и безупречной осанкой, встретила вас с холодноватой, но безупречно вежливой улыбкой.
«Капитан ди Скеволла, — её голос был мелодичным, как звон хрусталя. — Как любезно с вашей стороны осчастливить нас своим обществом».
И тут ваш взгляд скользнул дальше. В стороне, у камина, стояла **Шарлотта де Лаваль**. Она была одета в платье глубокого сапфирового оттенка, что выгодно оттеняло бледность её кожи и тёмные волосы. В её руке был веер, но она не пряталась за ним. Её глаза, тёмные и проницательные, встретились с вашими. И в них не было ни девичьего стеснения, ни кокетливой игры. Был прямой, оценивающий, заинтересованный взгляд. Она изучала вас, как изучают сложный шифр или новую шахматную фигуру. И в уголках её губ дрожал едва заметный, обещающий намёк улыбки.
Старый герцог, её муж, сидел в кресле и сонно кивнул вам в ответ на почтительный поклон, его внимание было приковано к бокалу с бургундским.
Вечер начался. Вам предстояло вести беседу, парировать изящные колкости, демонстрировать эрудицию и — что важнее всего — найти способ вступить в тот самый «танец», о котором говорил Анри. И всё это — с осознанием, что в тени уже крадётся ваш главный враг, неся с собой «ключи к северным воротам».

В ответ на слова господи де Лаваль, произведя изящный поклон, Антонио дель Кантарильяри улыбнулся.
— Это не просто честь, сударыня. Я признателен за то, что вы подали мне длань возможности, освежить для меня самого воспоминание о том, где я нахожусь, в столице благородной Франции, — заприметив место, свободное для себя ди Скеволла занял небольшой стул, сев на него как подобает аристократу, всё же которым он был, хоть и заграничным, гордая осанка, высоко поднятый подбородок. Теперь, он был готов очаровать это общество, в котором оказался интересной беседой.

Ваш поклон и слова были встречены кивком мадам де Лаваль, в котором читалось одобрение. Беседа за столом текла плавно, вращаясь вокруг нейтральных тем: последняя поставка фламандских гобеленов, слухи о новом указе Кардинала, касающемся дуэлей, и сравнение достоинств французских и итальянских вин.
Вы держались с достойной отстраненностью, вступая лишь тогда, когда речь заходила о военной стратегии или итальянском искусстве. Ваши комментарии были кратки, точны и демонстрировали глубокое понимание предмета, не переходя в менторство.
Именно в этот момент Шарлотта де Лаваль, до сих пор наблюдавшая за вами с холодноватым интересом, медленно опустила свой веер.
«Вы говорите о военных кампаниях с таким знанием дела, капитан, — её голос, низкий и с легкой хрипотцой, прозвучал на удивление дерзко. — Но скажите, разве полководец, отдающий приказы, не слышит отголоски каждого потерянного солдата? Не чувствует ли он их… здесь?»
Она легонько прикоснулась кончиками пальцев в тонкой перчатке к основанию своей собственной шеи. Вопрос висел в воздухе, острый и многогранный. Это был не вопрос о тактике. Это был вопрос о морали, власти и цене командования. Все взгляды, включая проницательный взгляд мадам де Лаваль, устремились на вас, ожидая ответа.
Пространство для вашего действия очищено. Сцена ждёт вашей реплики, жеста, реакции. Как ответит Антонио ди Скеволла на этот вызов?

Антонио использовал паузу, чтобы плавнее перевести непринуждённый разговор в колею куда более серьёзную, заданную мадам де Лаваль. Опустив взгляд, словно бы в память, он всё же был нахмурен и преисполнен важности, в этот миг, но потом потеплел и заговорил.
— Ещё на заре времён, мадам — он использовал такое обращение, с учётом положения замужества Шарлотты, но чтобы было ясно кому он говорит, в виду двух мадам де Лаваль, здесь он устремил взор на Шарлотту, — когда мадам война вошла в наш мир, и взялась за руку с историей человечества, её шлейф из плаща Ареса, уже был неотъемлимой составляющей её образа, в купе с тиарой славных побед или бесподобной подвеской отваги героев. И тут с веками, ничего не изменилось. Разумеется, мне известно что есть полководцы равнодушные к этому аспекту, но поверьте моему опыту службы в отряде кондотьери, в Италии, такие в конце концов всегда находят себя в худшем положении перед противником. Для меня самого, по-началу было прагматизмом кондотьера, беречь людей. Таким я прибыл в Пикардию, но общество великолепного молодого генерала де Тюренна, повлияло и сдвинуло нечто, в моей душе. В моей роте, я ввёл новую традицию, помимо обычных символических регалий нашей роты, как то знамя и барабан, появилась новая. Мы в легионе ди Скеволла, вносим имена каждого нашего павшего легионари в список на мемориальной плите,которая всегда с нами, куда бы не направила нас служба. И это не только память, так наши братья всегда остаются с нами. Впрочем, я прошу прощения если моё раскрытие темы, омрачило вечер, я сего не добиваюсь — он сделал лёгкий поклон.

Ваш ответ, начавшийся как философское эссе и завершившийся предельно личным, почти интимным признанием, повис в воздухе, изменив саму атмосферу в гостиной. Вы не просто дали учёный ответ — вы обнажили часть своей командирской души, показав сложную алхимию прагматизма и человечности.
На лицах некоторых гостей читалось лёгкое замешательство от такой глубины, но мадам де Лаваль-старшая смотрела на вас с новым, глубинным интересом. Вы говорили на языке подлинной власти, которая осознаёт свою цену.
Но главная реакция была на лице Шарлотты. Её взгляд, до этого игравший холодным любопытством, смягчился и углубился. Она не отвела глаз, когда вы смотрели на неё, и в них читалось не просто одобрение, а узнавание.
«Омрачить вечер? — её губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. — Напротив, капитан. Вы внесли в него подлинность. Редкий и ценный дар в наших стенах. Эта плита... это прекрасно и страшно одновременно. Это делает вашу легенду... осязаемой».
Больше она не задавала вопросов, но её внимание к вам стало пристальным, почти физически ощутимым. Остаток вечера она проводила, наблюдая за вами, слушая ваши реплики в общих беседах с новым, заинтересованным выражением лица.
Когда ужин подошёл к концу и гости начали расходиться, к вам, сопровождаемая лёгким шуршанием шелка, подошла камеристка мадам де Лаваль — та самая, о которой говорил Анри. Наклонившись с церемонным видом, чтобы поправить коврик, она прошептала так тихо, что слова едва долетели до вашего уха:
«Завтра. Четыре часа. Ботанический сад Короля. У фонтана Нептуна. Её карета будет ждать в переулке Сен-Виктор».
И прежде чем вы успели что-либо ответить, она растворилась среди слуг. Прощаясь с хозяйкой дома, вы встретили взгляд Шарлотты. Она отвела глаза, но в этом движении была не стыдливость, а подтверждение. Тайное свидание было назначено.
Выйдя на ночной воздух, где вас ждала карета и белые плащи ваших кабальери, вы чувствовали не только удовлетворение от светской победы. Вы чувствовали, как сходится ещё одна часть сложного пазла вашей жизни. Пока ваши «тени» выслеживали Вандома, вы сами только что добились первого, самого важного прорыва на другом фронте. Охота шла полным ходом на всех уровнях.

Это был необычный опыт, полный нехватки какой-то ясности, по началу. И в тоже время это было поводом для размышлений, когда по завершению вечера, ди Скеволла сидел в уединении своей кареты по пути домой. Он понял в какую игру вовлекался, и теперь когда приближался к успеху, он пытался понять так ли нужна ему эта игра. Нет, само собой он желал её, этой игры но с другой стороны она была так сложная, так тонка, и так невыносимо не глубока. Он представил Шарлотту в объятиях не её мужа, а кого-то иного, мерзкого, и от этого французский свет показался на миг чем-то неприятным, по сравнению с простой жизнью его итальянских подопечных из общины. Но всё же, его личные воззрения не были тверды, на этот счёт. Его идеальная картина, была за пределами того, что могло было дать общество. Пожалуй разве только, если бы он родился турецким султаном. Мысль об этом позабавила Антонио, и он с улыбкой вернулся домой, и лёг спать спокойно.

Карета мягко катила по спящим улицам, увозя вас от вычурного света особняка Лаваль в сторону вашей крепости — Дома Командора. Внутри, в уединении, наваждение тонких намёков и выверенных жестов начало рассеиваться, уступая место трезвому, аналитическому взгляду.
Да, игра была захватывающей. Азарт охоты, интеллектуальное напряжение — всё это будоражило кровь. Но теперь, в тишине, вы видели и её изнанку: её искусственность, её предельную, почти театральную неглубину. Мысль о том, что Шарлотта, эта умная, дерзкая женщина, вынуждена участвовать в этом сложном балете условностей и тайных свиданий, вызывала не ревность, а нечто вроде жалости. Её жизнь, как и ваша, была набором масок. И в этом вы были похожи.
Контраст с простой, ясной жизнью ваших «пополани» был разительным. Их радости и горести были подлинными, не опосредованными условностями. Их благодарность — искренней. В их мире вы были не «архитектором судьбы», а просто «синьором», Патроном, который дал им шанс.
Идеальная же картина, рождённая в вашем воображении — абсолютная свобода, власть, не скованная никакими условностями, — была недостижима. Разве что в фантазиях о турецком султане, чья воля — закон. Эта мысль, столь чудовищная и в то же время освобождающая, заставила вас тихо рассмеяться в полумраке кареты. Вы осознали абсурдность и тщетность поисков идеала в этом мире.
С этой лёгкой, почти философской улыбкой на устах вы переступили порог дома. Никакого смятения, никакой лихорадочной подготовки к завтрашнему свиданию. Только спокойная уверенность человека, понявшего правила игры и решившего играть в неё без самообмана. Вы легли спать, и сон ваш был глубок и безмятежен. Завтрашний день — будь то тайное свидание в Ботаническом саду или новые донесения от Пьера о Вандоме — встречал вас готовым.

Ранним утром, проснувшись в довольстве Антонио позавтракал и оделся. Он не спешил, ибо имел массу времени и потому омылся, приняв ванну предпочитая духам, чистоту и отсутствие запахов. Вместе с тем, он вызвал Жана для разговора, звонком колокольчика.

Утро было ясным и тихим. Вы насладились завтраком — простой фокаччей с оливковым маслом и чашкой крепкого кофе, который вы предпочитали модному шоколаду. Ритуал омовения в прохладной воде смыл последние следы ночи и придал телу ясную свежесть. Вы отвергли духи, предпочтя им чистоту — это был ваш личный вызов парижской избыточности.
Легкий звон колокольчика прозвучал в тишине дома. Спустя несколько мгновений в кабинет вошел Жан. Его лицо, как всегда, было бесстрастно, но в позе читалась готовность к любым распоряжениям.
«Синьор, — он склонил голову. — Вы звали?»
Он ждал. Возможно, распоряжений о подготовке кареты к вечернему свиданию, или вопросов о новых нарядах. Но утро только началось, и впереди был целый день, который следовало употребить с пользой, пока «тени» Пьера вели свою работу, а герцог де Вандом приближался к Парижу.

— Я хочу, чтобы ты несколько изменил свой род деятельности, занимался для меня поручениями, вроде тех с мадемуазель Делорм, а в свободное время занимался собой, своими делами, может быть в которых я мог бы помогать тебе.
А для более мелких поручений, нужен дворецкий, я полагаю кто приготовит костюм, распорядится о еде, ванной, прикажет сделать коня, или готовить карету. Ты для меня несколько более важен.
Жан слушал, и его обычно бесстрастное лицо смягчилось. В его глазах мелькнула редкая вспышка глубокой, безмолвной признательности. Для человека его положения быть «несколько более важным» было высшей наградой.
«Вы оказываете мне великую честь, синьор, — его голос прозвучал чуть тише и с большей теплотой. — Я буду исполнять ваши личные поручения с удвоенным рвением. Что касается дворецкого... — Он на мгновение задумался, перебирая в уме кандидатуры. — Среди новых слуг есть один, Мартен. Он старше, служил у разорившегося барона в Шампани. Знает светский этикет, умеет управлять домом и... не любопытен. Если вы позволите, я представлю его вам сегодня. Он сможет следить за гардеробом, отдавать распоряжения повару и кучерам».
Жан явно был польщён и воспринял ваше предложение не как смещение с должности, а как повышение — переход от бытовых задач к делам, требующим доверия и дипломатии. Теперь в вашем распоряжении оказывался личный, доверенный агент для тонких миссий, а освободившееся время Жан мог посвятить, как вы и сказали, себе. Возможно, у него были какие-то собственные чаяния, о которых он прежде не смел и заикнуться.

Задумавшись, Антонио ответил.
— Очень не хотел бы оскорбить твои национальные чувства, но я хотел бы чтобы в моём доме, по крайней мере пока я здесь проживаю, было ещё больше напоминания о родине, чтобы оно не ограничивалось исключительно кухней. — Ди Скеволла правда не хотел обижать Жана, это было видно во взгляде и позе.
— Хотя я и ценю твои советы по кадровым распоряжениям, это безусловно. Но не мог бы ты найти кого-нибудь понимаешь...?

Жан внимательно выслушал, и на его лице не появилось и тени обиды. Напротив, в его взгляде читалось понимание и деловая собранность.
«Синьор, — он мягко поднял руку, словно желая остановить ваши извинения. — В этом доме нет места оскорблённым чувствам, кроме ваших собственных. Я служу вам, а не флагу над Лувром. — Он сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Я прекрасно понимаю вашу тоску. И мне даже в голову не пришло бы предлагать француза на роль хранителя вашего очага. Это было бы... бестактно».
Он сложил руки за спиной, приняв свой обычный, собранный вид.
«Позвольте мне навести справки среди ваших земляков. Среди них наверняка найдётся человек лет пятидесяти, видавший виды, умеющий держать в узде слуг и знающий, как должен выглядеть дом итальянского синьора. Кто-то, для кого запах оливкового масла и звук мандолины — не экзотика, а дыхание дома».
В его предложении не было ни капли ущемлённой гордости — лишь практицизм и преданность, достойные истинного консильери. Он видел вашу потребность и искал наилучший способ её удовлетворить.

— Благодарю Жан, а пока готовь карету и наряд, я еду в ботанический сад — Антонио улыбнулся.

Тень лёгкой, почти отеческой улыбки тронула губы Жана. В его глазах читалось одобрение — не слуги, а старшего товарища, наблюдающего за удачным ходом дел своего подопечного.
«Сию же минуту, синьор, — он склонился в почтительном, но исполненном достоинства поклоне. — Карета будет подана через четверть часа. Что касается наряда... — Его взгляд скользнул по вашему дневному камзолу. — Для утренней прогулки в саду... возможно, тёмно-зелёный суконный камзол без обилия кружев? Сдержанно, элегантно и не привлекает излишнего внимания. И, разумеется, ваши новые перчатки».
С этими словами он удалился, и вскоре в доме закипела слаженная, почти беззвучная работа. Через обещанные пятнадцать минут у подъезда стояла карета, а ваш гардероб пополнился ещё одним безупречным ensemble, в котором вы выглядели как знатный путешественник или учёный джентльмен, а не как придворный щёголь.
Путь до Ботанического сада был недолгим. Карета свернула в указанный переулок Сен-Виктор, где, как и было обещано, стоял изящный, ничем не примечательный экипаж без гербов. Возле фонтана Нептуна, в одиночестве, окутанная лёгким утренним туманом и запахом влажной земли и цветов, стояла она.

Выйдя из кареты, Антонио прошёл медленно, как бы прогуливаясь мимо, но он не мог оторвать взгляда от мадам де Лаваль, и её изумительного наряда.

Утренний туман ещё не совсем рассеялся, превращая Ботанический сад в подобие театральной декорации — размытые очертания деревьев, влажный блеск листвы и призрачная фигура у фонтана.
Шарлотта де Лаваль стояла, отвернувшись, наблюдая за струями воды, падающими в чашу. Она была одета не в вычурное бальное платье, а в изысканный утренний туалет — платье цвета увядшей розы, с простыми, но безупречными линиями, подчёркивавшими её стройность. Лёгкая шаль из серебристой кисеи была накинута на плечи. В этой простоте было больше искусства, чем во всех вчерашних шелках и кружевах салона. Она казалась не придворной дамой, а героиней пасторали, вышедшей на утреннюю прогулку.
Ваш приближающийся шаг по гравийной дорожке заставил её обернуться. На её лице не было ни деланного удивления, ни кокетливой улыбки. Было лишь спокойное, изучающее ожидание. Её взгляд скользнул по вашему тёмно-зелёному камзолу, оценивая сдержанную элегантность, и на мгновение задержался на ваших лицах.
«Капитан, — произнесла она, и её низкий голос идеально гармонировал с тишиной сада. — Вы находите, что утро — подходящее время для размышлений о стратегии? Или, быть может, для чего-то менее... воинственного?»
Она сделала лёгкий жест рукой в перчатке, указывая на тенистую аллею, уходящую вглубь сада. Приглашение было сделано. Теперь всё зависело от того, с чего вы решите начать этот приватный, лишённый посторонних глаз разговор.

Ваш поклон и слова, балансирующие на грани светской любезности и лёгкого намёка, были встречены едва заметным кивком. Она приняла предложенную дистанцию, но в её глазах читалось одобрение вашей сдержанности.
Аллея привела к небольшой, увитой плющом беседке, скрытой от посторонних глаз. Шарлотта вошла первой и, обернувшись к вам, наконец позволила себе лёгкую, почти девичью улыбку, так контрастирующую с её обычной сдержанностью.
«Вы держитесь на почтительной дистанции, капитан, — заметила она, снимая перчатку и проводя пальцами по прохладному каменному парапету беседки. — Как будто боитесь спугнуть дикую птицу. Или, быть может, просто не уверены, хотите ли подойти ближе?»
Её вопрос висел в воздухе, прямой и лишённый привычных светских уверток. Она смотрела на вас с вызовом, но и с интересом, будто желая увидеть, что скрывается за безупречными манерами и стратегическими метафорами. В этой утренней тишине, вдали от глаз и условностей, правила игры, казалось, изменились.

Он впервые нащупывал эту тонкую грань, где менялись правила игры и ощутив их изменение, уже не смог сдержать нежной улыбки и опущенных на мгновение глаз. Но вскоре снова поднятых. Делая шаг, ещё один он приблизился к де Лаваль, его дыхание стало прирывистым, потому как если он спустил с поводка улыбку, ту бурю страсти и вожделения, которая кипела в нём сейчас при её виде, запахе, и отражалась лишь в глазах, он сдерживал с упорством швейцарского гвардейца.
— Скорее, я учусь мадам, впитывая новую культуру.

Ваш шаг вперёд, прерывистое дыхание и та буря, что бушевала в глазах, сквозь которую проглядывала едва сдерживаемая страсть — всё это она увидела. И в её собственном взгляде, обычно таком холодном и оценивающем, что-то дрогнуло. В нём вспыхнул ответный огонь — не кокетливый, а живой и настоящий.
Она не отступила, когда вы сократили дистанцию. Напротив, её поза стала чуть более податливой.
«Культуре? — она тихо рассмеялась, и в этом звуке не было насмешки, а было нечто сродни облегчению. — О, капитан... Иногда мне кажется, что я сама забыла, что такое подлинная культура чувств в этих бесконечных салонах».
Она посмотрела на ваши руки в перчатках, сжатые в почти что боевой готовности, затем снова встретилась с вашим взглядом.
«Возможно, урок стоит начать с чего-то более... осязаемого, чем метафоры, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Например, с того, как две одинокие души могут признаться друг другу в том, что устали от этой вечной комедии».
Она сделала крошечный, почти незаметный шаг навстречу, сократив и без того маленькое расстояние до опасной близости. Запах её духов — не тяжёлых и цветочных, а лёгких, с нотками бергамота и кедра — смешался с запахом утреннего сада.
«Или вам всегда нужен стратегический план даже для такого, капитан?»

Буря прорывалась с каждым её действием, и сдерживание оборачивалось головокружением, но лёгким. Он хотел бы прямо на гора, выдать как бы сейчас хотел...но он понимал, что эта игра тоньше и пока не знал, до каких пор можно было бы отдаться порыву. Приподняв руки, он нежно взял в свои ладони её, руку что была в перчатке, остерегаясь того что озвучил.
— Быть может, я просто не хотел бы показаться вам чрезмерно бестактным, — приподняв её руку, он с нежнтстью поцеловал её через перчатку, и уже даже это пьянило его.
— Нет ничего прекраснее в этом мире, чем сброс масок...

Дрожь, пробежавшая по её руке в ответ на ваше прикосновение, была красноречивее любых слов. Её пальцы слегка сжали ваши, когда ваши губы коснулись тонкой кожи перчатки. Это был не ритуальный светский поцелуй, а нечто гораздо более личное, почти языческое по своей интенсивности.

«Бестактным? — её голос сорвался на шёпот, когда вы отпустили её руку. Она не отняла её, позволив ей остаться в ваших ладонях. — Нет... Это... это подлинно».

Она посмотрела на свои пальцы, будто видя их впервые, затем её взгляд снова нашёл ваш. В её глазах уже не было ни игры, ни оценки — лишь чистая, обнажённая уязвимость.
«Вы говорите о сбросе масок, — прошептала она. — А что, если под моей... ничего нет, кроме усталости от этой вечной погони за одобрением? Что, если я не та блестящая светская львица, за которую себя выдаю?»
В её признании был вызов — не вам, а самой себе. И в нём была бездна доверия. Она рисковала, показывая свою слабость, свою «ненастоящесть» человеку, чья собственная сущность была соткана из множества граней.
Она сделала последний, решающий шаг, сократив расстояние между вами до нуля. Теперь вы чувствовали тепло её тела сквозь одежду, видели каждую ресницу, каждую чёрточку на её лице.
«Так покажите мне, капитан, — её дыхание смешалось с вашим. — Покажите, как выглядит подлинность. Хотя бы на мгновение».
Её взгляд скользнул к вашим губам, и в нём был немой вопрос, полный такого же головокружения и жажды, что бушевали и в вас. Правила игры окончательно перестали существовать. Вас разделяли лишь сантиметры и ваша собственная воля.

Держаться больше не было сил, он свободной рукой обнял даму за талию, и прижал к себе крепко, не раздумывая больше ни на секунду соприкасаясь устами с её нежными губами. Вторая рука, также легла на её спину нежно прогладив её, но не спускаясь ниже позволенного. Таков был его бессловесный ответ. А после, пришли и слова в объятиях.
— Если всё так мадам, то мы с вами ещё более родственные души, чем могло показаться на первый взгляд. — Он не желал выпускать де Лаваль из объятий, не взирая на то что она могла явственно ощутить как снизу он страстно жаждал сближения.

Её ответ был мгновенным и пламенным. Она не отпрянула, а, напротив, вплавлась в поцелуй с жадностью человека, который, казалось, ждал этого всю жизнь. Её руки поднялись, одна легла вам на грудь, другая вцепилась в складку вашего камзола на плече, притягивая вас ближе, как будто боясь, что вы исчезнете.
Когда вы заговорили, её губы, тронутые влагой поцелуя, растянулись в счастливой, почти безумной улыбке прямо у вашего рта.
«Шарлотта, — выдохнула она, поправляя вас, и в её голосе звучал смех и слёзы одновременно. — Зовите меня Шарлоттой. Мадам де Лаваль осталась там, в салоне, в своей позолоченной клетке».
Она прижалась лбом к вашему плечу, её тело всё ещё трепетало в ваших объятиях. Она не сделала ни малейшей попытки отодвинуться от очевидного свидетельства вашего желания. Напротив, её собственная поза, её горячая кожа и учащённое дыхание говорили о полном взаимном согласии.
«Родственные души... — она повторила ваши слова шёпотом, полным изумления. — Да. Две одинокие крепости, нашедшие наконец потайную калитку в стенах друг друга».
Она откинула голову назад, чтобы снова взглянуть на вас, и в её глазах сияло что-то новое — не стратегия, не игра, а чистая, незамутнённая радость.
«Это... это безумие. Но я не хочу, чтобы оно прекращалось».

И ответом было смакование её имени.
— Шарлотта, — и поцелуй, коснулся её шеи, а сила рук Антонио увеличилась, когда он продолжая держать её за талию, второй рукой ловко сбросил с себя перчатку в ласкан в шароварах, и уже своей рукой приласкал её за подбородок и шею.
— Шарлотта, — повторил он, снова перед очередным поцелуем в уста.

Её ответный стон, когда ваши губы коснулись шеи, был глухим, сдавленным и от этого — бесконечно откровенным. Она запрокинула голову, подставляя нежную кожу вашим поцелуям, её пальцы вцепились в ткань вашего камзола с такой силой, что вот-вот порвут дорогой сукно.
Сброшенная перчатка была не просто аксессуаром, это был акт капитуляции, сброс последней защиты. Ваша обнажённая ладонь, коснувшись её кожи, вызвала новую, более сильную дрожь. Её дыхание участилось, превратившись в короткие, прерывистые вздохи.
«Антонио... — прошептала она в ответ на ваше повторённое имя, и в её голосе не было ни тени светской дамы, лишь хриплое, первобытное признание. — Mio...»
Это недоговоренное итальянское слово повисло в воздухе между вашими губами, прежде чем они снова встретились в поцелуе. На этот раз в нём не было ни осторожности, ни намёка — лишь голодное, взаимное поглощение. Её руки скользнули по вашему затылку, прижимая вас сильнее, её тело полностью растворилось в ваших объятиях, отдаваясь на волю этой внезапно обрушившейся на вас обоих бури.
Внезапно скрип гравия под тяжёлыми шагами где-то на аллее заставил её вздрогнуть и оторваться. Глаза её были огромными, тёмными, губы — распухшими от поцелуев. В них читался не страх, а досада и стремительно нарастающая тревога.
«Кто-то идёт... — выдохнула она, её пальцы всё ещё сжимали ваши плечи. — Мы не можем... здесь».
Но она не отпрянула, а лишь прижалась к вам, словно ища защиты, её взгляд молил найти выход, продолжить то, что едва началось. Мир с его условностями и опасностями грубо ворвался в их уединённый рай, и теперь вам обоим предстояло решить, что делать дальше.

Пришлось поймать мгновение оцепенения, ярости сквозившей из глубин, на того кто посмел нарушить его райское уединение. Но тут же в дело вступил прагматичный разум иль Диабло. Он выпускал её из объятий, но не бросая а переводя к бортику беседки. А в глазах мелькнула искра главы преступного мира.
— Спокойно, мадам едва ли вас скомпрометирует философская беседа, но если вам понадобиться защита... Впрочем, — он вспомнил, что у неё быть может не мало шевалье, обещавших ей защиту её чести и жизни, — не беспокойтесь.
Сделав шаг в сторону как бы оказываясь между ней и тем, кто вот-вот войдёт, он громко заговорил. Словно бы тут шла оживлённая светская беседа.
— Наши знаменитые Медичи, Лоренцо Великолепный, являл собой маэстро разных граней, — в этом "трёпе ни о чём был и намёк на себя".
Переход был молниеносным и безупречным. Ярость, вспыхнувшая в ваших глазах, сменилась холодной, отточенной маской светского собеседника. Вы не оттолкнули Шарлотту, а мягко, но неоспоримо переместили её к колонне беседки, встав между ней и возможной угрозой. Ваша спина стала для неё щитом.
Ваш голос, громкий и ясный, заполнил пространство, искусственно создавая атмосферу непринуждённой беседы. Фраза о Лоренцо Великолепном была гениальна — она была и демонстрацией эрудиции, и скрытым намёком на вашу собственную многогранность.
Шарлотта, опёршись о камень, за секунду преобразилась. Её дыхание выровнялось, рука поднялась, чтобы поправить идеально лежащую прядь волос. Лишь лёгкий румянец на щеках и чуть блестящие глаза выдавали пережитые мгновения страсти.
«Именно так, капитан, — её голос прозвучал ровно, лишь с лёгкой, искусственно подчёркнутой задумчивостью. — Способность совмещать покровительство искусствам с жёсткостью правителя... редкий дар».
На аллее показалась фигура — незнакомый мужчина в скромном плаще, с любопытством оглядевший беседку. Увидев вас — элегантного кавалера, оживлённо беседующего с дамой, — он смущённо кивнул и прошёл дальше, не замедляя шага.
Когда его шаги затихли, в беседке воцарилась гробовая тишина, напряжённая и тяжёлая. Маска спала с лица Шарлотты, обнажив смесь облегчения, разочарования и страха.
«Мы не можем больше оставаться здесь, — прошептала она, глядя на вас. Её взгляд был полон немого вопроса: «Что теперь?» Опасность миновала, но и волшебство утра было безвозвратно разрушено. Вам обоим нужно было принимать решение.

Это было подлинное испытание для Антонио. Хотелось бы спросить, "что теперь делать, как принято у вас, но ни её нельзя было спросить о таком, ни Анри, разумеется отсутствовавшего в сей момент. Полагаться на италийский опыт, было слишком рисковано, для дамы в первую очередь. Он метался и размышлял.
— Чтобы не скомпрометировать вас, я готов повиноваться любому вашему разумному решению, хотя сам бы мог перевернуть весь Париж вверх дном....— он хотел бы добавить, разлить реки крови по улицам, убить вашего мужа, но это ушло в молчании и пылком эмоциональном содрогании дыхания. Он опустил взор, только чтобы она не узрела его часть, эту глаза иль Диабло, которые видел пытаемый им в Бастилии граф.
— Полагаю, ваше трезвомыслие ныне сильнее, ведь едва ли богиня сможет отказаться в подлинно безопасной крепости? — Он вопросительно взглянул на неё.

Ваша внутренняя борьба была написана на лице — напряжение в скулах, опущенный взгляд, скрывающий бурю. Вы предлагали ей власть, признавая её право на трезвый расчёт, но в ваших словах сквозила готовность на всё.

Шарлотта слушала, и её взгляд из испуганного стал сосредоточенным, почти расчётливым. Она видела в вас не только любовника, но и силу, с которой можно было иметь дело.
«Перевернуть Париж? — она тихо рассмеялась, но без насмешки. — О, Антонио... Иногда я думаю, что ты единственный, кто действительно способен на это».

Она выпрямилась, снова превращаясь в мадам де Лаваль, но теперь с новым, твёрдым блеском в глазах.
«Мой муж уезжает в своё поместье в Нормандию послезавтра. Он будет отсутствовать три недели. — Она произнесла это ровно, как констатацию факта. — В его отсутствие я... чувствую себя нездоровой и редко выхожу в свет. Но мои покои в западном крыле особняка выходят в частный сад. Дверь в сад... она будет открыта. Камеристка, та самая, будет знать».
Она сделала шаг к вам, и её рука на мгновение легла на вашу, сжимающую парапет.
«Богиня, — её губы тронула гордая, печальная улыбка, — предпочитает, чтобы её крепость штурмовали с изяществом, а не с огнём и мечом. Приходите... когда стемнеет. Послезавтра».
С этими словами она накинула шаль, и её фигура растворилась в зелени аллей, оставив вас одного в беседке с головокружительной перспективой и двумя днями мучительного ожидания. Охота на Вандома и тайное свидание в особняке Лаваль — теперь две самые важные операции в вашей жизни требовали одинаково безупречного планирования.

[Sven]

Он ещё долго пребывал в беседке. Успокоиться не получалось, под крепостью он имел в виду свой Дом Командора, где хотел бы разделить с ней свою итальянскую душу, под тарантелу. Но вдруг его осенило водопадом понимания, того что едва ли ей будет это интересно. Вся её игра, была по её правилам, наверняка точно такой же путь проходили другие шевалье, маркизы, бароны. Он ударил кулаком в мраморные перила, оставляя там след крови своих костяжек, и вышел из беседки несколько опустошённый, он не знал как прожить эти два дня. И побрёл погружённый в себя, в направлении своей кареты. Снова испытанное ощущение ускользнувшего в последний момент счастья только и оставляло сил, чтобы вернуться и закрыться в своей постели, до завершения этого дня.
Графитовое небо Парижа давило на плечи, пока вы шли к карете. Каждая поступь отдавалась в висках тяжёлым, глухим стуком. Эйфория сменилась едким, разъедающим душу осадком.
Мысль о том, что вы — лишь очередной номер в длинной веренице её тайных утех, вонзилась в самое сердце. Ваш дом, ваша музыка, ваша душа — всё это вдруг показалось наивным, провинциальным фарсом на фоне её изощрённой парижской игры. Удар кулаком о камень был попыткой обменять душевную боль на физическую, но трещина прошла глубже — через ту самую «Внутреннюю Бастилию», в казематах которой снова зашевелились демоны одиночества и неполноценности.
Карета тронулась, увозя вас в сторону Дома Командора. Но вы не смотрели в окно. Вы смотрели внутрь себя, на рушащиеся стены, которые вы с таким трудом возводили. Два дня до её «милости» казались вечностью, которую предстояло прожить в этом гнетущем вакууме.

Дом встретил вас гробовой тишиной. Даже запах фокаччи из кухни не мог пробиться сквозь ваше оцепенение. Вы прошли в кабинет, не отвечая на почтительные поклоны слуг, и захлопнули за собой дверь.
И тут ваш взгляд упал на стол. Среди разложенных карт и донесений лежал небольшой, грязный свёрток, явно подброшенный через окно или переданный кем-то из низших слуг. Нет, не Пьером — его послания были иными. Развернув его, вы обнаружили внутри смятый, испачканный глиной и... кровью?.. клочок пергамента. На нём были нацарапаны всего два слова, но от них кровь в ваших жилах застыла:
«Он знает.»
Вот эта игра уже была игра для иль Диабло. Антонио улыбнулся, сейчас он хотел кого-нибудь убить. Он соочно вызвал к себе на совет, Пьера готовя мозговой штурм по этой загадке. Кто мог знать, и что.

Леденящий яд ревности и самоедства был мгновенно вытеснен холодным, знакомым адреналином. Это был не укол в сердце, а удар по лицу, возвращающий к реальности. Улыбка, появившаяся на ваших губах, не имела ничего общего с радостью — это был оскал «Иль Диабло», почуявшего настоящую угрозу.
Вы не звонили в колокольчик. Резкий, отрывистый свист, условный знак для Пьера, прорезал тишину кабинета. Он появился в дверях почти мгновенно, словно материализовался из теней. Его взгляд сразу же упал на развёрнутый на столе окровавленный пергамент.
«Синьор?»
Вы молча указали на записку. Пьер подошёл, взял её, не прикасаясь к пятнам, и изучил. Его лицо оставалось каменным, но глаза сузились.
«Почерк... нервный. Писался на колене, в темноте. Грязь с улицы, кровь, скорее всего, свиная. Брошено через окно в конюшне — нашёл конюх».
Он отложил пергамент.
«Кто знает? — его голос был ровным, как лезвие. — Варианты. Первый: муж. Герцог де Лаваль. Узнал о свидании и шлёт предупреждение. Но его стиль — вызов на дуэль через секундантов, не анонимки».
«Второй: соперник. Кто-то из её прошлых или нынешних поклонников. Ревность.»
«Третий: наш главный противник. Герцог де Вандом. Его люди могли следить за вами. И это не предупреждение, а первый выстрел. Попытка посеять панику, заставить вас действовать опрометчиво.»
«Четвёртый: кто-то из вашей собственной тени. Кто-то, кто хочет сместить Гильома или вас самих, играя на ваших слабостях.»
Он посмотрел на вас.
«Прикажете начать с герцога де Лаваля? Узнать, в городе ли он, каково его настроение? Или слить информацию в Дворе Чудес, что за тем, кто следит за «Патроном», будет охота хуже, чем в аду?»
Пьер был готов к любой, самой жестокой операции. Охота внезапно приобрела новое, смертельно опасное измерение.

— Сделаем так, возьми надёжных людей, по-настоящему надёжных, и займись этим делом с немедленной поспешностью, выдели пяток умелых наблюдателей, умеющих подслушать, проникнуть, увидеть издали и к особняку де Лаваль их, я хочу знать в порядке ли мадам де Лаваль. Если же это кто-то из мастеров Чудесного Двора, это будет интереснее для меня. Вот тут, задействуй нашу контубернию, быть может настала пора дать некоторым из моих земляков новую работу, более руководящую — он улыбнулся, — проверьте этих тварей, если кто-то из них осмелился поднять голову, и взглягуть на иль Диабло, его очи... Мне нужны будут его очи.
Он грузно опустился в своё кресло.
— Менее всего меня беспокоит, если это принц. Пусть вертится в своём страхе, скоро начнётся настоящая игра, и он будет мухой в моей паутине. Ах да, направь человека проверить, всё ли в порядке с Анри. Сегодня я его не видел.

Пьер слушал, и его глаза загорались холодным огнём по мере того, как вы отдавали приказы. Это был язык, который он понимал лучше всего — язык точечных ударов, контроля и безжалостного возмездия.

«Будет исполнено, — он кивнул, его ум уже работал над распределением задач. — Пятеро лучших наблюдателей будут у особняка Лаваль в течение часа. Они узнают, цела ли мадам и не выглядит ли она встревоженной. Что до Двора Чудес... — На его губах промелькнула тень, похожая на улыбку. — Гильом уже давно ждал повода проредить ряды слишком амбициозных выскочек. Итальянская контуберния получит свой шанс проявить себя. Мы устроим небольшую чистку. И да, — он добавил, уже поворачиваясь к выходу, — я лично проверю месье де Сатийи».
Спустя несколько часов, пока вы пытались сосредоточиться на картах Парижа, но видели лишь тревожные глаза Шарлотты, Пьер вернулся с первыми результатами. Его доклад был лаконичен:
1. **Мадам де Лаваль:** Наблюдатели видели её в саду особняка. Она выглядела спокойной, читала книгу. Никаких признаков тревоги или присутствия нежелательных гостей. Герцог де Лаваль, по словам слуг, находится в городе и сегодня принимал торговца гобеленами.
2. **Анри де Сатийи:** Всё в порядке. Он был на аукционе, покупал испанского жеребца. Пьер передал, что вы спрашивали о нём, на что Анри, смеясь, ответил: «Скажи этому беспокойному итальянцу, что я в целости и сохранности и ещё успею потратить его деньги до того, как он угробит себя на дуэли».
3. **Двор Чудес:** Гильом уже начал действовать. Двое «амбициозных выскочек», недавно пытавшихся оспорить его власть, были найдены в сточных канавах с выколотыми глазами. Послание было понято всеми. Расследование продолжается.
Информация была обнадёживающей, но не снимала главного вопроса. Угроза оставалась безликой. Возможно, это и был Вандом, действующий из тени, как и вы. Игра усложнялась, и теперь ваша личная жизнь стала полем боя.

— Пьер, один соглядатай из тени за Анри, трое за Шарлоттой... Мадам де Лаваль, пока не закончится эта партия, я хочу иметь тут глаза и уши. Пусть Гильом и мои брави развлекаются, Двор Чудес станет лояльнее. Ты же, мы с тобой начнём главную партию.
Он начал писать анонимное письмо, изящный почерк, не похожий на его обычный обращался к королю, с явным, а не иносказательным намёком на предательство принца. С упоминанием о судьбе королей династии Валуа.
— Когда наш король в очередной раз будет на охоте или любом другом выезде из дворца он должен найти это письмо, но нельзя подставляться, полк его личной охраны, весьма силён и бдителен, королевские мушкетёры не простые солдафоны.
Он встал и прошёлся к карте Парижа.
— Так просто как Монтабана, этого фрукта не подставить, что там было с проигрышем и ключом северных врат, не удалось разузнать о чём речь, быть может он как-то связан с англичанами?

Пьер наблюдал, как вы пишете, с холодным одобрением. Это был ход уровня мастера — не донос, а семя сомнения, брошенное прямо в ухо льву.

«Королевская охота... — Пьер подошёл к карте, его палец лег на лесной массив к западу от Парижа. — У них есть излюбленные маршруты. Места привалов. Письмо не нужно вручать в руки. Его можно подбросить в пустующую карету, оставить на пне, который король использует как стул, чтобы надеть сапоги... Мушкетёры бдительны к угрозам из кустов, но не к клочку бумаги, прижатому камнем. Это сделают «тени». Риск минимален».
Затем он перешёл к вашему вопросу, его лицо вновь стало сосредоточенным.
«Ключи к северным воротам... — он повторил загадочную фразу. — Мы проверили. Это не о городских укреплениях Парижа. Но у Вандома... обширные владения в Нормандии, чьё побережье смотрит на Англию. Его порт, Гавр-де-Грас... его называют «северными воротами Франции». А «ключ»... — Пьер посмотрел на вас. — Это может быть корабль. Или пропуск для корабля. Груз. Или человек, которого ждут».
Он сделал паузу, позволяя вам оценить масштаб.
«Если Вандом везёт в Париж «ключ» от своих «северных ворот»... это пахнет не просто изменой, а целой армией, стоящей у наших порогов. Английской армией. Или золотом для её найма».
Охота внезапно перестала быть личной местью. Теперь на кону стояла судьба королевства. И «Иль Диабло», хозяин парижского дна, оказался на острие этой битвы.
— Ох если здесь замешан английский парламент, я начинаю сомневаться в достаточности моих ресурсов. Уж не намерен ли принц повторить горе Столетней войны, ради своих амбиций. Секунду, так это или нет но я обновлю письмо королю, с конкретным фокусом на Англии. Пока мы боремся с Габсбургами, этот соперник тих, что лишь может усилит воображение и паранойю государя.

Ваши глаза загорелись новым, холодным огнём. Угроза из безликой тени обрела чёткие, пугающие очертания — флаги Святого Георгия на нормандском берегу. Это меняло всё.
«Именно, — кивнул Пьер, его собственное азартное напряжение читалось в напряжённой позе. — Паранойя — острее любого кинжала. Подозрение в связях с Испанией вызовет гнев. Но намёк на сговор с Англией... это поселит в душе короля настоящий ужас. Ужас, передавшийся по крови от предков».
Вы схватили новое пергаментное письмо и начали писать с новой яростью. Слова текли сами, отточенные и ядовитые: «...пока Ваше Величество обращает свой гнев на Мадрид, змея, ужалившая Францию в прошлом, готовит новый удар... ключ к нашим северным воротам уже в руках того, чья кровь так близка к трону... вспомните судьбу несчастных Валуа, чьи родственники были их главными палачами...»
Пьер наблюдал, и в его глазах читалось мрачное одобрение. «Это... идеально, синьор. Мы бьём не в броню, а в незажившую рану всей нации».
Он взял готовое письмо, как берут зажжённый фитиль.
«Я лично прослежу, чтобы его доставили. «Тень» будет ждать в лесу. Она знает, как остаться невидимой даже для мушкетёров». Он повернулся к выходу, но на пороге задержался. «А ресурсы... — Он обернулся. — У вас есть «Легион». У вас есть весь криминальный мир Парижа. И у вас есть мы. Против целой армии этого может не хватить. Но чтобы сорвать один заговор, пусть даже принца крови... более чем достаточно».
С этими словами он исчез, оставив вас в кабинете с картой, на которой Нормандия вдруг стала выглядеть угрожающе близкой. Игра вышла на свой высший, смертельно опасный уровень. Вы больше не просто охотились на врага. Вы защищали Францию, став её самым неожиданным и самым тёмным защитником.

Полотно отужинав, Антонио убедил себя уснуть, в чём помогла сытость и камин. Но проснулся довольно рано, и омывая лицо только и думал о том, какой шаг предпринять следующим, он также помнил о завтрашней встрече с Шарлоттой, и опасался лишь что последние события помешают этим планам. Мысли судорожно метались по разнообразным вариантам, которые отметались один за другим.
— Встречи — было сказано вслух своему отражению, когда Антонио одевался, если принц встретиться с кем-то на глазах, у независимого свидетеля, это может лечь в копилку обвинений. Но его теням, едва ли поверил бы король, тот вряд ли даже знал о существовании самого Антонио.
— Жан, — крикнул он, быстро надевая свой тёмный наряд — карету, кортеж и записку вперёд меня, мы едем с визитом к капитану д'Тревилю!
Идея, родившаяся перед зеркалом, была блестящей в своей простоте и дерзости. Капитан д'Тревиль, командир королевских мушкетёров — человек безупречной репутации, прямой, как шпага, и пользующийся безграничным доверием короля. Его свидетельство стоило бы показаний дюжины шпионов.
Жан, появившись в дверях, кивнул с привычной эффективностью. «Сразу же, синьор. Записка будет доставлена гонцом впереди нас».
Путь до казарм мушкетёров на улице Старого Голубяного Двора был недолгим. Ваш кортеж — карета и эскорт кабальери в чёрном — вызвал живой интерес у немногочисленных прохожих и бдительное внимание часовых у ворот.
Вас провели в простой, аскетичный кабинет, где за грубым дубовым столом сидел сам капитан д'Тревиль. Седеющий, с умными, пронзительными глазами и военной выправкой, он изучал вас с холодным, нелицеприятным любопытством.
«Капитан ди Скеволла, — его голос был твёрдым и лишённым всякой любезности. — Ваша репутация предшествует вам. Герой Амьена. Что brings ко мне командир «Легиона» Кардинала?» В его тоне сквозила лёгкая, привычная неприязнь солдата к «людям Ришелье».
Вы оказались в паутине придворных интриг, где ваша принадлежность к лагерю Кардинала была как щитом, так и мишенью. От того, как вы поведёте этот разговор, зависело, обретёте ли вы самого весомого союзника или наживёте самого опасного врага.

— Капиатн де Тревиль — Антонио поклонился, — я убеждён мсье, что никакие разногласия слуг Франции, и Короны — (он сказал это не акцентируя намеренно, дабы сказав лично о короле, не выставить себя лицемером, но и упомянув корону выставляя иерархию такой, какой её видел Тревиль) — не смогут посодействовать планам врагов окружающих страну. И мы можем подобно моему другу Тюренну, плечом к плечу защищать то, что дорого таким капитанам как мы с вами.
Это было их первое знакомство, но в словах Антонио не было лжи, он видел в де Тревиле человека чести, и это было искренне.

Де Тревиль слушал, не двигаясь, его пронзительный взгляд буравил вас, выискивая фальшь. Ваши слова, лишённые лести и подчёркивающие не придворные дрязги, а солдатскую честь и общую угрозу, попали в цель. Его стойкая неприязнь к «людям Кардинала» столкнулась с уважением к боевому офицеру и тактику, о подвигах под Амьеном он, несомненно, слышал.
«Тюренн — хорошее имя, чтобы его поминать, капитан, — нахмуренные брови де Тревиля чуть разгладились. — Он не делает различий между теми, кто честно служит Франции, вне зависимости от цвета мундира». Он откинулся на спинку стула, его пальцы постукивали по столу. — Вы говорите об угрозах. Конкретизируйте. У меня нет вкуса к аллегориям».
Он предлагал вам мост. Хрупкий, испытывающий каждый ваш шаг, но мост. Вы добились его внимания. Теперь предстояло самое сложное — донести суть, не раскрывая всех карт и не вызвав подозрений в попытке манипуляции. Де Тревиль ненавидел интриги почти так же сильно, как и открытых врагов.

Вздохнув, Антонио ощущал в себе тревогу, и в этот момент это была подлинная тревога о Франции, о благополучии мадам де Лаваль, о его собственном пути, который мог быть разрушен из-за амбиций принца.
— Не стану скрывать, мсье капитан я веду расследования, выискиваю тех или иных лиц кто мог бы нести действительную угрозу королевству здесь, изнутри страны. Так например было с Монтабаном, коий заигрывал с испанцами, пользуясь покровительством первого министра и его доверием. И знаете что, ключевым в этом деле были не интриги графа ради его собственной выгоды, но союз с его с Мадридом. Когда человек высокого положения, борется за своё место при дворе, мне как итальянцу видевшему склоки во Флоренции, это понятно. Но эта борьба приобретает угрожающие стране масштабы, когда такими людьми начинают пользоваться агенты чужих столиц.
Это было сказано спокойным, профессиональным тоном, без игры с интонацией, человек перед ним ценил прямоту и ди Скеволла был прям, в этот час.
— Прямо сейчас, я иду по цепочке слухов, тайных свидетельств от моих агентов, а главное прямых показаний де Монтабана, и личных угроз мне, в адрес одной чрезвычайно высоко-титулованной личности. И это было лишь игрой в амбиции, пока до меня не довели информацию последних дней. И это заставило меня прийти к вам, я считал что герцог де Вандом готовит Фронду, но не королю, а первому министру, и меня это не беспокоило, как то что я узнал теперь о его связях, пока лишь полунамёками с Англией. И теперь, я уже не думаю, что его целью является лишь кардинал. Боюсь сударь, мы вошли в повторение истории государей Валуа. А амбиции принца выше, чем я мог предполагать. Но я не обладаю всей полнотой улик, и потому прибыл к вам лишь с одной целью. Капитан, вероятно мы на пороге тяжелейшего предательства и удара по нам оттуда, где мы не готовы. Вторжения из-за моря. И всё ради высшей награды, трона Его Величества. Я конечно не смею призывать вас верить мне на слово, но я призываю вас к особой бдительности. Увы, я лично не знаком с королём, а мы итальянцы предпочитаем знать своих патронов, но сейчас я вижу угрозу всему нашему миру.

Вы говорили не как царедворец, а как солдат, докладывающий командиру о замеченной на горизонте грозовой туче. Ваша тревога была подлинной, и де Тревиль, человек, проведший жизнь в оценке людей и угроз, видел это.
Когда вы произнесли имя «Вандом», его лицо стало каменным. Когда вы упомянули Англию, его пальцы сжались в кулак. А ваша отсылка к Валуа заставила его медленно подняться с места. Он подошёл к окну, спиной к вам, и несколько мгновений смотрел на двор, где его мушкетёры отрабатывали фехтовальные приёмы.
«Вандом, — наконец проговорил он, и его голос был низким и опасным, как рык. — Принц крови. Обвинение чудовищное. Улики, как вы и говорите, призрачны. — Он обернулся, и в его глазах горел холодный огонь. — Но дым... дым я чувствую. И я тоже не слепой придворный павлин».
Он вернулся к столу и с силой упёрся в него ладонями.
«Вы пришли не с доносом, а с предупреждением. И я его услышал. Мушкетёры — глаза и уши короля. Отныне мы будем смотреть и слушать внимательнее. Особенно в сторону Нормандии и... определённых покоев Лувра».
Это была не поддержка, не союз. Это было нечто большее — признание угрозы и молчаливое соглашение о координации. Де Тревиль не давал вам никаких обещаний, но вы только что заставили самого непримиримого человека в королевской гвардии задуматься о том, о чём он, возможно, боялся и сам подумать.
«Капитан ди Скеволла, — сказал он на прощание, и в его тоне появилась тень уважения. — Служите Франции. А не только своему патрону. И, — он добавил, уже отпуская вас, — будьте осторожны. Охотиться на принцев... это игра, где пули летят не только из мушкетов».

Прощаясь ди Скеволла не только поклонился, но в порыве чувств прижал шляпу к сердцу и ответил.
— Капитан, меня изгнали из моей родины, как раз за мечту о короле для неё. И даже зная, что быть может я из последних людей, кому бы вы поверили, но я знаю кто мой патрон и кто есть олицетворение Франции, её подлинный, венценосный свет.
Он задумчиво посмотрел в окно и улыбнулся.
— И вы не представляете синьор, как завидую я тем кто может его лицезреть. — Тут проявлялась его слабость, Антонио был подлинным монархистом в душе и искренне и даже немного безумно, сакрализовывал королевскую власть. И в данном случае Людовика XIII.

Этот жест, этот порыв — шляпа, прижатая к сердцу, и слова, вырвавшиеся из самой глубины души, — стали вашим самым сильным ходом. Де Тревиль, видевший на своём веку бесчисленное количество льстецов и карьеристов, замер. Он увидел не расчет, а фанатичную, почти мистическую веру. Веру изгнанника, нашедшего нового государя для обожания.
Его суровое лицо смягчилось. В глазах, обычно столь колючих, мелькнуло нечто вроде понимания.
«Изгнание... — он произнёс это слово тихо, как знакомое. — Оно либо ломает человека, либо закаляет его верность, как сталь. Я начинаю понимать, капитан».
Он кивнул, и это был уже не просто формальный жест.
«Король... — он запнулся, подбирая слова, — нуждается в верных слугах. Вне зависимости от того, откуда они родом. Вашу ревность я отмечаю. И... ценю».
Де Тревиль проводил вас до двери. Когда вы вышли на улицу, где ваши кабальери выстроились в безупречную линию, вы почувствовали, что только что добились невозможного. Вы не просто предупредили капитана мушкетёров. Вы заронили в его душу семя — семя, которое могло прорасти либо доверием к вам, либо, как минимум, жгучим подозрением в адрес Вандома.
Возвращаясь в карету, вы понимали: игра вышла на новый, невероятно опасный и головокружительный уровень. Завтра — свидание с Шарлоттой, таящее свои страсти и угрозы. А на горизонте — тень принца-предателя и призрак английского вторжения. Но сейчас, впервые за долгое время, вы чувствовали не тяжесть одиночества, а твердь под ногами. Вы нашли точку опоры. Пусть хрупкую, пусть молчаливую — но опору в лице человека чести.

[Sven]

После визита к капитану д'Тревилю, ди Скеволла, вернулся в Дом Командора, и призвал к себе Пьера. Его кабинет стал сосредоточением чистой целеустремлённости. Он размышлял о своих новых чувствах к королю, о том как проявилась в нём старая суть, и о том что Франция действительно становилась для него новой родиной, даже если тут его всё ещё принимали холодно.

Кабинет в Доме Командора погрузился в сосредоточенную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Воздух был густ от запаха воска, старой кожи переплетов и невысказанных мыслей. Возвращение от де Тревиля всколыхнуло в вас нечто глубинное, давно забытое — чувство долга, обращённое не к конкретному патрону, а к идее, к символу, к воплощению нации.
Вы стояли у карты Франции, но видели уже не тактическую схему, а живую страну. Ваши пальцы легли на Париж, затем провели линию к Нормандии. *«Ключи к северным воротам»*. Раньше это была лишь загадка в вашей личной игре с Вандомом. Теперь это звучало как прямая угроза тому, что вы неожиданно для себя начали считать своим домом.
Вас не обманывали насчёт холодности французов. Но в этот момент вы осознали парадокс: именно эта холодная, сложная, полная условностей Франция стала для вас тем тиглем, в котором закалялась ваша новая верность. Вы были изгнанником, нашедшим не тёплый приём, а Дело. И в этом была своя, суровая правота.
Тихий, как всегда, стук в дверь возвестил о прибытии Пьера. Он вошёл и замер в ожидании, его проницательный взгляд сразу же отметил новую, стальную собранность в вашей позе. Он чувствовал смену атмосферы. Кабинет больше не был штаб-квартирой «Патрона» или «Иль Диабло». Он стал кабинетом стратега, готовящегося к битве за нечто большее, чем власть.
Вся мощь вашей теневой империи, весь ваш аналитический ум были теперь подчинены одной цели: защитить эту новую, хрупкую родину, которую вы для себя определили. И Пьер, ваш главный теневой инструмент, ждал вашего слова, чтобы привести в действие всю машину.

— Мой дорогой Пьер, не найдётся ли у тебя каких-либо вестей о нашем сером призраке, или об авторе той записки, что мне подкинули?

Пьер, стоя по стойке «смирно», ответил без паузы, его доклад отточен и лишён эмоций, как лезвие бритвы.

«По Вандому, синьор. Его карету видели на подъезде к Версалю. Он прибыл инкогнито, без свиты, но наши «тени» отмечают повышенную активность его людей в порту Гавр-де-Грас. Опрашивают капитанов, осматривают трюмы под видом таможенного досмотра. Ищут что-то. Или кого-то».
Он делает микропаузу, чтобы вы оценили информацию.
«Что касается записки... След ведёт в Двор Чудес. Не к Гильому. К одному из тех, кого мы... убрали. Он получил задание от человека в чёрном плаще с гербовой печаткой. Описание смутное. Печатку наш информатор разглядеть не смог, но запомнил перстень на руке — с тёмным камнем, вроде оникса».
Пьер смотрит на вас прямо.
«Это была не угроза мужа, синьор. Это была провокация. Кто-то хотел заставить вас дернуть за все ниточки сразу, вывести нас на свет. И ему это почти удалось. Но он не учёл, что наша сеть... глубже».
В его словах — не упрёк, а холодное профессиональное удовлетворение. Враг сделал ход, но вы не запаниковали, а ответили контролируемой, хирургической жестокостью и расширили поле игры, привлекая де Тревиля. Теперь противник, кто бы он ни был, должен учитывать не только «Иль Диабло», но и королевских мушкетёров.

— Очень хорошо — кивнул ди Скеволла, — что ж в Версале подле государя, теперь найдутся люди, кои будут смотреть куда следует, в ожидании бури.
Внутренне он пожалел, что сам не имел доступа к королевской персоне, казалось что уж он бы быстрее де Тревиля и даже самого кардинала Ришелье, расправился бы с врагами трона так, что у общественности и сомнений бы не возникло, в верности действий короны.

Кивок Пьера был краток и полон понимания. Он видел, как в ваших глазах вспыхивает не просто решимость, а нечто большее — почти фанатичная ревность к безопасности Короля, которую вы считали куда более действенной, чем у его официальных защитников.
«Буря приближается, синьор, — констатировал он. — И мы теперь знаем, куда смотреть». Он сделал паузу, давая вам закончить мысленную тираду о врагах трона, и добавил уже на пониженных тонах, как бы доверяя стратегическую тайну: «Мушкетёры де Тревиля — молот. Они хороши для открытого боя. Но буря, которую готовит Вандом, родится не на поле брани. Она родится в тишине кабинетов и в трюмах кораблей. И против такой бури... — Он чуть склонил голову. — ...нужен не молот, синьор. Нужен скальпель. И громоотвод».
Этой фразой он не просто соглашался с вами. Он указывал на вашу уникальную роль. Вы — и есть тот скальпель и громоотвод. Ваша сила — в действиях в тех тенях, куда мушкетёры с их кодексом чести не сунутся. И в вашей готовности принять на себя удар (или направить его в нужное русло), который официальные власти не смогут или не захотят парировать.
Ваше сожаление о недоступности королевской особы было понятно. Но Пьер своим намёком дал понять: возможно, ваше истинное место — не рядом с троном, а в той самой тьме, что подбирается к трону с тыла. И с этой позиции вы можете сделать для защиты короны куда больше, чем любой придворный.

И ди Скеволла это всё прекрасно понимал, и был совершенно готов продолжать, тут было лишь лёгкая тоска, почти неверие когда либо хотя бы издали взглянуть на государя из столь глубокой тени и грязи. Он по себе знал сколь важна солдату порой персона командира, которая бы обратила на него внимание, сам он был именно таким командиром. Но у него появилась мечта, от него самого толком не зависящая, ведь и славу побед стяжать при дворе не ему, но эта мечта стала хрустальным и возможно недостижимым шаром.
— Вот что, надо узнать что они ищут. Контуберния моих Брави уже освободились во Дворе Чудес, пусть же отправятся в Нормандию, пусть дождутся шторма, они там не редки я слышал, и в бурю возьмут языка, и допросят его. В бурю на берегах случается всякое.

Глаза Пьера, обычно непроницаемые, на мгновение вспыхнули холодным одобрением. Этот план был не просто жесток — он был поэтичен в своей жестокости. Он сочетал в себе знание местности, понимание человеческой природы и безжалостную эффективность.
«Буря в Нормандии... — он повторил, и в его голосе прозвучало почти что уважение к элегантности замысла. — Да, синьор. В бурю на берегу гибнут корабли. Исчезают люди. Следы смывает волнами и ветром. Это... идеально».
Он уже мысленно составлял список.
«Я выберу троих. Лучших. Они из Калабрии, знают, что такое морской шторм. Они не побоятся воды и темноты. Они будут ждать сигнала. Как только корабль Вандома бросит якорь в Гавре, а небо покроется тучами... они выйдут на охоту. У нас будет наш «язык». И мы узнаем, что за ключ везёт принц».
Пьер повернулся, чтобы уйти исполнять приказ, но на пороге задержался. Он обернулся и посмотрел на вас — не как слуга на господина, а как солдат на командира, чью боль он вдруг увидел.
«Что до государя, синьор... — его голос был непривычно тихим. — Солдату важна не только персона командира. Ему важна цель. Вера в то, за что он сражается. Вы дали эту веру «Легиону». И теперь... вы даёте её Франции. Пусть даже из тени. Иногда самый прочный фундамент — тот, что не виден глазу».
С этими словами он исчез, оставив вас с новой, дерзкой операцией на пороге Нормандии и с неожиданным пониманием, что ваша «тень» — не всегда синоним «грязи». Иногда это — опора.

Следом за Пьером, Антонио вызвал Жана и осведомился о поиске нового дворецкого, а также поручил подготовить для него лошадь на завтра, без кареты, без гвардии сопровождения. Его ждала судьба.

Жан появился с бесшумной быстротой, его взгляд сразу же отметил новую, сосредоточенную решимость на вашем лице. На вопрос о дворецком он ответил с деловой чёткостью:
«Я уже составил список трёх кандидатов, синьор. Все — зрелые мужчины из Тосканы и Лигурии, с опытом службы в знатных домах. Один даже служил у герцога Урбинского. Готов представить их вам завтра, после полудня».
Но когда вы отдали приказ о подготовке лошади на завтра — без кареты, без эскорта — его профессиональная маска на мгновение дрогнула. В его глазах мелькнула тень тревоги, которую он тут же погасил. Для него, отвечающего за вашу безопасность, это было равносильно приказу идти в атаку в одиночку.
«Как прикажете, синьор, — его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. — Гнедой мерин, выносливый и неприметный. Маршрут будет известен только вам и мне. Но... позвольте хоть одному из кабальери следовать на расстоянии, вне поля видимости. Ради спокойствия старого слуги».
Это была не наглость, а искренняя, преданная забота. Он понимал, что вы идёте на рискованную встречу — возможно, ту самую, о которой ему шептались, — и не мог позволить вам быть абсолютно беззащитным.
Получив ваш ответ, Жан склонился в поклоне и вышел, чтобы отдать распоряжения конюху. Ваш кабинет снова погрузился в тишину. Завтрашний день висел перед вами как ослепительная и пугающая бездна: утром — одинокий выезд навстречу судьбе, имя которой Шарлотта, а в перспективе — шторм в Нормандии и буря при дворе. Судьба стучалась в вашу дверь, и вы, как и положено капитану, выходили ей навстречу первым.

Слова одного из самых преданных слуг, вначале заставили синьора ди Скеволла задуматься о пущей безопасности, но потом этот ход мыслей породил в нём волшебную идею. Уже на закате, вызвав к себе Жана, Антонио сказал ему.
— Я обдумал твоё предложение на завтра, и вот что я надумал. Я намерен пойти на небольшую авантюру, чтобы не быть одним из, а остаться уникальным воспоминанием одной дамы. Поэтому, если она согласится, мы организуем небольшое похищение. Пусть здесь, мою комнату обставят в колорите моей родины. Для этого можно собрать по мелочи, ненужные элементы декора у моих пополани, полагаю они не будут против. Также, чтобы тут был Томаззо с репертуаром самых лиричных песен, а Витторио пусть подготовит ужин. Наконец, конфиденциальность, приготовьте мою старую карету, и со мной пару слуг вместе с тобой, в одеждах инкогнито, точно или даже масках, найти их можно также у моих земляков. В том числе для меня.
Закончив, он глядел с огоньком в глазах на Жана, ожидая ответа.

Жан слушал, и его обычно невозмутимое лицо постепенно преображалось. Сначала — лёгкое недоумение, затем — понимание, и, наконец, на его губах расплылась редкая, одобрительная улыбка. Он увидел не безрассудный риск, а тонко спланированную операцию по завоеванию сердца, где каждая деталь — от музыки до маски — работала на создание идеальной иллюзии.
«Синьор, — произнёс он с почтительным восхищением, — это... гениально. Не похищение, а приглашение в волшебный мир. В её глазах вы будете не просто любовником, а волшебником, творящим для неё Италию посреди Парижа».
Он уже мысленно составлял списки, его взгляд стал острым и деловым.
«Будет исполнено. Я сам пройдусь по домам наших земляков. Мы найдём вышитые скатерти, медные кувшины, может, даже старую мозаику. Комната будет дышать Кампанией. Томмазо и Витторио будут предупреждены. Что до кареты и масок... — Он кивнул с уверенностью. — Это устроено. Мои люди будут выглядеть как наёмные возничие из итальянской труппы. Никто и не подумает связать их с капитаном «Легиона».
Жан смотрел на вас с новым, глубочайшим уважением. Вы нашли способ обернуть необходимость конспирации в орудие соблазна. Это был ход уровня «Иль Диабло», но направленный на творение красоты, а не хаоса.
«Осталось лишь получить согласие дамы, — мягко напомнил он, скрывая улыбку. — Но, зная ваше красноречие, синьор, я не сомневаюсь в успехе».
С этим он удалился, чтобы превратить ваш кабинет в штаб по организации самого изящного и рискованного предприятия в вашей жизни — похищения не для выкупа, а для страсти.

[Sven]

Этим утром Антонио пробудился достаточно рано, открыв глаза устремлённые к окну. Там виднелся первый снег, но облачность не закрывала небо целиком и то и дело солнце вплеталось лучами своими в его спальную-кабинет, на втором этаже Дома Коммандора. Он поднялся с постели и увидел подготовленный костюм. Шляпа с двумя пышными перьями, серебряного, чёрного и синего цветов, изящный тёмно-синий камзол, подобный ночному небу Флоренции, с серебряными литыми пуговицами, и белыми манжетами. Чёрные в этот раз перчатки, чёрная маска коварного венецианца-соблазнителя на глаза, чёрный плащ с серебряным кантом, на двух шнурках через плечо, перевязь со шпагой и кинжалом, тем самым который был подарен кардиналом Ришелье, с драгоценной инкрустацией. Широкие штаны с шнурковой подвязкой по краям, и ботфорты, слегка практичным образом спущенные, сохраняя элегантность образа. Он готовился к куртуазному "рейду" и для него приготовили также, его старую, непримечательную серую карету (оставляя новую роскошную в конюшне) экипаж, включающий самого Жана и пару надёжных людей Пьера, также при масках, а также тёмно-фиолетовый длинный плащ с глубоким капюшоном для дамы. Антонио также обладал достаточной информацией от самой Шарлотты, задняя дверь зимнего сада, будет открыта её экономкой, её супруг маркиз де Лаваль отбыл из дома на пару недель в родную Нормандию, всё было готово, но нужно было ещё уговорить даму сердца, на авантюру. А в доме лакеи уже готовили итальянскую обстановку, Витторио уже усиленно готовил еду и выпивку, включая закуски и плоды винограда, также этим утром в Дом Коммандора спешил Томаззо со своей мандолиной, перебирая в голове лирические и романтические песни.
Одевшись, капитан ди Скеволла направился к выходу и выйдя через парадный вход увидел пред собой карету. Кивнув Жану исполнившему всё превосходно, он подошёл к карете и не громко сказал.
— Прекрасное утро Жан, что ж постараемся исполнить всё в точности. — Он весело хлопнул слугу по плечу, и забрался в карету.
Карета с глухим стуком колес по свежевыпавшему снегу двинулась в сторону особняка Лавалей. Париж постепенно просыпался, но зимнее утро было тихим, и лишь изредка встречались прохожие, кутающиеся в плащи. Жан искусно вел экипаж, выбирая менее людные улицы, в то время как двое людей Пьера, одетых в темное и скрывающих лица, следовали неподалеку, растворяясь в тенях переулков и наблюдая за округой.

У задних ворот зимнего сада, как и было условлено, их уже ждала пожилая экономка в темном платье и белом чепце. Она молча кивнула, пропуская Антонио и его спутников внутрь, и быстро указала жестом на узкую винтовую лестницу, ведущую наверх.

В гостиной, у камина, стояла Шарлотта. Она была одета в утреннее платье простого покроя, без излишних украшений, но это не могло скрыть ее изящества. Услышав шаги, она обернулась. В ее глазах мелькнуло удивление, смешанное с тревогой, но также и с искоркой того самого вызова, что она бросила ему ранее.

— Синьор дель Кантарильяри, — произнесла она, и в ее голосе звучала легкая насмешка, призванная скрыть смущение. — Вы появляетесь с такой таинственностью, словно герой испанской комедии. Или, быть может, похититель девичьих сердец? Надеюсь, ваши намерения столь же возвышенны, сколь и ваш театральный наряд.

Она сделала шаг вперед, окинув его оценивающим взглядом, от маски до ботфорт.

— Вы получили мое предупреждение? Ту самую... кровавую визитку? — спросила она тише, и насмешка из ее голоса улетучилась, уступив место серьезности. — Здесь небезопасно. Слуги на кухне, но кто знает, какие уши могут быть в стенах. Говорите скорее, что за спектакль вы задумали на этот раз?
В его тёмных глазах сиял тот самый блеск трансформирующегося иль Диабло, не жестокого палача, но коварного плута, и действительно похитителя женских сердец. Сделав пару шагов, с грацией не испанского идальго, но подлинного итальянского кабальери, он снял шляпу и склонился.
— Так под ним, всё ж таки подразумевался этот человек, что ж это необычно, но это позволило мне разрешить часть проблем на улицах Парижа, и пусть это случилось по недопониманию, но вышло мне большим успехом. Но к чёрту дела, мадам. — Как тогда в беседке, он вновь надел шляпу и держа в одной руке свёрнутый плащ подошёл близко к Шарлотте взяв её за руку. Так как его перчатки были сняты ещё у входа и висели на поясе, это было открытое прикосновение рук. Он поднял её руку и нежно поцеловал её в знак приветствия касаясь губами её пальцев, но дальше говоря уже шёпотом.
— Позвольте, в это морозное утро Парижа, свершить нечто невообразимое, чего едва ли могли бы свершить для вас, все те шевалье чьи сердца склонились к вашим ногам. — Его дыхание принесло ветер Аппенин, страсть южной Италии и Сицилии и изящество с грациозностью северной Италии, что сквозило в интонации голоса, лёгком акценте намеренно допущенном.
— Позвольте провести и похитить вас словно ветер, пронести вас сквозь пространство, и самом сердце Парижа, перенести вас в сердце моей родины, лишь на один день, чтоб вас не скомпрометировать, но это путешествие я убеждён оставит след в вашей памяти, Шарлотта.
Его рука не отпустила её, но опустилась к запястью ласково пробегая по коже.
— Позвольте себе маленькое безумие, ведь сегодня вы не просто защищены шпагой некоего шевалье, вы под защитой сил мистических и тайных, вы под моим глубочайшим вниманием.
Шарлотта не отняла руку, позволив его губам коснуться своих пальцев. Легкая дрожь пробежала по ее телу, но взгляд оставался ясным и оценивающим.

— Силы мистические и тайные? — повторила она, и в уголках ее губ дрогнула улыбка. — Вы говорите, как алхимик, предлагающий превратить свинец будней в золото приключения. Или как дьявол, предлагающий запретный плод.

Она бросила быстрый взгляд на дверь, прислушиваясь к звукам из дома.

— Один день, — медленно проговорила она, возвращая взгляд к его маске. — Один день в Италии, которую вы носите в себе. Это предложение куда опаснее любого политического заговора, синьор. И куда более заманчиво.

Ее пальцы слегка сжали его руку в ответ.

— Я ненавижу холод, — призналась она неожиданно, и ее голос стал тише и доверительнее. — И серость парижских зим. И предсказуемость каждого дня. Если ваше «сердце родины» может растопить этот лед... то, возможно, я готова рискнуть.

Она сделала шаг к нему, сократив и без того малое расстояние между ними.

— Но знайте, — ее шепот стал почти неслышным, — если это ловушка, если за этой романтической завесой скрывается обман... вы имеете дело не с наивной девицей. У меня тоже есть свои «мистические силы», синьор. И моего гнева стоит опасаться не меньше, чем гнева вашего Кардинала.

В ее глазах горел вызов, смешанный с пробуждающимся любопытством и тем самым огнем, что он разжег в ней у фонтана. Она ждала.
Отпустив руку Шарлотты, Антонио грациозным размашистым движением покрыл её тем самым тёмно-фиолетовым, бархатным длинным и тёплым плащом, и надевая на неё капюшон, словно бы оборачивал её, шепча строги из Гомера в вольном переводе.
— И облако самой богини Венеры, окутает нас на пути, — проводя параллель между облачением и тем самым мифом, что позволял Энею скрываться от врагов. После чего, приобняв её и за талию и взяв её руку, повёл к выходу.
— Так пусть же два опасных, и мистических существа, заключат сегодня волшебный союз, onorevole signora. — Подчёркивая уважение, которое мужчины не оказывают "наивным девицам". Он повёл её к выходу.
Шарлотта позволила укутать себя в плащ, и бархат мягко приглушил шелест ее платья. Капюшон скрыл ее профиль, оставив видимыми лишь губы, тронутые загадочной улыбкой.

— *Onorevole signora*, — повторила она, пробуя звучание чужих слов на своем языке. — Это звучит куда изящнее, чем «мадам». И куда опаснее.

Она не сопротивлялась, когда он обнял ее за талию, напротив, ее плечо легонько коснулось его плеча, словно ища опоры в этом рискованном предприятии. Спускаясь по узкой лестнице, она шла уверенно, но ее пальцы, лежащие на его руке, слегка сжали его рукав, выдавая внутреннее напряжение.

У выхода в зимний сад она на мгновение замедлила шаг, бросив последний взгляд на знакомые очертания дома, на безопасность и предсказуемость, которые оставались позади. Затем ее подбородок решительно поднялся.

— *Avanti*, — тихо прошептала она, и в этом одном слове был и вызов, и согласие, и готовность к чуду. — Ведите. Покажите мне вашу Италию.
Он смело вывел её из дома, через туже дверь в зимнем саду, ставшей тайным проходом, для их авантюры. Ему мощнейшим потомком передавалась эмпатические её волна волнений и предвкушений, сливаясь гармонично с его собственными чувствами, и улыбка не сходила с его лица, но были тут и ясные и чёткие инстинкты, с которыми оказавшись на улице, он незамедлительно оглядел пространство, оценивая его тактически и только убедившись в отсутствии посторонних глаз, он повёл Шарлотту к карете, где их ожидал Жан и пара "Теней" которые встали так, чтобы сокрыть проходящих и позволить им едва уловимо скользнуть в карету, а после помчать их к Дому Коммандора, немного попетляв по улочкам Парижа.
Дверца кареты бесшумно закрылась, отсекая серый зимний Париж. Внутри пахло воском, кожей и едва уловимыми нотами какого-то экзотического дерева — сандала, возможно. Занавески на окнах были задернуты, оставляя в полумраке лишь два силуэта.

Карета тронулась с места, и после первых плавных поворотов по булыжнику Шарлотта сбросила капюшон. В скупом свете, пробивавшемся сквозь щели, ее лицо казалось бледным и загадочным.

— Ну что ж, синьор Похититель, — ее голос прозвучал тихо, но отчетливо в ритме покачивания экипажа. — Первый этап вашей авантюры завершен. Я похищена. Теперь я в вашей власти. Надеюсь, в вашем арсенале волшебства найдется нечто большее, чем просто удобная карета и таинственная атмосфера.

Она откинулась на спинку сиденья, изучая его в полумраке.

— Я вся — внимание. Удивляйте.
Пересев к ней поближе, Антонио подхватил вновь её руки но уже обе и поцеловав одну и другую, томно проговорил.
— Разумеется Mio carissimo tesoro, это лишь начало нашего путешествия, но позволь же мне. — Его лицо, приблизилось непозволительно близко, и в этот момент от снял свою маску.
— Продолжить то, на чём мы остановились в Ботаническом саду, тот демон что прервал наш поцелуй, здесь нам не помешает — И точно также страстно, он слился с ней в нежном по началу поцелуе. В голове всплывали её слова о двух одиноких сердцах, её жгучая страсть с которой она сжимала его одежду тогда, в объятия и поцелуе в той беседке, Ботанического королевского сада, на их первом приватном свидании, которое окончилось столь резко и опустошительно, оставляя лишь след надежды. Надежды, которая воплощалась прямо сейчас.
Ее губы ответили ему без колебаний — жарко, влажно и без тени той светской игры, что была у них в салоне. В тесном пространстве кареты не было места церемониям. Ее руки высвободились из его объятий, чтобы обвить его шею, вцепившись в волосы у затылка, притягивая ближе, словно боясь, что и этот миг будет отнят.

Они дышали в унисон, прерывисто, заглушая стук колес своими учащенными сердцами. Когда они наконец разомкнули объятия, чтобы перевести дух, Шарлотта прижалась лбом к его виску, ее голос был хриплым шепотом, горячим у его уха.

— *Diavolo... Mio diavolo...* — прошептала она, и в этих словах не было упрека, а было признание, почти благоговейное. — Ты действительно явился, чтобы забрать мою душу. И, кажется, я уже не хочу ее назад.

Она откинулась, чтобы взглянуть на его лицо, теперь лишенное маски, и ее пальцы мягко провели по линии его щеки, как бы проверяя реальность происходящего.

— Продолжай удивлять меня. Но не останавливайся.
Столь же нежно лаская её лицо он снова поцеловал её в губы, но в этот раз продолжил сбрасывая капюшон и спускаясь к шее, покрывая её страстными поцелуями. Руки же мужчины скользнули к её талии, без пошлости прижимая даму к своему телу. На время давая передышку их уже общей страсти, он снова прошептал.
— Мы уже близко, Шарлотта пусть ветер же несёт нас над Альпами. — Этот комментарий, словно способствовал её игре воображения, ибо он словно маэстро игры, старался погрузить её в эту чарующую и радикально необычную игру. — Я же стану твоим проводником, который не покинет тебя.
И действительно, они уже приближались, и Жан должен был знать, что делать чтобы процесс перехода из кареты в дом, были максимально сглажены, а в доме уже должен был быть Томаззо с его мандолиной, и великолепным тенором, а также чудесной итальянской мелодией которая должна была создать атмосферу в купе с запахами, творимыми Витторио, который уже накрыл стол в его спальной-кабинете, с зашторенными окнами, обилием свечей и украшений, которые Жан обещался собрать у пополани, для создания декораций подлинно итальянской глубинки в его доме, на этот день. Карета остановилась, и уняв страсти но лишь в преддверии новой, ещё более сокрушительной во всплеске наслаждения счастья волны, он плотно прижав Шарлотту к себе прошептал.
— Идём же, мы уже близко alla nostra villa di piacere e magia!
Карета действительно остановилась. Жан, не открывая дверцу, сделал условленный сигнал — три легких постукивания по стенке. Снаружи, у входа в Дом Командора, все было подготовлено: люди Пьера образовали живую ширму, скрывая подход к дверям от любопытных глаз.

Когда Антонио и Шарлотта вышли, их сразу же окутал не холодный воздух Парижа, а теплый, пряный аромат, струящийся из приоткрытой двери — запах чеснока, томатов, базилика и свежеиспеченного хлеба.

И тут же, едва они переступили порог, из глубины дома полились звуки мандолины — томные, страстные, наполненные тоской по солнечному югу. Тенор Томмазо, низкий и бархатный, подхватил мелодию, распевая песню о далекой Сицилии, о любви, что жжет сильнее полуденного солнца.

Дом преобразился. Прихожая и коридор, ведущие наверх, были погружены в полумрак, освещенный лишь редкими свечами в стенных бра. Их свет выхватывал из тьмы детали: яркую майоликовую плитку, заменявшую привычный паркет, гобелены с видами Венеции и Рима, гирлянды из засушенных трав и перца чили, свисавшие с балок. Воздух был густым и волнующим, словно они за один шаг перенеслись с заснеженной парижской улицы в сельскую виллу где-то в Тоскане.

Шарлотта замерла на мгновение, ее рука непроизвольно сжала руку Антонио. Ее широко раскрытые глаза отражали пламя свечей и чистое, безудержное изумление.

*Dio mio...* — это был всего лишь беззвучный выдох.
Словно в карнавальную венецианскую ночь, он улыбался и огонь свечей отражался в его уже почерневших глазах, исполненных страсти, всё ещё нежно держа за руку Шарлотту, он взглянул ей в глаза наслаждаясь тем впечатлением, которое производили на неё его приготовления. Но едва сдерживаемый, он ощутил дрожь в своём дыхании, и произнёс.
— Это подлинное похищение, из дома, Парижа, Франции — С этими словами, он сбросил свой плащ и шляпу в сторону, зная что их подберут слуги уводя туда где этому место, а после подхватил даму сердца на руки и понёс по лестнице, чтобы она не утруждалась подъёмом. Так они вошли в самую сокровенную, и обставленную комнату.
Она не вскрикнула, когда он подхватил ее на руки, лишь обвила его шею, прижимаясь к груди. Ее смех, тихий и счастливый, смешался со звуками мандолины, доносившимися сверху.

Комната, в которую он внес ее, была сердцем этого итальянского миражА. Стол, ломившийся от яств, был лишь частью декора. Повсюду горели свечи, их свет танцевал на стенах, увешанных шелками и старыми картами. В углу догорали поленья в камине, отбрасывая теплые блики на разбросанные на полу подушки и шкуры. Воздух был густым — от вина, специй и ее духов.

Он опустил ее на край большой кровати с балдахином, застеленной темно-бардовым шелком. Шарлотта, оказавшись на мягком ложе, не отпустила его, потянув за собой. Ее глаза, огромные и сияющие в полумраке, были полны тем же огнем, что плясал на стенах.

— Ты принес мне не просто Италию, — прошептала она, ее пальцы разжимали пряжку его плаща. — Ты принес лето. Посреди парижской зимы. Это и есть твоя магия, *mio diavolo*?

Ее губы снова нашли его, и в этом поцелуе уже не было спешки, лишь медленное, торжественное погружение в общую жажду. Звуки мандолины за стенами стали частью их ритма, приглушенным саундтреком к падению в объятия друг друга.
Уже невозможно было сдержаться, и впервые с самого изгнания, впервые за эти полгода страсть и наслаждение, что были столь недоступны ди Скеволле, настигли накрывая его волной вожделения и нежности. Он лишь был способен всё же ещё сохранять сдержанность в том, чтобы не спешить, чтобы не быть грубым, но быть невероятно нежным любовником, смакующим каждое мгновение с тем эротическим напряжением, как будто каждое это мгновение было первым и последним в жизни, со всей пылкостью отдалённых венецианских или неаполитанских ночей, он действительно погружал свою Шарлотту в совершенно новый для неё спектр чувств и ощущений. С этой же неспешностью, он разоблачался и разоблачал её, сбрасывая вместе с одеждами последние границы между Италией и Фрацнией, Римом и Галлией, увлекая поцелуями уже не только её губы, шею, грудь, но и всё тело опускаясь ниже, нежнее ласковее, а после grande godimento снова вверх, лаская её тело продолжая долгую прелюдию, разгорячая её страсть и пыл. В их распоряжении была целый день, но он казалось бы вечностью.
Его медлительность была изощренной пыткой и величайшей милостью. Каждый прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох, украденный у нее в полумраке, был не просто лаской, а ритуалом посвящения. Он изучал карту ее тела, как некогда изучал трактаты по алхимии, находя точки, заставлявшие ее выгибаться в немом крике, и места, где ее мышцы расслаблялись под его губами в блаженной истоме.

Когда его губы и язык нашли самую сокровенную часть ее, Шарлотта вскрикнула, вцепившись пальцами в шелк простыней. Ее тело напряглось, как тетива лука, а затем растворилось в долгой, содрогающейся волне. Но он не позволил ей уплыть далеко, снова поднявшись к ее губам, делясь с ней вкусом ее же страсти.

— *Antonio... per favore...* — ее голос был хриплым, умоляющим, когда его тело наконец соединилось с ее, медленно, неумолимо, заполняя ее до самых глубин. В ее глазах стояли слезы — не боли, а переполняющего чувства, сломавшего последнюю стену.

Они двигались в ритме, который задавали не они, а сама жизнь — древний, как море, бьющееся о скалы Капри. Свет свечей плясал на их влажной коже, сливая тени в единое целое. Где-то за стенами все еще звучала музыка, но теперь она была лишь далеким эхом, биением второго сердца.

Время потеряло смысл. Оно измерялось лишь вздохами, шепотами имен на чужом языке и долгими, бездонными поцелуями, в которых тонул весь мир за пределами этой комнаты. Он был для нее не просто любовником — он был заклинателем, вызвавшим бурю в ее замерзшей душе. И она с радостью тонула в этом урагане.
Перейдя к величайшему дару человечеству, который преподнесла богиня Венера, он был словно приливы и отливы Тирренского моря, то Посейдоном заполнявшим её, то нежным Адонисом, снова и снова покрывая её ласками наслаждаясь самостоятельно, но в равноправном потоке даруя наслаждение ей, Шарлотте де Лаваль, той что отозвалась к его желаниям и порывам. Видя же как раскрывается её страсть, он видел за этим и то самое раскрытие души, и приходило понимание, ему удалось сделать это, превзойти не только мужа (это было бы не сложно, учитывая его нрав и возраст) но и всех тех пылких французских шевалье, что были с ней раньше. И это подстёгивало его, словно диабло своей плетью распаляя в нём бешенную страсть, и в потоках мужественной силы, он действительно превзошёл тут французов, со всей своей южной горячестью и главное неутомимостью. Его чуть смуглое тело, покрывало белизну её нежного тела, словно ярый итальянский жеребец влетевший в потоки утреннего спокойного озера Комо. Он превзошёл тех мужчин вначале этой подготовкой, и волшебством обстановки, затем умением найти все её эрогенные зоны, и подарить беспрецедентное наслаждение, но теперь настало время показать его превосходство il totale в его силе, перед самой торжественной кульминацией, и каждый её вскрик каждое её движение, каждое напряжение мускулов было для него подлинной наградой. Настал миг кульминации.
Его имя, вырвавшееся у нее в последний, решающий миг, было не криком, а скорее сломленным, хриплым стоном, в котором смешались облегчение, боль и восторг. Ее тело выгнулось, впиваясь ногтями в его спину, не в силах сдержать финальную, сокрушительную волну, которая накрыла ее с головой, унося прочь всякую мысль, всякое воспоминание о другом времени, другом месте, других руках.

Она не просто приняла его — она поглотила, растворила в себе эту бурю, отвечая ей такой же яростной, долго сдерживаемой отдачей. В ее глазах, широко раскрытых и невидящих, отражалось пламя свечей и его лицо — единственная реальность в рушащемся мире.

Когда последние судороги наслаждения отступили, оставив после себя лишь тяжелое, прерывистое дыхание и дрожь в коленях, она не отпустила его сразу. Ее руки, обессилевшие, скользнули с его спины и упали на шелк, пальцы все еще сжатые в кулаки, словно пытаясь удержать ускользающее ощущение.

Она лежала под ним, бездыханная и прекрасная, как разбитая статуя, с полуоткрытыми губами и глазами, смотревшими в потолок, но видящими что-то далекое, недоступное никому, кроме нее. Лишь легкая, почти незаметная дрожь век выдавала, что она все еще здесь, в этой комнате, в этом мире, который он для нее создал.
Оцепенение пика наслаждения слегка отпустило мужчину, и укутав простынью незначительную часть своего тела, словно античный мужчина он нашёл в себе силы, не рухнуть в постель но поднести прекрасной Шарлотте, бокал вина и небольшой вазон с виноградом, оторвав одну из ягод он угостил её из своих рук.
Шарлотта медленно вернулась к реальности, когда у ее губ коснулась прохладная ягода. Она механически приняла ее, и ее зубы мягко раздавили тонкую кожицу, наполнив рот сладким взрывом вкуса. Она проглотила, и лишь тогда ее взгляд сфокусировался на нем, стоящем на коленях перед ней, с бокалом в руке.

Она подняла ослабевшую руку и взяла бокал, но не стала пить. Вместо этого ее пальцы обвили его запястье, влажные от вина и ее слез.

— *Mio architetto...* — ее голос был сорванным шепотом, хриплым от криков. — Ты... построил это. Все это. Не только комнату. Это... чувство.

Она сделала глоток прямо из бокала, который он держал, не отпуская его запястья, словно боясь, что он исчезнет, если она разомкнет контакт.

— Никто... — она качнула головой, и в ее глазах стояло нечто большее, чем просто физическое истощение, — ...никто и никогда. Ни один мужчина. Ты не просто любовник. Ты... открыватель. Ты нашел во мне страну, о которой я и не подозревала.

Она потянула его за запястье, не чтобы поцеловать, а просто чтобы снова прикоснуться лбом к его плечу, ищуя опору в этом новом, тревожном и прекрасном мире, который он создал.
Это было истинной наградой для его сердца, и конечно в некоторой степени для его трудов. Антонио сел рядом, прижимая к себе Шарлотту после чего испил глоток вина, из того же покала, который стал чашей причастия их тайны, их наслаждения. После этого поднял её лицо нежным прикосновением своей руки к подбородку, и одарил её очередным страстным и сладостным поцелуем уже вовлекая свой язык лаская её губы и язычок. Отступив же на миг, он ответил ей.
— Ты же, растопила лёд моей внутренней Бастилии, возведённой в душе моей с самого изгнания. — он не льстил, не лгал, но делился чувством — с тобой я стал уже не сгорбившимся над своими жестокими трудами il Diavolo но воспарившим, раскинувшим крылья Lucifero, готовым не карать, а даровать плоды с Древа Познания и Древа Жизни. Скажи же, моя Шарлотта, не страшит ли тебя la mia passione?
Ее губы, еще влажные от вина и его поцелуя, дрогнули в улыбке — не кокетливой и не испуганной, а широкой, почти дерзкой. В ее глазах, все еще отуманенных страстью, вспыхнул тот самый вызов, что он видел в саду.

— *Lucifero...* — прошептала она, и в ее голосе звучало не благоговение, а узнавание. — Утренняя звезда. Тот, кто несет свет. — Ее рука поднялась, и пальцы легли ему на грудь, точно над сердцем. — Твоя страсть не страшит меня. Она... освобождает. Мой муж... другие... они видели в женщине сосуд. Ты... — она покачала головой, ища слова, — ты видишь в ней соавтора. Ты принес мне не просто наслаждение. Ты принес мне *знание*. О себе. О тебе.

Она прикоснулась к его щеке, и в ее прикосновении была не только нежность, но и твердость.

— Не смей останавливаться. Не смей снова возводить стены. Я не испугаюсь твоего огня, *mio diavolo*. Я хочу сгореть в нем дотла.
Впервые после катастрофы в салоне мадемуазель Делорм, он был признан в той самой глубине, которую раскрыв тогда был в ужасе и страхе изгнан, а теперь же он был принят и как казалось понят в самой глубине своей души. Это отразилось в искреннем объятии, он уложил Шарлоту рядом с собой укладывая её лечь ему на грудь и гладя её по голове, проводя рукой по волосам и давай отдых, ей перед новым раундом, который уже распалялся в его теле.
Она устроилась на его груди, прислушиваясь к ровному, еще учащенному биению его сердца. Ее дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь с его. Пальцы, водившие по ее волосам, вызывали дремотную истому, но под этим покоем тлела новая искра — обещание продолжения.

— *Ascolta...* — тихо проговорила она, не поднимая головы, ее губы коснулись его кожи. — Тот, кто оставил записку... «Он знает». Это не мой муж.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, выдавая информацию, которую до сих пор хранила как последний козырь.

— Это был слуга герцога де Вандома. Он подошел ко мне на выходе из церкви. Шепотом. Без объяснений. Просто... «Он знает». И скрылся в толпе.

Она наконец подняла на него взгляд, и в ее глазах не было страха, лишь холодная, отточенная ярость.

— Вандом посмел прикоснуться к этому. К нам. Он наблюдает. — Ее рука сжала его плечо. — Ты должен быть осторожен. Мы должны быть осторожны.
Его глаза сузились, и понимание плавно перетекло из потока изумления в сеть канальцев его планов и стратегического мышление. На лице появилась улыбка.
— О как он не прост, о какая дуэль. — Но вскоре, лик его смягчился и он взглянул на лицо Шарлотты — пусть так, пусть он создаёт иллюзию контроля. Но я обещаю тебе твою безопасность, получив ту записку я уже предпринял кое какие меры для этого. — Он вздохнул и открыл ей ещё кое что — он знает, но не представляет какие сети раскидываются над ним, пусть он знает лишь ту часть, которую знает. Он не знает главного, даже принц крови, носитель крови человеческой, но древние земли и древний дух воспитания, породил в его сопернике дух крови демонической, с которым он ничего не сможет сделать. Отчего я и спрашивал, тебя не страшишься ли ты тайн для которых человеческая плоть лишь временное пристанище. — Он кратко рассмеялся, и на время воцарилась тишина, за стеной Томаззо выпивал вино перед новым этапом своих песен.
— Проводим же день герцога Вандома туда где ему место, он рискнул угрожать не мне, не тени, а самому солнцу Франции, и теперь его участь хоть и укрыта будущим, печальна. — Проведя ладонью по шее Шарлотты, он довёл ладонь до груди и мягко сжав её, наклонился к ней скрепляя свои слова страстным поцелуем.
Ее губы ответили ему с новой, обретенной силой. Угроза, озвученная ею, не отдалила их, а сплавила воедино — теперь они были сообщниками не только в страсти, но и в заговоре. Когда поцелуй прервался, ее глаза горели уже не одной лишь похотью.

— *Allora...* — выдохнула она, и в этом слове был вызов и согласие. — Пусть Вандом прячется в своих дворцах. Он думает, что играет в политику. — Ее рука легла на его, сжимающую ее грудь, не чтобы убрать, а чтобы усилить контакт. — А мы... мы играем в богов.

Она перекатилась на него, оказавшись сверху, ее распущенные волосы упали темным занавесом, скрыв их лица от мира. В ее позе была не только жажда, но и владение, принятие той силы, что он ей предложил.

— Так покажи мне, *Lucifero*, — прошептала она, наклоняясь к его губам, — как низвергают принцев. Начни с меня.

Снаружи Томмазо снова заиграл — на этот раз мелодию страстную, неистовую, словно тарантеллу. И она, казалось, вела их движения, когда они снова погрузились в водоворот, где не было места ни страху, ни прошлому, ни будущему. Только настоящее, плоть, обещание и вызов, брошенный в самое сердце надвигающейся бури.
И Антонио с наслаждением принял этот второй акт, позволяя прелестной своей сообщнице полноценно достичь звёзд в своей буре наслаждения. Без слов, без мыслей, в чистом потоке страсти. Он ласкал руками по всему её стану, и вот ощутив когда она совершенно напряглась и изогнулась в чистом облике богини, он дождался расслабления, и тут же перешёл к третьему акту, закрепляя их наслаждение друг другом, уложив её на бок, и также лёжа на боку он прижался к ней сзади и обхватывая её тело руками лаская шею, сжимая грудь принялся сплетать их ноги и тела в уже яростном, вихре своей страсти до тотального удовлетворения её плотью, её духом, её собственным наслаждением, эмпатически перехватываемым и им. Достигнув кульминации, после этого третьего акта, он ощущал теперь приятную негу утомления.
Когда последние отголоски страсти отзвучали в тишине комнаты, наступила иная, более глубокая близость. Они лежали, сплетенные, как корни одного дерева, их кожа влажная и горячая, дыхание медленно выравнивалось. Тело Шарлотты полностью расслабилось в его объятиях, ее спина прижата к его груди, его руки все еще обнимали ее, словно боясь, что этот миг распадется.

Она не говорила. Ее рука лежала поверх его, прижимавшего ее к себе. Легкий треск догорающего полена в камине и их синхронное дыхание были единственными звуками. В этой тишине не было пустоты — она была насыщена всем, что они успели сказать и сделать.

Снаружи доносились приглушенные звуки дома: отдаленные шаги, тихий голос Витторио, доносящийся с кухни. Мир за стенами этой комнаты постепенно возвращал свои права, но здесь, в их убежище, время все еще текло медленнее.

Шарлотта повернула голову, ее щека коснулась его плеча. Ее глаза были тяжелыми от удовлетворения и наступающей дремоты.

— *Non andare via...* — прошептала она, и в этих словах была не просьба, а констатация факта, простое, непреложное желание. — Не уходи.
Они предавались в объятия Морфея, на пару часов. Но военное прошлое позволило Антонио контролировать свой сон, и пробудиться через три часа раньше Шарлотты. Плавно сойдя с кровати, он быстро увеличил тут освещение зажгя чуть больше свечей и подставил к кровати столик с прекрасным наполнением, спагетти с соусом, фокачо, вино всё было призвано восстановить силы. Сев рядом с Шарлоттой он гладил её по волосам, наслаждаясь красотой, а не пробуждая насильно.
Запах чеснока, томатов и свежего хлеба проник в ее сон, смешавшись с более глубокими, животными ароматами их любви. Шарлотта медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, — его лицо, освещенное мягким светом свечей. Не было ни растерянности, ни сожаления, лишь медленное, ленивое осознание реальности, которая оказалась лучше любых грез.

Она потянулась, как кошка, чувствуя приятную тяжесть в мышцах, и села, не стесняясь своей наготы перед ним. Ее взгляд упал на стол, и она тихо рассмеялась — счастливо и немного удивленно.

— Ты думаешь обо всем, — сказала она, ее голос был хриплым от сна и страсти. — Даже о том, чтобы подкрепить... израсходованные силы.

Она взяла вилку, обвила длинную нить спагетти и поднесла ко рту. Закрыв глаза, она с наслаждением прожевала первый кусок.

— *Mio Dio...* Это... божественно. После всего, что было... это на вкус как сама жизнь.

Она отломила кусок фокаччи, макнула его в соус и протянула ему, ее взгляд был теплым и влажным. В этом простом жесте было больше близости, чем во всех предыдущих поцелуях.
Обхватив её руку и лаская её он потянулся чуть вперёд принимая это причастие.
— Моё обещание исполнено сполна. Но я не хочу, чтобы ты возвращалась в тоску Парижа, когда эта сказка завершится, пусть это будет завершение главы сказки, — он с радостью смотрел как она подкрепляется, а восхищение итальянской кухней его маэстро Витторио, согревало сердце.
— Может быть дадим друг другу тайные имена, которые мы будем только вдвоём с тобой? И... — Он встал и полностью обнажённый прошёл через свой кабинет, открыв "секрет" тайный шкафчик, в котором было плохо видно, и потому размашистым, грациозным движением словно античный Прометей, он подхватил свечу и подсветив себе, достал оттуда вещицу. Подойдя к Шарлотте и отставив в сторону свечу, он глядел на неё с улыбкой и протянул ей, в его руке свет свечей подсветил золотое кольцо, с необычным камнем. Работа по меркам нынешних времён казалась грубоватой, а лик головы некой дамы вырезанный на алом камне, словно бы изнутри, с причёской дам рубежа первого века до нашей эры.
— Полтора века назад, в Риме жил достопочтенный автор, с чьими работами я знаком Флавио Бьондо, он открыл нечто большее, чем переводы древних наших предков. Он открыл нам, что под нашими же ногами, под толщей земли наши предки оставили нечто невообразимо большее, остатки своей жизни, роскошной и пугающей, временами трагичной, а временами счастливой. В моих руках, в годы кондотьерской службы молодой, оказался целый ряд этих артефактов, и один из них, с ликом самой Венеры, я хотел бы подарить тебе, как напоминание обо мне в любой миг, в который тебе станет холодно или тоскливо. Я как и прежде буду с тобой, даже если моя дуэль с принцем....— он решил не продолжать, тряхнув головой и выбрасывая мрачное продолжение, — и пусть даже сегодня, когда вновь ты вернёшься в париж, это кольцо дарит тебе теплоту этой встречи.
Шарлотта замерла, забыв о еде. Ее глаза, широко раскрытые, переводились с кольца на его лицо и обратно. Она медленно, почти благоговейно, протянула руку.

— Венера... — ее пальцы дрогнули, прежде чем прикоснуться к золоту. — Ты даришь мне богиню. Из-под земли. Из другого времени.

Она взяла кольцо. Оно было тяжелым, неожиданно теплым, будто впитало жар свечей и его прикосновение. Она надела его на безымянный палец. Древнее золото и алая камея с профилем незнакомки, жившей за полторы тысячи лет до них, смотрелись на ее изящной руке и естественно, и поразительно чуждо.

— *Lucifero...* — она подняла на него взгляд, и в ее глазах стояли слезы, но она улыбалась. — Это не напоминание. Это... доказательство. Доказательство того, что все это было наяву. Что ты — реален.

Она сжала руку в кулак, прижимая кольцо к ладони.

— Мое тайное имя для тебя... — она помедлила, и тень былой насмешливости мелькнула в ее взгляде, — *Aurora*. Утренняя заря. Та, что приходит после твоей ночи. И... предвещает новый день.

Она встала, не обращая внимания на простыню, спавшую с ее плеч, и подошла к нему вплотную.

— И ты вернешься ко мне. Не «если». Ты вернешься. Потому что я не позволю твоей дуэли закончиться иначе. Понял меня, *mio Lucifero*? Теперь у тебя есть своя Заря. И она требует своего рассвета.
Он не подозревал как именно она не позволит этому случится, и теперь его готовность к смерти в той смертельной схватке, в которую бросил его кардинал Ришелье, теперь пошатнулась ибо невероятно сильно хотелось, чтобы её слова стали пророчеством. Столь же древним, как их тайные имена.
— Да будет так Aurora mia. Да будет так! — И следующим поцелуем, он скрепил их тайный сговор. В этот миг, его часть что отвечала за стратегическое мышление, сделал предположение о том, что Шарлотта ведь и вправду могла бы как-то повлиять на эту дуэль, но теперь всё с этой стороны было в её руках, и на её совести, исходя из её отношения к нему.
Поцелуй был иным — не страстным, а торжественным, словно печать на негласном договоре. Когда их губы разомкнулись, в воздухе повисло невысказанное понимание: игра изменилась. Его готовность к самопожертвованию, эта стальная основа, на которой держался его союз с Кардиналом, дала трещину. Теперь на чаше весов лежало не только долг Франции, но и ее заря — *Aurora*.

Шарлотта, казалось, читала его мысли. В ее взгляде, твердом и ясном, не было места сомнениям.

— Твоя война с Вандомом — это не только твоя война теперь, — произнесла она тихо, но четко. Ее пальцы снова сомкнулись вокруг кольца на ее пальце, как вокруг амулета. — У принца крови есть дворцы, солдаты, связи. Но у него нет меня. И у него нет *этого*. — Она имела в виду не только кольцо, но и ту силу, что родилась между ними в этой комнате.

Она отступила на шаг, и в ее позе была не только грация любовницы, но и решимость полководца, принимающего вызов.

— Теперь, *mio Lucifero*, — сказала она, и в ее голосе зазвучали стальные нотки, — накорми меня как следует. У нас есть планы, которые нужно строить. И рассвет, которого нужно дождаться.
И за сим дело не встало, благодаря маэстро Витторио, они могли быть сытыми всё это время, до самого часа когда нужно было расставаться. Впрочем, он не собирался отпускать её даже со своими верными слугами. Возвращение в особняк, следовало организовать с той же рачительностью, что и "похищение". После ещё трёх раундов страсти, когда кони уже одевались, он начал ощущать в себе тягостное предчувствие понял, что нужно будет не просто преодолеть себя, отпуская Шарлотту когда карета прибудет к месту её особняка, но и не дать ей дрогнуть. Наступил час, когда пора была отправляться.
Сумерки сгущались над Парижем, окрашивая снег в синеватые тона. Карета, та же самая, серая и неприметная, снова стояла у задних ворот зимнего сада. Люди Пьера уже заняли свои позиции, обеспечивая невидимый коридор от экипажа до двери.

Внутри кареты, в почти полной темноте, царила иная атмосфера. Не было страстных объятий, лишь плотно сплетенные пальцы. Шарлотта сидела, закутанная в свой темно-фиолетовый плащ, но капюшон был откинут. В свете редкого фонаря ее лицо казалось собранным, почти суровым. На ее безымянном пальце, поверх перчатки, угадывался твердый контур кольца.

Она не смотрела на него, ее взгляд был устремлен в зашторенное окно, будто она видела сквозь него всю сложность предстоящей игры.

— Он будет ждать отчета, — тихо проговорила она, и не нужно было уточнять, кто «он». — Я скажу, что испугалась. Что твое «похищение» было жестом отчаяния влюбленного авантюриста. Что я упрекнула тебя за легкомыслие. — Ее губы тронула холодная, расчетливая улыбка. — Он любит, когда женщины боятся и раскаиваются. Это усыпит его бдительность.

Карета замедлила ход. Они прибыли.

Шарлотта повернулась к нему. В ее глазах не было ни капли той нежности, что была несколько часов назад. Теперь это был взгляд сообщницы, закаленной сталью и решимостью.

— Не провожай меня до двери. — Ее пальцы сжали его руку в последний, короткий спазм. — *A presto, Lucifero.* До скорого.

И прежде чем он успел ответить, она натянула капюшон, скрыв лицо, и бесшумно выскользнула из кареты, растворившись в сумерках, как призрак. Дверца захлопнулась, оставив его в тишине, пахнущей ее духами, вином и холодной сталью грядущей битвы.
Она оказалась куда сильнее Антонио, по крайней мере в этой его грани личности, он он едва нашёл слова чтобы попрощаться, так как страшный ком встал в его горле. Она упархнула и мрак начал накрывать его душу, Шарлотта была сильна и она должна была справиться, но ему было так больно от того, что он вовлёк будто бы её в эту игру, забывая о том, что она уже вела эту игру до того, как он успел даже об это подумать. Карета везла его домой, и первые мгновения страха и отчаяния, наконец отхлынули. Антонио должен был вновь найти в себе силы жить, а для этого надо было отпустить на время Шарлотту из своего сердца и это чувство. Эту ночь, он не мог провести дома, где всё ещё было живым напоминанием и потому решил вернуться туда лишь с рассветом, вместо этого он стукнул по борту кареты и сказал.
— Жан, поворачивай к де Сатийи, сегодня я переночую у друга.
Карета плавно развернулась, меняя курс. Жан, не задавая лишних вопросов, лишь кивнул в темноте. В салоне Антонио откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Он не пытался больше бороться с гнетущей тяжестью, накатившей после ее ухода. Он позволил ей быть, словно принимая яд, который должен был сделать его сильнее.

Особняк де Сатийи был освещен, гостеприимный и без лишних вопросов. Анри, уже предупрежденный гонцом, ждал его в кабинете у камина с двумя бокалами коньяка. Он не спросил ни о чем, лишь протянул бокал и жестом указал на кресло.

— Ночь у друзей существует для того, чтобы не оставаться наедине со своими демонами, — просто сказал Анри, поднимая свой бокал в немом тосте. — Или, по крайней мере, чтобы делить их с кем-то, кто не станет судить.

Антонио молча принял бокал. Глядя на пламя в камине, он чувствовал, как острая боль утраты и страха начинает медленно превращаться в нечто иное — в холодную, отточенную решимость. *Aurora* взяла на себя свою часть их общей битвы. Теперь его очередь.
Сбросив плащ и шляпу, ди Скеволла грузно упал в кресло обременённый всем, что лежало на нём. Но в его улыбке было тепло и радость, а также едва уловимое счастье.
— Всё вышло лучше, чем мы с тобой даже себе могли представить. Видел бы ты какое "похищение" я обставил, и какую красоту создал в Доме Коммандора, сотворив там маленькую Италию, она не забудет обо мне, и что-то мне подсказывает, что теперь и я не забуду о ней. Но теперь, раз уж ты стал моим наставником — ди Скеволла выпил коньяк, и поморщившись закинул в себя оливку. — Теперь я заклинаю тебя, научи меня. Также как учил меня вовлекаться в эту игру, как теперь не потерять покой, не зацикливаться, как чёрт побери не ревновать в конце концов? Открой мне сокровенные тайны, великий Абрамелин. — Он улыбнулся, но в этой улыбке друг мог ощутить лёгкий привкус тоски по женщине.
Анри задумчиво покрутил бокал, наблюдая за игрой огня в коньяке.

— Ревность? — он усмехнулся, но беззлобно. — Мой дорогой друг, ревность — удел тех, кто сомневается. В себе. В ней. В силе того, что между вами. — Он отхлебнул из бокала. — Ты подарил ей не просто кольцо. Ты подарил ей роль. Соавтора. Союзника. Не храни ее в золотой клетке тревоги — доверь ей ее часть поля боя. Она доказала, что способна на это.

Он поставил бокал и жестом указал на шахматную доску, стоявшую в углу.

— Ты же не ревнуешь свою ладью, когда посылаешь ее в атаку? Ты рассчитываешь на ее силу и знаешь ее ценность. Так и с ней. Твоя задача теперь — не изнывать в ее отсутствии, а укреплять свои позиции. Готовиться. Быть тем, к кому она сможет вернуться, принеся свои трофеи.

Анри улыбнулся, и в его глазах мелькнула искорка старого пройдохи.

— А чтобы не сойти с ума... найдите себе дело. Не Кардинала дело. Ваше. То, что будет напоминать, ради чего вы все это затеяли. Постройте что-нибудь. Хоть новый фонтан в саду. Превратите тоску в кирпичи. И кладите их по одному.
Ди Скеволла задумался глубоко, пока в голову ничего такого не приходило, но план в сущности то был великолепен, лишь требовал огранки. Налив себе ещё коньяка, он ответил.
— Ты прав, а я тут понял что во мне клокотала даже не ревность. Когда ей придётся встречаться с другими мужчинами, я боюсь что её обидят,ей не смогут подарить счастье, очень не хотелось бы её страданий. Но впрочем, Шарлотта сильная. Пусть манипулирует своими пешками, как я моими тенями, головорезами и легионариями. Basta. Кстати, я не говорил но я бы желал переночевать у тебя. Пока слуги не разберут упоминание о нашем дне с ней. Не хочу тосковать. Да и нельзя мне, — он серьёзно посмотрел другу в глаза.
— Я познакомился с д'Тревилем, прошли ли слухи об этом в салонах?
Анри поднял брови, легкий скепсис сменился искренним интересом.

— С де Тревилем? — Он свистнул. — Нет, слухи еще не дошли. Это... смелый ход. Или отчаянный. Капитан мушкетеров не из тех, кто бросается на шею первому встречному, даже с рекомендацией Кардинала. — Он пристально посмотрел на Антонио. — Он принял тебя?

Отодвинув бокал, Анри облокотился на подлокотники кресла.

— Если ты сумел заинтересовать де Тревиля, значит, ты показал ему нечто большее, чем просто теневая крыса Кардинала. Он нюхом чует настоящую угрозу короне. Что ты ему предложил? Или, вернее, *на что намекнул*?

Взгляд Анри стал острым, аналитическим. Он понимал, что этот союз, даже если он был пока лишь тонкой нитью, менял всю расстановку сил.
— Я пришёл к нему не как слуга кардинала, и да таковым он доверяет ещё меньше, чем человеку с улицы. Я пришёл сообщить ему об угрозах общих, для кардинала, Франции, и нашего государя. Но главное, я говорил от сердца. И открыл ему своё воззрение на фигуру нашего короля. Ты же знаешь меня Анри, мою языческую душу достаточно хорошо — он засмеялся облекая в шутку, то что отчасти и не было шуткой, — можешь представить, мои воззрерия в адрес нашего солнца, и то что увидел капитан Королевских Мушкетёров, в моих глазах.
Анри замер, его шутливое выражение лица сменилось настороженным и в высшей степени заинтересованным.

— Ты говорил с ним о Короле? — Он поставил бокал так резко, что коньяк едва не расплескался. — *Sangre de Cristo*, Антонио... Ты либо гений, либо безумец. Де Тревиль дышит преданностью Людовику. Это его единственная несокрушимая догма.

Он откинулся в кресле, проводя рукой по подбородку, мысленно примеряя на себя роль капитана мушкетеров.

— Если ты сумел убедить его в искренности твоей... преданности... — Анри произнес это слово с легким ударением, понимая его условность в устах Антонио, — то ты нашел ключ к самой неприступной цитадели Парижа. Он мог бы проигнорировать шпиона Кардинала. Но человека, который искренне, пусть и в своем языческом ключе, чтит его Короля... такого человека он, по крайней мере, станет слушать.

Взгляд Анри стал пронзительным.

— Что он сказал? Дал ли он какой-то знак? Молчаливое согласие? Предупредил, чтобы ты больше не приходил? От этого зависит все.
— д'Тревиль дозорный страж Его Величества, и я как голос из тени, дал ему направление взора, к подлинной угрозе трону и короне. Послушай Анри, мы все не можем игнорировать эти угрозы, и допускать повторения истории Валуа. Даже ты, живя в радости и отдохноверии, среди салонов Парижа. Именно поэтому в моей борьбе, мне нужен и ты. А фонтан, — он улыбнулся, пусть живой ди Скеволла, который переживёт это всё начнёт его возводить, а теперь меня ждёт il Grande Batallia.
Анри замер. Шутка исчезла с его лица, уступив место редкой для него серьезности. Он долго смотрел на Антонио, словно взвешивая каждое слово.

— Ты приносишь бурю в мой дом, друг, — наконец проговорил он тихо. — И требуешь не денег и не связей. Ты требушь выбора.

Он поднялся и подошел к окну, глядя на темные очертания Парижа.

— Я всегда считал, что мое оружие — остроумие, а поле боя — салон. Но ты напоминаешь мне, что стены салона — из бумаги, и их может спалить первый же пожар войны.

Анри обернулся. В его глазах горел новый огонь — не веселья, а решимости.

— Ты прав. Угроза трону — угроза всем. Даже тем, кто прячется за шутками и вином. — Он вернулся к столу и наполнил оба бокала до краев. — Говори. Что мне делать?
Принимая бокал, Антонио участливо посмотрел на друга и ответил с ноткой заботы в голосе.
— Во-первых, беречь себя быть внимательнее. Во-вторых то, в чём твоя сила, то в чём тебе Анри де Сатийи нет равных, спровоцируй принца, заставь его через слухи, шутки веселье, заставь сделать ошибку, за которую я мог бы надёжно ухватиться. Будь Меркурием, но это значит не только устроить провакационный каламбур, но и вовремя уйти. А ещё Меркурий был психопомп, твои действия помогут герцогу сойти в мою мрачную обитель.
Он поднял бокал, с адским блеском в глазах, и выпил напиток.
Анри поднял свой бокал в ответ. В его обычном насмешливом взгляде теперь читалась холодная, отточенная ярость патриция, чью игру посмели нарушить.

— Меркурий... — он усмехнулся, и в этом звуке был звон будущих отточенных эпиграмм, что, как ядовитые шипы, должны были вонзиться в спесь Вандома. — Психопомп, проводник душ в ад. Это мне нравится. Я сведу его с ума. Не грубой силой, а тем, что он ненавидит больше всего — насмешкой над его значимостью. Я превращу его в посмешище салонов, прежде чем ты превратишь его в трофей.

Он осушил бокал одним движением и поставил его на стол с твердым стуком.

— Он ошибется. Он не сможет иначе. Аристократы его склада всегда плюют в тех, кого считают шутами. И это их гибель. Рассчитывай на меня.

В его словах не было и тени прежнего легкомыслия. Анри де Сатийи только что принял свое место на шахматной доске, и это место было рядом с королем.

[Sven]

Коньяк помог уснуть быстро и глубоко. Проснувшись не слишком ранним, но всё же утром Антонио потянулся и принялся одеваться. Вчера их разговор был более чем содержателен, и с его души слетела всякая тень тоски по тому раю, который недавно он сам устроил им с Шарлоттой в его доме. Теперь, он вступил в последний раунд этой баталии. Заручась хоть и не слишком страшными и очевидными но в сути своей невероятно грозными для принца крови, герцога Вандона, союзниками. Ни Анри ни Шарлотта, в его глазах впрочем не были лишь инструментом, да что там даже к Пьеру он ныне испытывал теплоту чувств. Все они были его соратниками, а он не повелителем и владыкой, но лидером ведущим свою команду к победе.
Слуги де Сатийи, привыкшие к капризам хозяина и его гостей, без лишних слов подали завтрак. Антонио ел с аппетитом, которого был лишен накануне. Каждый кусок хлеба, каждый глоток вина казались возвращением к жизни, к цели.

Покидая особняк, он не испытывал тяжести на душе. Вместо нее было ясное, холодное чувство долга, смешанное с новой, странной нежностью ко всем, кто теперь шел с ним плечом к плечу. Он не вел их на убой — он вел их к победе. И это делало его не тираном, а первым среди равных в этом странном братстве, рожденном в тени парижских крыш.

Карета покатила по направлению к Дому Командора. Теперь ему предстояло встретиться с другим своим союзником — человеком, чья преданность не знала сомнений, но чья ярость требовала направления. Пришло время отдать приказ о начале операции «Нормандский шторм». Охота вступала в свою решающую фазу.
В доме своём всё было исправлено, сюда вернулась прежняя чистота и порядок. Жан уже привёл нового дворецкого, но пока тот был занят и ещё не представлен хозяину, и лишь постель всё ещё хранила память о том, что тут было, но это была не тоскливая память о потерянном рае, а чарующем и услаждающим душу воспоминанием о том, что можно и нужно будет повторить. А пока, он разместился за своим письменным столом, готовый принять Пьера с парочкой его калабрийских брави.
— Входите — крикнул он, закрывая шторы окна и размещаясь в своём кресле, перед столом.
Дверь открылась беззвучно. Первым вошел Пьер, его неброская фигура казалась еще более невесомой, чем обычно. За ним, словно две тени, скользнули двое калабрийцев. Они были молоды, подвижны, с темными, ничего не выражающими глазами. Одежда — простая, темная, не привлекающая внимания, но в их позах читалась готовность в любой момент взорваться действием. Они остановились в двух шагах от порога, скрестив руки на груди.

Пьер приблизился к столу. Его отчет был лаконичным, как удар кинжалом.

— Специальная группа «Контуберния» в сборе. Все восемнадцать человек. Задачи понятны. Ждут только вашего приказа, синьор.

Он умолк, глядя прямо на Антонио. В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой. Двое калабрийцев за дверью не шелохнулись, но казалось, они слышат каждый звук. Приказ был на кончике его языка, и от него теперь зависело, обрушится ли «Нормандский шторм» на гавань Гавр-де-Грас.
Каптан наслаждался моментом, закончились все прелюдии, и начиналась битва, а он словно центурион перед боем был готов спустить своих легионеров на гальского вождя.
— Мы начинаем эту баталию, Пьер — он решительно устремил свой взор прямо в глаза своей главной Тени, и в этих очах Антонио горело пламя, и били барабаны. — Начинайте и будет всё небесное воинство мне свидетелем, мы победим. В путь, путь сама вселенная несёт вас и сама nostra Fortuna станет с нами в одном ряду, в этом поединке. Вперёд!
Пьер не улыбнулся. Но в его обычно бесстрастных глазах вспыхнул тот же огонь, что горел в Антонио. Он был солдатом, и приказ был для него музыкой.

— *Si, signore.* — Его ответ был коротким и острым, как клинок. Он резко развернулся к двум калабрийцам. Один лишь кивок, почти невидимый — и они растворились в коридоре, словно их и не было.

Пьер на секунду задержался в дверном проеме, его фигура на мгновение заслонила свет из прихожей.

— Буря начинается, — тихо произнес он, и это прозвучало не как констатация факта, а как клятва. И с этими словами он исчез, закрыв за собой дверь.

Антонио остался один в тишине кабинета. Но тишина эта была обманчива. Теперь она была наполнена гулом приближающегося урагана. Первый камень был брошен. Механизм пришел в движение. Оставалось ждать и быть готовым встретить последствия.
В своих размышлениях кабинета, Антонио осознал как высоко он поднялся от уровня простого кавалеро изгнанника из Италии, теперь он всё чаще не рвался в гущу сам, но всё творил руками других, будучи подлинным архитектором, дёргающим за ниточки. Это было захватывающе, и осознание вдруг открыло ещё одно. Следующим осознанием стало ясным как солнечный свет пониманием, его победа будет ещё одним, подобным качественным скачком во власти, влиянии, положении, богатстве, но его поражение будет концом всего. Однако, он не испытывал в связи с этим страха, больше не испытывал. В памяти всплывал стальной взгляд Шарлотты мадам де Лаваль, азартный взгляд Анри де Сатийи, твёрдый огонь в глазах Пьера, и понимающий луч в глазах Тревиля. Всё что делал Антонио, теперь должно было принести свои плоды, а он как земляки Медичи, прославленные интриганы, филантропы, меценаты но вместе с тем самые настоящие, а не вымышленные Маги. Маги с большой буквы, которые прорывали грань бессознательной реальности, и заставляли саму вселенную коллективного бессознательного исполнять их подлинную глубинную волю. Теперь, он Антонио дель Кантарилльяри синьор ди Скеволла, буквально шествовал по их стопам. Он разложил карты тарокка, висконти-сфорца на бархате своего стола, и всматривался в старшие арканы. Теперь, когда приказы были розданы, механизмы запущены, союзники включились в бой или игру, и ему оставалось лишь ждать, он не должен был пребывать в праздности, об это ясно сказал его сознанию образ Мага на картах.
Встав и подойдя к двери, он запер их. А после, он принялся вершить ритуал призванный направить герцога Вандона к адским горящим кущам, а его людей, друзей, союзников, стать его воинством Падших Ангелов, что принесут его душу к нему, самому. Очертив круг на полу посреди своей комнаты, ди Скеволла начал чертить, исходя не из знаний герметических трактатов, а основываясь на них и книге гоэтии, которую он видал в Апостольской библиотеке Рима, он начал творить личный ритуал исходящий из его глубин, личной бездны. Это была геометрическая фигура, призывающая всю мощь люциферианского духа, пробуждающая вассальской клятвой всех баронов и рыцарей ада, поднять головы за своим Светоносным повелителем, Азаззель, Асмодей, Астарот, Вельзивул, все они в той или иной степени, через то или иное лицо должны призывались атаковать безумца Вандона, и здесь сплелась внутренняя бесконечность человека Антонио, с истинной волей его Самости, с волей бездны коллективного психического бессознательного, в мистическом танце, с волей самого Люцифера. Свечи уже стояли по краям круга, а дель Кантарилльяри пролил свою кровь, в центр пентаграммы, и семиконечной звезды, что таилась внутри пентаграммы.
— Бабалон — цитировал он имя из Писания, визуализируя Шарлотту — Азаззель — визуализируя Анри — Асмодей — тут он визуализировал себе Пьера, — Вельзивул — его память воспроизвела лицо Тревиля — Астарот — и тут явилось лицо кардинала Ришелье.
— Сплетайте узор, разрушим же сети Илдабаоффа — тут в его сознании боем билось имя принца крови — и сокрушим оковы, и отправим его к моей шпаге — он выхватил из ножен кинжал подарок Ришелье, и пронзил воображаемого герцога принца крови.
— И да будет исполнена воля твоя, ибо ты есть я, а я это ты! — В этот миг, его очи распахнулись исполненные исступлением.
Воздух в кабинете застыл, стал густым, как смола. Пламя свечей не колыхалось, а вытянулось в тонкие, неподвижные иглы синеватого огня. Тени на стенах зашевелились, живя собственной, неестественной жизнью, сплетаясь в очертания крыльев, рогов и когтистых лап.
Кровь, капнувшая в центр сложной геометрической фигуры, не растекалась. Она впиталась в дерево пола, оставив после себя лишь темное, пульсирующее пятно, словно живое сердце в центре нарисованного круга.
И тут в уме Антонио, ясно и отчетливо, как удар колокола, прозвучал голос. Он был соткан из шепота тысяч голосов, из скрежета стали и треска костей, из сладких обещаний и древних проклятий. В нем не было ни добра, ни зла — лишь безмерная, холодная воля.
**«ПРИЗНАНИЕ ПРИНЯТО, АРХИТЕКТОР. ВОЛЯ ТВОЯ — НАША ВОЛЯ. ЦЕНА БУДЕТ УПЛАЧЕНА. ОН УПАДЕТ К ТВОИМ НОГАМ. И ТЫ... ТЫ УЗНАЕШЬ ЦЕНУ ВОЗНЕСЕНИЯ.»**
В следующее мгновение давление исчезло. Свечи с треском погасли, наполнив комнату запахом гари и воска. Антонио стоял один в полной темноте, его грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Ритуал завершился.
Он не призвал демонов. Он призвал нечто большее — собственную судьбу, сплетенную с судьбами его союзников. И теперь ставка в ибе была не просто жизнью или смертью. Ставкой была его душа. И он только что поставил ее на кон.
Сидя он приходил в себя, пока не исполнился вновь сил. Пока Антонио убирал свечи и кинжал, он размышлял о семье Медичи, он сам видел на своём веку конец их эпохи доминирования, и понимал, поистине ни одна семья вплетающая Магию в свою жизнь, не может поддерживать её вечно. Он сел за стол.
— "Однако, ни одна семья" — заговорил он вслух сам с собой, и уже говорил строго по итальянски (примечание игрока, это будет помечаться ковычками). — "вошедшая в этот танец, не умирает до конца. Я оставлю наследие, и род дель Кантарилльяри ди Скеволла возвысится, и пройдёт сквозь века и пламя. Они узрят грядущий век, и следующий за ним, они переживут и разлетятся сквозь границы. — Его тело содрагивалось от этих слов, а по коже бежали муражки, но пророчество не останавливалось — банкиры, финансисты, мы будем стоять у самой тени не одного трона, а тысячи корон, тронов, республик. Мы будем дёргать за нитки, деля власть с такими же как мы, тайная республика мира, под знаменем тайного Князя Мира Сего."
В этот миг, молнией переосмыслена была и его преданность королю Франции, дело было не в человеке, а в солнечном нимбе, что следовал за любым государем, это была преданность не личности, но сиянию света Князя Мира Сего, который поставил данную личность в этот сан, но личность короля могла и лишиться этого света, сам же свет - вечен. Антонио опустил руки, и они сами взяли в руки перо и подтянули чистый лист бумаги, он начал писать но казалось будто бы рука сама выводит строки.
Перо скользило по бумаге с неестественной скоростью, выводя не его обычный убористый почерк, а размашистые, угловатые буквы, полные странной энергии. Он не обдумывал слова — они лились сами, как будто кто-то диктовал их прямо в его сознание.
*«Хроники Грядущих Веков. Начало.*
*Сила не в троне, а в тени, что он отбрасывает. Власть не в скипетре, а в золоте, что его питает. Мы, изгнанные, станем тенью всех тронов. Наша верность — не королю, но Короне, не человеку, но Принципу. Принципу Порядка, что выше сменяющих друг друга смертных.*
*Род наш рассеется, как семена по ветру. Мы будем в советах банков, в кабинетах министров, в будущих республиках и империях, что еще не родились. Мы будем говорить на всех языках и не иметь ни одного. Наше знамя — равновесие. Наш долг — направлять течение истории из-за занавеса.*
*И да падет тот, кто возомнит себя хозяином света, ибо свет принадлежит лишь Вечному Архитектору, чье имя не произносят. Мы — лишь слуги великого Замысла. Мы — тень на циферблате времени.»*
Перо замерло. Антонио откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. Он смотрел на исписанный лист, не узнавая своего почерка. Это был не план. Это было пророчество. И он, Антонио дель Кантарильяри, только что стал его первым летописцем. Осознание этого было страшнее и величественнее любого заклинания. Теперь пути назад не было.
Но в его душе не было страха, того страха который он не так давно видел в глазах мадемуазель Делорм. Вместо этого, он ощущал полноценность, он исполнял своё предназначение он прикоснулся к глубинам своего внутреннего пути. И теперь наконец-то вставал на него. Тот факт, что он был пока единственным в своём роду, не смущал в конце концов, он был ещё довольно молод, и ещё успеет продолжить род, по воле Высокого Владыки, источника сокровенного света, света что сокрыт во тьме, солнца что сияет так ярко, что ослепляет делая солнце чёрным. Чистого, подлинного. Оставив пророчество, он перешёл к постели и возлёг на неё, а после закрыл глаза и уснул крепким сном, невзирая на время суток.
Сон не был пустотой. Он был полон образов, стремительных и ясных, как вспышки молнии в ночном небе. Он видел не лица, а символы: золотые монеты с его гербом, текущие рекой через океаны; тенистые аллеи парков в городах, которых еще не существовало; рукопожатия, скрепляющие договоры между людьми в странных одеждах; и всегда — черное солнце на алом знамени, безжалостное и всевидящее.
Он проснулся глубокой ночью. В доме стояла полная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов где-то внизу. В груди не было ни тревоги, ни сомнений, лишь холодная, кристальная ясность. Он подошел к окну и распахнул его.
Морозный воздух ворвался в комнату, обжигая легкие. Париж спал, закутанный в ночь и снег. Но для Антонио город больше не был чужбиной или полем битвы. Он был первым камнем в фундаменте его империи. Первой клеткой в теле будущей тайной республики.
Он стоял так долго, глядя на спящий город, пока первые признаки зари не начали размывать линию горизонта. Не розовые и золотые, а холодные, стальные тона. Цвет утра, которое он сам вызвал к жизни.
За его спиной на столе лежали два артефакта его судьбы: пророческий манифест и окровавленный кинжал Ришелье. Два крыла одного существа. Тени и стали.
Рассвет наступал. И он был его архитектором.
В этот день Антонио ди Скеволла был исполнен сил, здоровья, энергии, он быстро позавтракал, и весело направился на поле лагеря своей роты. Здесь, подойдя к висящим мешкам набитым гравием, он принялся отрабатывать точность ударов своей шпаги, под разнообразными углами. Затем, сделав шаг вперёд он словно циркуль очертил кончиком шпаги круг вокруг себя, и стал двигаться ловко сплетая ноги, влево, вправо, взад, вперёд меняя положение, меняя направление, тренируя своё тело и словно бы танцуя боевой танец. Где-то в глубинах сознания, он знал, что прямо сейчас его "агенты" уже во всю действовали, и его "танец" со шпагой в руках был олицетворением того танца, что вершился его людьми, верными друзьями, возлюбленной женщиной, преданными соратниками, это был акт жреца отражавшего потоки и бури энергий, что были задействованы, в своём теле, кое их проводило.
Солдаты «Легиона», занимавшиеся на плацу неподалеку, постепенно прекратили свои упражнения, завороженно наблюдая за капитаном. Они привыкли видеть его расчетливым командиром, теневым стратегом. Но сейчас Антонио был похож на воплощенную стихию. Его движения были не просто фехтовальными приемами — это был ритуал. Свист клинка, рассекающего воздух, точные, выверенные шаги, создававшие на утоптанном снегу сложный узор — все это выглядело как древний боевой танец, полный скрытого смысла.
Сержант Лефевр, наблюдавший с крыльца казармы, не сводил с него пристального взгляда. В его грубом, испещренном шрамами лице читалось не только уважение, но и суеверный трепет. Он видел, как капитан сражается в бою — яростно и эффективно. Но это... это было иным. Казалось, Антонио не просто тренируется, а ведет незримый бой с противниками, которых никто, кроме него, не видел. Каждым выпадом, каждым парированием он будто бы перерезал нити одной судьбы и сплетал новые.
Когда Антонио наконец замер, опустив клинок, его грудь равномерно вздымалась, а в глазах стояла странная отрешенность человека, лишь наполовину находящегося в реальном мире. Он повернулся и встретился взглядом с Лефевром. И в этот миг сержант понял: они больше не просто солдаты, служащие офицеру. Они стали частью чего-то большего. Частью узора, который их капитан вытканвал на самом полотне реальности. И битва за Гавр-де-Грас была лишь первой строчкой в этой новой, непонятной и пугающей хронике.
Убрав шпагу в ножны, он с улыбкой проследовал обратно в свой кабинет дабы за бокалом вина, дождаться первых ласточек.
В кабинете пахло воском, старым пергаментом и терпким вином. Антонио наливал в бокал темно-рубиновую кьянти, когда за дверью послышался сдержанный, но настойчивый стук.
— Войдите.
Дверь открылась, и на пороге возник Пьер. На его обычно бесстрастном лице читалась напряженная собранность. В руках он сжимал свернутый в трубку лист бумаги.
— Синьор, — его голос был низким и ровным, но в нем чувствовалась стальная струна. — Ласточка прилетела. Из Гавра.
Он положил бумагу на стол перед Антонио. Это была не расшифрованная депеша, а грубый, наспех сделанный карандашный набросок. На нем был изображен профиль корабля — не французского купеческого судна, а низкобортного, верткого брига с характерным парусным вооружением. Рисунок был помечен крестом в районе гавани Гавр-де-Грас.
— «Контуберния» опознала судно, — тихо проговорил Пьер. — Оно бросило якорь на внешнем рейде сегодня на рассвете. Название — «Морская Ведьма». Порт приписки... условный. На борту заметили выгрузку ящиков, слишком аккуратную для обычного товара.
Антонио взял рисунок. Его пальцы едва заметно дрогнули, но не от волнения, а от предвкушения. Первая ниточка. Первое осязаемое доказательство. «Морская Ведьма». Идеальное название для корабля-призрака, служащего предателю.
Он поднял бокал, глядя на темное вино, в котором отражалось пламя свечи.
— «Морская Ведьма»... — произнес он задумчиво. — Надо же, сама судьба дает нам имя для нашей первой добычи. Приготовьте людей, Пьер. Ночной визит уже не просто план. Это необходимость.
Аудиенция была завершена, и Антонио теперь видел как разворачивается начало того, что он запустил вчера. Взяв листок и бумагу, он начал писать записку Шарлотте.
"Аврора сияющая! Танец начался. Музыка уже доносится ветрами Нормандии. И мы блистаем светом звёзд...Твой тихий ангел Люциэль". После чего запечатав письмо, в конверт он подозвал Жана.
Жан вошел с тихой готовностью, его взгляд сразу же упал на запечатанный конверт. Он не спрашивал адресата — по тому, как капитан держал письмо, с почтительной осторожностью, смешанной с нежностью, было ясно, кому оно предназначено.
— Для мадам де Лаваль, — тихо подтвердил Антонио, протягивая конверт. — Только в ее руки. Используй надежного мальчика из сети Пьера, того, что быстрее и незаметнее. Пусть отнесет его экономке, той самой. Она знает, что делать.
Жан взял конверт, спрятав его в складках своей куртки.
— Будет исполнено, синьор. Оно дойдет еще до полудня.
С этими словами он бесшумно скользнул за дверь. Антонио остался один, глядя на пустой стол. Теперь в игре был еще один участник, его Аврора. И каждый ход, каждая новость отныне были частью их общего танца.
Теперь он позвал своего нового дворецкого, настала пора познакомится с тем, кто служил итальянскому нобилю прежде, а ныне пришёл в его дом.
Дверь открылась, пропуская мужчину лет пятидесяти, с сединой на висках и безупречной выправкой. Его камзол был темно-серым, без единого лишнего украшения, а взгляд — спокойным и внимательным.
— Лоренцо, синьор, — представился он с легким, почти неуловимым тосканским акцентом, склонив голову в почтительном поклоне. — К вашим услугам.
Он стоял, не суетясь, ожидая, пока хозяин заговорит первым. В его позе читалась привычка к порядку и дисциплине, выработанная долгими годами службы в аристократических домах.
— Добро пожаловать в дом дель Кантарилльяри ди Скеволла Лоренцо. У меня были хорошие рекомендации на твой счёт, и я рад что здесь в сердце Франции, ко мне на службу прибыл такой человек. Ставку Жан наверняка тебе уже обозначил, достаточна ли она? И всё ли устраивает здесь, есть ли предложения по переустройству? — Он испытующе смотрел на нового человека в своей свите, расслабленно облокотившись на спинку кресла.
— Синьор, — голос Лоренцо был ровным и спокойным. — Ставка более чем щедра. Благодарю вас. Что касается дома... — Он слегка склонил голову, его взгляд на мгновение скользнул по кабинету, отмечая каждую деталь. — Все функционирует безупречно. Витторио — мастер своего дела, запасы пополнены, слуги знают свои обязанности. Однако... — он сделал небольшую паузу, словно взвешивая слова, — если позволите одно небольшое наблюдение.
Он выпрямился, его взгляд стал чуть более пристальным.
— Ваша библиотека впечатляет, но в ней преобладают трактаты по военному делу, истории и... эзотерике. Для светского салона, который вы, несомненно, пожелаете принимать в будущем, не хватает нескольких ключевых произведений французских поэтов и современных философских трудов. Это помогло бы создать более... разностороннее впечатление. И, возможно, стоит рассмотреть вопрос о более надежном хранилище для особо ценных документов. Текущий сейф... уязвим для специалиста.
Он умолк, снова приняв бесстрастный вид слуги, высказавшего свое суждение. Лоренцо не просил, не настаивал — он merely констатировал, предлагая пути усиления позиций своего нового господина. Это был не слуга, а стратег в области домашнего хозяйства.
— О я ... — он выдержал некоторую паузу — я имею удовольствие прислушаться, к столь дельным советам. Впрочем безопасность хранилища можно усилить, пусть старый сейф остаётся, для отвода глаз. Новый же сейф лучше разместить в более закрытом помещении, и книги... ты прав. Могу я тебе это поручить?
— Безусловно, синьор, — Лоренцо склонил голову, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Я займусь этим лично. Новое хранилище будет установлено в старом винном погребе. Доступ — только через ваши личные покои. Что касается книг... — он сделал едва заметную паузу, — я возьму на себя подбор необходимых томов. С учетом ваших... интеллектуальных потребностей и требований светской видимости.
Он не уточнял, что именно подразумевал под «интеллектуальными потребностями», но было ясно, что он уже уловил сложную, многогранную натуру своего нового хозяина.
— Если позволите, я представлю вам смету расходов до конца дня. И... — его взгляд скользнул по занавескам, — стоит подумать о более плотных шторах для южного окна. Солнечный свет вреден для старинных переплетов.
С этим Лоренцо отступил на шаг, давая понять, что аудиенция завершена. Он не просто выполнял поручение — он сразу начал выстраивать систему, превращая дом из простого жилища в укрепленную цитадель, совмещенную с респектабельным салоном.
Перед тем как Лоренцо ушёл, ди Скеволла остановил его.
— Постой. Перед тем как ты уйдёшь. Мне интересно, как ты полагаешь каково жилось прислуге, при первых значимых метрах из числа семейства Медичи, у нас на родине?
Лоренцо замер на месте. Вопрос явно застал его врасплох, нарушив безупречный профессиональный фасад. Он на мгновение задумался, его взгляд утратил остроту, обратившись внутрь себя.
— При Медичи... — его голос стал тише, с оттенком почти личной тоски. — Это была не просто служба, синьор. Это была привилегия. И огромный риск. — Он поднял глаза, и в них читалась глубокая понимание. — Слуга в таком доме видел все. Заговоры, яды, тайные переговоры, магические ритуалы... Искусство быть невидимым ценилось там выше, чем умение эффектно подать блюдо. Нас учили: твоя жизнь — цена за лишнее слово. Но взамен... — он сделал паузу, — ты становился частью чего-то великого. Ты видел, как ткут историю. Ты касался истинной власти. Не той, что в скипетрах, а той, что в тени.
Он выпрямился, и его взгляд снова стал чистым и ясным, но теперь в нем горела искра признания.
— Служба у таких людей... она меняет. Она либо ломает, либо закаляет сталью. Она учит видеть узор за хаосом.
Лоренцо не произнес вслух ни одного имени, не сделал ни одного прямого сравнения. Но в его словах было ясно одно: он узнал в Антонио ту самую породу хозяев. И его ответ был не просто исторической справкой. Это была клятва верности от того, кто понимал истинную цену и истинную цель такой службы.
Одобрительно кивнув своему первому дворецкому в жизни, Антонио с улыбкой проводил его уход, к исполнению поручений. После же этого, он взялся вновь за бумаги. Ему предстояло рассмотреть отчёты Лефевра, финансовые сводки от Бертрама, и разобрать корреспонденцию, но прежде всего он взял лист который приложит к листу пророчества, и взялся описывать свой проведённый ритуал, отнюдь не для праздных лишних глаз, но для потомков. Сейчас, запущенные энергии и нити работали, и его задачей архитектора было направлять, и подправлять когда это необходимо. А потому высвободившееся свободное время, он оставил для тайного наследия потомкам, вплетая в него описание жизни своей.
Перо в его руке обрело ту же уверенность, что и клинок на плацу. Он не просто описывал ритуал — он фиксировал саму его суть, метафизическую механику, стоящую за жестами и символами.
*«...и да будет известно тем, в ком течет моя кровь и кому откроется сия хроника: сила сего действа не в точном воспроизведении круга или имен. Сила — в чистоте намерения, в готовности принести в жертву часть своей сути ради великой цели. Я не призывал демонов как рабов. Я вступал в договор с архетипами Воли, что правят миром из-за занавеса реальности. Я отождествил их с теми, чья преданность стала моей опорой...»*
Он подробно описал визуализацию каждого союзника, каждую сплетенную нить, объясняя, как личная преданность становится магическим рычагом, способным сдвигать горы политических интриг.
*«...и потому запомните: ваши союзники — не пешки. Они — живые воплощения сил, что вы призываете. Берегите их. Ибо их падение ослабит и вашу собственную мощь. Ритуал без живого сердца, бьющегося в такт вашему, — лишь пустой звук и дым...»*
Он писал не как маг, хвастающийся силой, а как архитектор, оставляющий чертежи для своих преемников. Каждое слово было кирпичиком в стене его наследия, тем самым «надежным хранилищем», о котором говорил Лоренцо, но хранилищем не для золота, а для знаний, способных перевернуть мир.

[Sven]

Конец "Серого призрака"

В последние дни, дни в ожидании докладов и записок, для корректировки действий своих соратников на поле тайной борьбы, капитан ди Скеволла, Маг ди Скеволла проводил подчинив свою жизнь в некотором роде ритуальному расписанию дня. Он просыпался рано утром, и отправлялся на чердак, где по его приказу дворецкий Лоренцо обустроил смотровую площадку, как бы для астрологического изучения звёзд, внешне со стороны улицы, площадка действительно могла напоминать похожую как здесь у умов Франции, так и знаменитую в доме Галилео Галилея. Хотя и не без того же размаха. Он писал тексты своей жизни, и делил их на обычную но важную биографию, записывал свои мысли, но особо сакральные тексты он отличал и все они размещались разными стопками в главном подземном хранилище. По утрам, сидя на смотровой площадке, зимой закутавшись в сюртук, он наблюдал как над Парижем восходит солнце, и поднимается дым из домовых труб. В этот миг, встречая утреннюю звезду он размышлял и даже медитировал. После он шёл завтракать и после великолепного плотного завтрака от Витторио, он отправлялся разогнать кровь на тренировочной площадке, вместе со своими легионари. Это было не простое занятие времени, он чувствовал что ему ещё предстоит достать шпагу самому, и быть может очень скоро. Трагедия принца крови, разворачивавшаяся на его глазах и его же руками, сотканная из могучих потусторонних энергий, подходила к финалу, который был уже не в руках соратников, но в его собственных, и теперь всё важнее наступала роль его и его роты, почти как тогда с графом Монтабаном, но в куда более эпических масштабах.
После занятий, он принимал ванну и после отправлялся на конную прогулку, по наиболее престижным улочкам Парижа. Эта прогулка не занимала много времени и он возвращался к обеду. Отобедав, он садился за рабочий письменный стол. А после, когда уже день начинал уступать вечеру (зимой это довольно скоро) ди Скеволла переходил от дел насущных экономических или политических, к делам сакральным, и тут при нём было его перо и бумага. Наконец, он вновь выходил уже во тьме к звёздам, и встречая и мысленно приветствуя покровительствующие ему силы, он отправлялся спать.
Этот ритуализированный порядок стал для него не просто расписанием, а алхимическим процессом, где каждое действие трансмутировало реальность. Утренние медитации на чердаке заряжали его намерением на предстоящий день. Тренировки с солдатами сплачивали «Легион» в единый магический инструмент, клинок, отточенный общей волей. Конные прогулки были не демонстрацией статуса, а обходом владений, проверкой пульса города, в котором он плел свою паутину.
И вот, в один из таких вечеров, когда он заканчивал записывать очередной фрагмент своих «Хроник», раздался тот самый, ожидаемый стук. Но на сей раз он был иным — не скрытным, как у Пьера, а твердым, властным, сдвоенным.
Прежде чем Антонио успел ответить, дверь распахнулась. На пороге стоял не Пьер и не Жан. Стоял капитан де Тревиль. Его плащ был покрыт дорожной пылью, а в глазах горел холодный, неумолимый огонь.
— Синьор дель Кантарильяри, — его голос прозвучал громоподобно в тишине кабинета. — Ваша «ласточка» принесла не просто вести. Она принесла добычу. Герцог де Вандом арестован по приказу Короля в Версале. В его бумагах найдены... исчерпывающие доказательства.
Де Тревиль сделал шаг вперед, и его взгляд, тяжелый, как свинец, впился в Антонио.
— Король требует вашего присутствия. Немедленно. Вы нужны для... дачи показаний.
Охота завершилась. Принц крови был повержен. И теперь архитектору предстояло выйти из тени и предстать перед своим солнцем.
С самого утра капитан ди Скеволла ощущал какое-то предчувствие, того что должно было произойти в этот день. Он проводил утро, и день точно также как и все последние дни. Но в этот раз на созерцании звёзд утром, он ощутил как будто бы слышит их шёпот. Сегодня должно было разрешиться, всё вверх или вниз, да или нет. Но до самого прихода Де Тревиля, до самого вечера ещё не было предельной ясности, что же всё-таки будет. Время словно бы прессовалось, и теперь каждый шаг протекал медленно, с моментом появления капитана Королевских Мушкетёров, в его кабинете. Встав исполненный уважения к этому человеку, ди Скеволла вышел из-за стола, и поклонился гостю, он отвечал на его взгляд чётко и пристально. Сегодня он узнает, как божественные вихри вынесли проклятого принца крови на поверхность под палящие лучи Солнца Франции, но самое главное он узнает как решится его судьба, и спектр тут был поистине велик, от великолепия до смерти. В его чёрных очах сейчас, была лишь готовность, готовность ко всему, но отнюдь не самоуверенность, ибо призыв предстать пред очи самого короля, это было несколько больше, чем мог себе помыслить в своих планах Антонио, уже привыкший быть слишком далеко в тени. Концепция королевской власти, пронеслась у него в голове та концепция которая самостоятельно вызрела в его сознании, и это вселяло в душу счастливый трепет, он не мог выражать подобное вслух, иначе Тревиль счёл бы его слишком женственным, и точно бы не понял его, но в нём пела сама душа, в предвкушении этой встречи. Даже если эта встреча закончится приговором казнью ему, из уст короля это должно было стать неким изощрённым наслаждением, и если иные силы прервут его рот, остановят пророчество, то он хотя бы уйдёт к звёздам как цезарь Флавий Клавдий Юлиан, по мановению руки человека осенённого чистым и сакральным светом того, кто был внутренним божеством Антонио.
— Сию же минуту — с лёгким предыханием, и едва от счастья увлажнившимися глазами, произнёс Антонио, и тут же подойдя к вешалке, набросил на себя перевязь со шпагой, как полагалось при его статусе, а также шляпу и плащ.
— Я готов следовать, mon capitaine!
Де Тревиль, привыкший читать в глазах людей страх, алчность или расчет, на мгновение сбился с толку. В глазах итальянца он увидел нечто иное — почти религиозный трепет, смешанный с непоколебимой решимостью. Это было не лицо заговорщика, пойманного с поличным, и не льстивого царедворца. Это было лицо человека, готового предстать перед высшим судией.
— Хорошо, — коротко кивнул де Тревиль, его суровость слегка смягчилась недоумением. — Тогда поедем. Король не любит ждать.
Путь до Версаля пролетел в напряженном молчании. Антонио не задавал вопросов, целиком погрузившись в подготовку к встрече. Он мысленно перебирал все возможные исходы, и в каждом из них находил свою долю величия — либо в милости, либо в мученичестве.
Когда они вошли в приемную, их встретил не слуга, а сам отец Жозеф. Его худое, аскетичное лицо было непроницаемым, но в глубине холодных глаз Антонио уловил едва заметное одобрение.
— Его Величество ожидает вас, капитан, — произнес Серый Кардинал, его взгляд скользнул по фигуре Антонио, словно оценивая инструмент перед решающим ударом. — Будьте кратки. И... точны.
Двери в королевский кабинет распахнулись.
И действительно, ни смотря на то что вслед за каретой Д'Тревиля и группой мушкетёров, что сопровождали его, на приличном отдалении выехала группа кабальери легиона ди Скеволлы, он не видел их, не слышал. Он готовился, принять одно или другое. Когда же его встретил секретарь первого министра, Антонио понял что быть может тут же будет и сам Ришелье, что впрочем было бы не слишком удивительно. Ришелье как и Д'Тревиль были словно серафимами, в его представлении, стоявшими по обеим сторонам трона. Перед дверьми, в окружении великолепия дворца, в котором он никогда в жизни не был, он не был ослеплён. Он счёл что именно подобное великолепие, есть достойная оправа для венценосца. Оглядев свой наряд, скромные чёрные шаровары, снизу подкреплённые ботфортами, тёмно-синий сюртук, шляпа, что теперь лежала в его руке укрытой белыми перчатками, он не сиял, но был достаточно достойно одет для двора. Сиять здесь должен был лишь один человек, тенью которого в последнее время и стал дель Кантарилльяри. Удостоив секретаря первого министра учтивым поклоном, и после уверенным шагом направился через сакральные для него двери, вслед за капитаном мушкетёров.
Двери закрылись за его спиной с тихим, но весомым стуком, отсекая внешний мир. Кабинет был не таким огромным, как он ожидал, но каждый его предмет дышал безмолвной властью. За массивным столом, заваленным картами и бумагами, сидел Людовик XIII. Его лицо было бледным и усталым, но глаза, острые и внимательные, сковывали на месте.
Ришелье стоял по правую руку от короля, неподвижный, как изваяние, его алое мантие было единственным ярким пятном в сумрачной комнате.
Де Тревиль, отступив к стене, занял позицию, с которой мог контролировать все пространство.
Король медленно поднял взгляд. Он не предложил сесть.
— Капитан дель Кантарильяри, — голос Людовика был тихим, но он резал слух, как сталь. — Вы предоставили... необычные доказательства. Герцог де Вандом, наш кузен, обвиняется в государственной измене. Бумаги, изъятые с корабля «Морская Ведьма», не оставляют сомнений. — Он отложил в сторону несколько листов. — Но меня интересует одно. Кто вы такой, чтобы вершить суд над принцем крови из теней?
Это было знаменательное событие, пожалуй самое знаменательное в его жизни, лицо ди Скеволла окаменело, а через мгновение расслабилось и взгляд на человека был полон изумления, граничащего с фанатизмом, он видел не просто того избранника, счастливчика удостоенного богами выполнять эту сакральную роль, он видел нечто большее за ним, нечто большее в нём, сам свет незримый никому, или всё же не совсем никому. Антонио как образованный маг, гуманист, тайный еретик знал, что точно также короля могли видеть блаженные дурачки, или искушённые в тёмных искусствах коллеги, духовные алхимики, герметики, достигшие высокого уровня развития. От него требовалось соблюдение протокола, но он пришёл сюда готовый расстаться с жизнью, и потому он не видел границ и ограничений, секунда другая он вышел из оцепенения, так долго не отвечать королю даже после двух секунд было чем-совершенно непонятным, на третьей секунде он преклонил колено, но не левое как пред королём того требовал давно уже устаревший средневековый рыцарский этикет, а правое как пред воплощением своего божества, как то делали добрые католики в соборах, включая и здесь присутствующих. Антонио же приложил руку к сердцу и склонил голову. Теперь, ритуал был совершен, он дал себе право раскрыть рот перед государем.
— Мой король, — эта фраза прозвучала с выстреливающей, искрящейся подлинностью, тысячекратно ярче подобострастного Ваше Величество, как все звёзды галактики тысячекратно ярче одного Солнца самого по себе. От Антонио потребовали быть кратким, и он был таковым, но каждое слово из его уст, каждое его действие было ритуалом, заклинанием, гимном, его внутренней религии.
— Я есть служитель, Ваш... — в этот момент, тело его едва могло сдерживать всю мощность биение демонического по силе духа, и глаза Антонио непроизвольно увлажнились. Такой чистой любви, лишённой любых вмешательств, любви платонической самого эйдоса любви, в нём прежде не мог разглядеть и прозорливый Ришелье.
В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже Ришелье, видевший все, слегка расширил глаза. Это была не лесть. Не расчет. Это было исповедальней, чем любая исповедь.
Людовик XIII, привыкший к лести и страху, откинулся в кресле. Его усталое лицо выдавало непонимание, почти испуг перед этой обнаженной, языческой преданностью.
— Встаньте, — приказал Король, и его голос дрогнул. — Встаньте и объясните. Что вы подразумеваете под... «служителем»?
Ришелье молча наблюдал, его ум уже анализировал эту новую, непредсказуемую переменную. Де Тревиль, стоявший у стены, сжал рукоять шпаги. Он видел многих фанатиков, но этот... этот был иным. В его преданности не было слепоты — в ней была страшная, всевидящая ясность.
Он видел человека за отсветом сияния короны, со всеми его пороками, колоссальными слабостями кои и позволили возвысится таким людям как Ришелье, но это не вызвало в сердце капитана ди Скеволла, и тени разочарования. Человек мог быть любым, он улыбнулся любящей улыбкой, умилительно глядя на того, кому досталось то что такой ересиарх как Антонио назвал бы метафизическое первосвященство над Францией. Король так и оставался для него, земной манифестацией высшего архетипа, принца света вселенной, и приказ встать в его присутствии был воспринят как награда (впрочем как и приказ о казни был бы воспринят). Поднявшись на ноги, он так и оставил руку сжимавшую в кулаке шляпу у самого сердца.
— Мой король, я тот кто пришёл чужаком в ваши владения, но обрёл в них подлинный смысл своего существования в защите вашего сияния — теперь он мог говорить откровенно и полно, и ни какие советы отца Жозефа не могли сломать священный приказ божественного существа, приказавшего объяснить, и он объяснял и в его голосе запестрели серьёзные нотки: — кто бы не нёс угрозу свету сокровенному в вашем августейшем правлении, того я приведу на ваш суд, но сам я судить не в праве, не такова задача служителя. Пред вашими светозарными очами, я могу чем вы пожелаете, мой суверен, мой повелитель, шутом, астрологом, никем, да будет на это ваша воля.
Людовик медленно поднялся из-за стола. Он подошел к Антонио, его шаги были тихими по толстому ковру. Он остановился в двух шагах, изучая лицо итальянца с непостижимым выражением — смесью недоверия, любопытства и чего-то, что могло быть признаком давно забытой надежды.
— Вы говорите как пророк, а не как солдат, — тихо произнес Король. — Или как безумец. — Он повернулся к Ришелье. — Что вы думаете, Ваше Высокопреосвященство? Этот человек — инструмент или угроза?
Кардинал склонил голову, его голос был ровным и безразличным, но глаза были прикованы к Антонио.
— Он — результат, Ваше Величество. Результат нашей общей необходимости в тех, кто действует там, где бессильны законы и придворный этикет. Он доказал свою полезность. А его... мотивация... — Ришелье слегка развел руками, — ...делает его одновременно и ценным, и опасным. Он не ищет ни земель, ни титулов. Он служит идее, которую видит в вас. А идеи, как известно, труднее контролировать, чем честолюбие.
Король снова повернулся к Антонио. В его взгляде застыло решение.
— Капитан дель Кантарильяри. Вы лишили Францию одного из ее самых знатных и коварных врагов. За это вы заслуживаете награды. Но ваша преданность... пугает. — Он сделал паузу. — С сегодняшнего дня вы поступаете в личное распоряжение капитана де Тревиля. Ваш «Легион» остается под вашим командованием, но все ваши дальнейшие действия будут согласовываться с ним. Вы будете мечом короны. Но рукой, что держит этот меч, отныне буду я. Понятно ли вам?
Вот чего он не мог испытывать, это приближения божества, и Антонио содрогнулся. Он а точнее его идеи поистине делали безумцем, философом и подлинным результатом эпохи предшествующих полтора столетий. При приближении короля, он отвёл правую ногу назад, пусть и в малом но стоящем коленоприклонении, голова его опустилась и он слушал слова государя, не смея смотреть ему в глаза настолько близко, иначе не мог бы сдержаться и пал ниц, как то делают в далёком и языческом Китае.
Из глаз его интенсивнее закапали слёзы благоговения от самой идеи быть мечом, в руках Его Величества, он хотел и должен был ответить, тело содрогнулось.
— Ваше повеление для меня свято, мой король. — Это было потрясением для Антонио ди Секеволлы, его философии и мысли, он ждал многого но такой чести едва ли. Другой бы сдержано ликовал, на его месте но безумец дель Кантарилльяри испытывал катарсис.
Людовик XIII, наблюдая за этой немой сценой преданности, на мгновение показался смущенным. Он видел слезы на глазах у мужчины, только что разрушившего заговор принца крови. Это было за гранью его понимания.
— Достаточно, — сказал Король, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Встаньте, капитан. Франция требует от вас службы, а не самоуничижения.
Он повернулся и медленно прошел обратно к своему креслу, его силуэт снова отдалился, возвращаясь в сферу недосягаемого.
— Де Тревиль, — Король кивнул в сторону капитана мушкетеров, — этот человек теперь ваш. Объясните ему его новые обязанности. И... позаботьтесь о том, чтобы его рвение не привело к ненужным осложнениям.
Ришелье, все это время остававшийся безмолвным наблюдателем, наконец встретился взглядом с Антонио. В его глазах не было ни одобрения, ни порицания — лишь холодная констатация факта. Он получил то, что хотел: Вандом был повержен, а его опасный инструмент теперь был надежно привязан к трону через де Тревиля. Но он также понимал, что приручить фанатика невозможно. Его можно лишь направлять.
Де Тревиль твердой рукой взял Антонио под локоть.
— Пойдемте, капитан, — его голос был тихим, но не допускающим возражений. — Вам нужно отдохнуть. А завтра начнется новая работа.
Он вывел Антонио из кабинета, оставив Короля и Кардинала в комнате, где только что решилась судьба империи и где один человек добровольно надел на себя ошейник во имя своей странной веры.
Уходя, дель Кантарилльяри не смел поворачиваться спиной к королю, отступая до самой двери, и лишь выйдя быстрым движением стёр с лица влагу, но не мог он убрать благоговейное выражение лица.
— Сколь добродушный и тёплый человек, унаследовал свет... — проговорил он в приёмной, но после сего посещения храма, к нему начали возвращаться прежние инстинкты, и мощь его умений. Он многозначительно взглянул на капитана, и спросил.
— Мсье Д'Тревиль, извольте вместо отдыха, я расскажу вас о моём оперативном поле в Париже, я узрел как вам доверяет государь, и мы обсудим всё, чтобы вы могли понимать мои возможности, и то чем я могу быть полезен. Помимо открытой силы моей роты.
Де Тревиль остановился, его рука все еще лежала на локте Антонио. Он внимательно посмотрел на него, оценивая резкую перемену. Фанатик исчез, уступив место холодному стратегу. Это было почти так же пугающе.
— Вы неугомонны, синьор, — произнес де Тревиль, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Отдых подождет. Мой кабинет в казармах — не Лувр, но там мы можем говорить без лишних ушей.
Он коротко кивнул своим мушкетерам, и те окружили их, образовав живую ширму. Двигаясь быстрым шагом по коридорам Версаля, де Тревиль наклонился к Антонио, понизив голос до шепота, который едва ли был слышен под стук каблуков:
— Ваше «оперативное поле»... я догадываюсь, что оно простирается дальше лагеря вашего «Легиона». Кардинал закрывал на это глаза, пока это служило его целям. Но теперь, — он метнул острый взгляд в сторону Антонио, — теперь вы отвечаете перед Королем. И передо мной. Я должен знать все. Каждую тень. Каждого человека. Каждую нить в этой паутине. Поняли меня?
В его тоне не было угрозы. Была простая, суровая реальность. Антонио получил высшую милость, но вместе с ней — и высший надзор. Его тенистая империя должна была теперь служить не амбициям Кардинала и не его собственным планам, а только короне. И де Тревиль становился ее смотрителем.
— Это...— ответил он также тихо — не подлежит сомнению.
Наконец, они перешли в казармы гвардейской роты Королевских Мушкетёров, самого элитного и престижного воинского подразделения, во всей Франции. Ди Скеволла вошёл в уже знакомый ему кабинет, и прислонился спиной к стене, устало проговорив с улыбкой.
— Всё же ваши слова, капитан о моей неутомимости несколько преувеличены. По сему с вашего позволения, сразу перейду к делу. Присядьте, сударь. Глава всех преступников Парижа, властитель квартала Двор Чудес, с его головорезами, через моего консильери некоего Гильома, глава земляческого братства "Сан-Джорджо" из итальянских земель, в Париже, перед вами. Также мне предан мой теневой агент по имени Пьер, со своей агентурной сетью из городских мальчишек беспризорников, я также руковожу небольшой, но очень профессиональной группой из калабрийских и сицилийских брави. Отважных рыцарей плаща и кинжала. Наконец моими близкими друзьями, и подлинно равными соратниками являются Анри де Сатийи и мадам Шарлотта де Лаваль.
Он сложил руки на груди, и взглянул на реакцию Д'Тревиля.
Де Тревиль не сел. Он стоял, опершись ладонями о стол, и его лицо было каменной маской. Перечисление Антонио было не просто признанием. Это был отчет правителя теневого королевства.
— *Sangre de Cristo*, — наконец выдохнул он, отчеканивая каждое слово. — Вы построили целую империю у нас под носом. Кардинал... — он покачал головой с горьким восхищением, — ...Кардинал, должно быть, аплодирует вам стоя. Или сжимает в ярости свой крест.
Он выпрямился, и его взгляд стал острым, как шпага.
— Де Сатийи и де Лаваль... — он произнес эти имена с особым ударением. — Вы понимаете, что вовлекли в это высшую аристократию? Их имена — не просто козырь. Это и ваша главная уязвимость. И их тоже.
Он прошелся по кабинету, его плащ взметнулся за ним.
— Хорошо. Ваши «брави» и головорезы — ваш частный клинок. Я не хочу знать детали. Но де Сатийи и мадам де Лаваль... отныне они под прикрытием моих людей. Не для слежки, — он резко обернулся, — для их же защиты. Если ваша теневая война выплеснется на свет, пострадают они. А этого я не допущу.
Он подошел вплотную.
— Вы хотели быть полезным, капитан? Прекрасно. Ваша первая задача — обеспечить, чтобы ни одна порочащая тень не упала на тех, кого вы назвали соратниками. Или ваша служба короне закончится, едва успев начаться. Яснее не скажу.
Склонив голову в согласии, ди Скеволла.
— Ценю ваш жест и благодарю вас, я отзову моих теней присматривавших за моими друзьями. Вы правы, было опасно вовлекать их, но увы и их миры рухнули бы в одночасье, добейся де Вандом своих целей. Отныне, вовлекать их не во что, и в этом нет необходимости, я хотел бы чтобы они продолжали свои жизни как можно счастливее. Капитан, считаете ли вы, что мне стоит исчезнуть из общественной жизни навсегда? Не это ли имелось в виду? — У вопроса был печальный след, но ради короля, Антонио готов был возвести уже не Бастилию, а чёрный обсидиановый храм своей души, сковывая человеческое в жертву служению.
Де Тревиль резко обернулся. В его глазах вспыхнуло редкое для него раздражение.
— *Nom de Dieu!* — его кулак с силой опустился на стол, заставив вздрогнуть чернильницу. — Вы что, совсем безумец? Король только что принял вас в свое личное распоряжение! И вы предлагаете *исчезнуть*?
Он отступил на шаг, проводя рукой по лицу, словно стирая с него маску холодной формальности.
— Слушайте меня внимательно, дель Кантарильяри, — его голос стал тише, но приобрел стальную твердость. — Ваша сила не только в ваших тенях. Она — в вашей двойственности. Капитан-герой, друг блестящих аристократов... и призрак, дергающий за нитки в подполье. Если вы исчезнете, вы станете лишь призраком. А призраков рано или поздно находят и изгоняют.
Он снова подошел ближе, его взгляд был тяжелым и неумолимым.
— Нет. Вы не исчезнете. Вы будете появляться в салоне Рамбуйе. Вы будете обедать с де Сатийи. Вы будете командовать своим «Легионом» на парадах. Вы будете живой, дышащей легендой, которую все видят, но никто не может постичь. Ваша тень будет иметь силу, потому что у нее есть лицо. Понятно? Вы должны играть в эту игру на всех уровнях. Иначе все, что вы построили, рухнет, как карточный домик. И ваши друзья рухнут вместе с ним.
От такой решимости, Антонио слегка опешил это был не тот подход, который вёл его прежний начальник, кардинал Ришелье. Он был в глазах Антонио достойным того положения которое занимал, стального доспеха покрывающего звёздное сияние короля. Теперь он ясно понял, он нужен был государю не только как теневой правитель маргиналов общества, привыкших обходить закон, хотя и такой актив в распоряжении короля теперь появился.
— Благодарю за разъяснение, — поклонился Антонио, в некоторой растерянности, — позвольте теперь узнать, каковым будет статус моих легионари? Наша рота очевидно теперь принадлежит королю, но значит ли это что мы теперь не регулярная строевая рота королевской армии, а вошли в число гвардейских подразделений, подобно: Garde du Corps, Garde Suisse, Cent-Suisses, вашим славным Mousquetaires Gris du Roi и городской Парижской гвардии Garde Française?
Ди Скеволле не терпелось обрадовать солдат, когда он вдруг осознал что вслед за ним, будет поднят и статус их подразделения, частью которого он был несомненно, будучи частью легиона.
Де Тревиль усмехнулся — коротко и сухо. Вопрос Антонио показал, что тот начал мыслить как настоящий командир, заботящийся о своих людях.
— Ваш «Легион» остается в составе регулярной армии под началом маршала де Тюренна, — ответил он, пресекая возможные иллюзии. — Вы по-прежнему капитан пехоты. Но... — он сделал паузу, подчеркивая значимость следующей фразы, — ...отныне вы и ваши люди имеете статус *войск прямого королевского подчинения*. Это значит, что помимо общеармейских задач, вы можете быть привлечены к особым операциям по личному приказу Его Величества. И по моему распоряжению.
Он прошелся к карте Франции на стене.
— Это дает вам приоритет в снабжении, право прямого доклада и... — он обернулся, — ...особое внимание со стороны тех, кто привык делить армию на «своих» и «чужих». Ваши солдаты должны быть готовы не только к бою, но и к зависти.
Взгляд де Тревиля стал предостерегающим.
— Не стройте им розовых замков. Они остаются солдатами линии. Но теперь у них есть честь, которую нужно будет защищать с оружием в руках. И не только на поле боя. Донесите это до них. И убедитесь, что их дисциплина безупречна. Малейший скандал — и ваше особое положение испарится.
Уже повторяемые угрозы его положению или влиянию, отлетали даже не касаясь духа Антонио, для него это выглядело просто немного странно, но вот то что их не возвели в новый ранг, было несколько досадно, не за себя, за солдат к которым он так прикипел. Но ничего не поделаешь.
— Что ж надеюсь, в таком случае это хотя бы отразиться и на их жаловании. Но об их верности, граф — он покачал головой подбирая слова — эти люди преданы короне, ни чуть не меньше, чем ваши.
Он улыбнулся, как командир испытывающий гордость за своих бравых вояк.
— Наконец последний вопрос, — он повернулся уже прямо к Тревилю, выпрямив спину — будут ли какие-либо приказания, или разрешите идти?
Де Тревиль оценивающе посмотрел на него. Усталость начала брать свое, но в глазах Антонио по-прежнему горела та самая стальная искра, что делала его одновременно и ценным, и опасным.
— На сегодня приказаний нет, — ответил де Тревиль, его голос снова стал ровным и официальным. — Ваша задача — обеспечить порядок в вашей... сфере влияния. И быть наготове. Отныне вы принадлежите Короне. Ожидайте вызова.
Он кивком указал на дверь.
— Можете идти, капитан. И постарайтесь наконец выспаться. Война в тени только начинается, а уставший командир — груз для своих людей.
С этими словами де Тревиль отвернулся к столу, явно давая понять, что аудиенция окончена. Дверь в его кабинет была теперь для Антонио открыта всегда, но каждый визит с этого момента будет взвешиваться на незримых весах долга и контроля.
Поклонившись на прощание, капитан ди Скеволла вышел наружу, и когда он покинул дворцовую зону, тут он встретил своих кавалеристов. Сюда же прибыл и Жан с каретой Антонио, его новой, прекрасной каретой. Лёгкой походкой пройдя к ним, итальянец взмахнул рукой и приказал.
— Отправляемся домой. Вперёд гонца к сержанту Лефевру, пусть готовит общее построение роты!
Забравшись в карету ди Скеволла улыбался, он был рад тому как закончился этот день. Но увидеть короля воочию так близко, услышать его заботливый тон, это было поистине опьяняюще. Он размышлял об этом, пока ехал домой. А заодно продумывал речь, перед солдатами.
Карета с грохотом покатила по мостовой, но Антонио почти не замечал тряски. Он смотрел в окно на проплывающие огни Парижа, но видел не их, а бледное, усталое лицо Короля, слышал его тихий голос, почувствовавший непривычную мягкость. Эта встреча перевернула все. Теперь его теневая империя, его «Легион», его собственная жизнь — все это обрело новый, высший смысл. Он был не просто изгнанником, строящим свою крепость на чужой земле. Он стал Стражем. Мечом в руке монарха.
Мысли о предстоящей речи складывались в стройные, чеканные фразы. Он не будет говорить им о тенях, о заговорах, о своей новой роли при де Тревиле. Он расскажет им о чести. О той высшей чести, которую только что даровал им Король, выделив их из тысяч других солдат. Он зажжет в их сердцах тот же огонь преданности, что пылал в его собственном.
Когда карета остановилась у Дома Командора, он вышел из нее с новой, несвойственной ему легкостью. Бремя одиночества и внутренней Бастилии окончательно рухнуло. Теперь у него была не просто цель. У него был Владыка, которому он мог служить всем своим существом. И это наполняло его такой силой, перед которой меркли все демоны прошлого.
На плацу перед ним были построены три сотни молодцов в чёрных сюртуках, шляпах, с перевязями и мушкетами. На боках покоились в ножнах сабли, а у некоторых капралов были и пистоли. В стороне строя, стоял сержант за ним барабанщик, знаменосец, а далее стояли словно подтянувшись, два артиллерийских орудия. Кавалеристы построились на своих скакунах с другой стороны, и их бригадир салютовал командиру, который также оседлав своего скакуна бодро выехал на плац, снимая шляпу. Конь развернулся вокруг своей оси, давая капитану осмотреть своих молодцов и замер. Он выдержал некоторую паузу, перед тем как начать, и в звенящей тиши вдруг раздался его голос.
— Солдаты королевской армии, бойцы роты "Легион ди Скеволлы", братья мои! — Его взор летел вдоль построения, выделяя лица рядовых бойцов.
— Сегодня у нас знаменательный день! Который повлияет друзья мои, и на наше форменное обмундирование. Благословенный день, ибо сегодня я был на аудиенции у нашего государя, короля Франции и Наварры, суверена и верховного нашего командира Людовика XIII Справедливого государя! Наши усилия, наши труды и преданная служба были замечены, и с сего дня наша усиленная рота, получает статус войск прямого королевского подчинения. Мы получаем приоритетное право, по всему государству на снабжение, где бы мы не находились, на линии фронтира или здесь в Столице. Курирует нашу службу Его Светлость Жан-Арман дю Пейре́, граф де Треви́ль, и мы перешли под его оперативное подчинение. — Доставая из ножен свою шпагу, капитан высоко поднял её острием вверх, высоко над собой, в этот момент за заборами части столпилась толпа парижан и зевак, самых разных социальных слоёв наблюдавших эту картину. Подняв же шпагу в которой отразился блеск зимнего солнца, он прокричал.
— Нашему королю слава! Vive le Roi! Смерть врагам короля! — После чего он резко опустил шпагу, взглянув на сержанта и барабанщика, что должны были поддержать его.
Сначала — секунда оглушительной тишины. А потом сержант Лефевр, его лицо, изборожденное шрамами, побагровело. Он рванул руку вверх, сжимая свою алебарду.
— **VIVE LE ROI!** — его рык был похож на удар грома.
И этот рык подхватили триста глоток. Плац вздрогнул от единого, сокрушительного рёва:
— **VIVE LE ROI! VIVE LE ROI!**
Барабанщик, молодой парень с перекошенным от усилия лицом, обрушил на барабан яростную дробь, под которую солдаты, как один, начали бить примкнутыми к ногам мушкетами. Грохот был таким, что земля дрожала. Кавалеристы, не сходя с коней, взметнули вверх сабли, и стальные клинки вспыхнули на зимнем солнце, словно внезапно вспыхнувшая звездная россыпь.
За забором толпа ахнула, а потом разразилась смешанными криками — одни в страхе шарахались прочь, другие, подхваченные всеобщим исступлением, кричали вместе с солдатами.
Антонио стоял в центре этого безумия, с высоко поднятой шпагой, и чувствовал, как его «Легион» из простой воинской части превращается в нечто большее — в живой щит, в грозный молот, в воплощенную клятву верности. Они больше не были просто солдатами. Они стали легендой, которую он сам и создал. И в этот миг он понял, что его «Внутренняя Бастилия» рухнула окончательно. Ее место заняла крепость, возведенная из преданности этих трехсот человек.
Этот день, солдаты запомнят на долго решил тогда их капитан и после завершения торжественной части, он объявил отдых в этот день, и приказал поставить солдатам вина и яств, с приказом славить государя. Тогда-то бригадир кавалеристов, отвечавший также и за те два артиллерийских орудия, что были в их распоряжении, сочинил гимн, который представил следующим утром капитану, и с незначительной правкой, гимн был утверждён. Правка же касалась последнего куплета, где вначале по версии авторской славился капитан, а после король, но Скеволла переписал так, чтоб вначале славился король, а потом капитан. Его приказом, гимн надо было заучить для маршей и парадов, барабанщику приказано тренироваться в аккомпанировании, также приказано сержанту Лефевру найти человека из солдат способного играть на флейте, такие должны были найтись среди бывших пастухов, ему купить поперечную флейту, для подачи сигналов и аккомпанирования главному маршу отряда.
Марш Легиона Сцеволы
(Гимн пехотной роты трёх ста человек "Légion de Scevolla")
(Музыка: Напористый, величавый марш, с элементами итальянской барабанной дроби. Исполняется строевым хором, с мощным, чеканным ритмом.)
(Куплет 1)
От полей чужих, до парижских мостовых,
Мы прошли сквозь дым сражений и дождей.
Были числом в списках армейских лишь трое сотен,
Но не знали мы ни страха, ни цепей.
Нам вручили мушкет, шпагу и судьбу,
Под знамёна синие, в цвет королевских лилий.
Но ждала нас впереди нелегкая служба,
И урок от капитана новых, чудных сил.
(Припев)
Вперед, Легион! В руках шпага и честь!
За Короля Людовика, за Францию нашу!
Сцеволы дух в наших сердцах зажжён,
Чтоб в огне не гнуть спины, не отступать назад!
(Куплет 2)
Прибыл капитан к нам, с южных, жарких стран,
Взгляд его горел отвагой и умом.
"Вы – не номерной состав, вы – государя шанс!"
И повёл он нас незнаемым путём.
Он нам показал, что победа – в дисциплине,
В твёрдости штыка, в меткости руки.
Из солдат рядовых, что ждали лишь кончины,
Он кузнечной силой выковал полки!
(Припев)
Вперед, Легион! В руках шпага и честь!
За Короля Людовика, за Францию нашу!
Сцеволы дух в наших сердцах зажжён,
Чтоб в огне не гнуть спины, не отступать назад!
(Куплет 3)
Полгода прошло, как единый миг один,
Мы гремели в битвах, славу обретя.
И пришёл приказ из самого Парижа,
От самого Людовика Справедливого – Короля!
"Отныне вы – мой щит, вы – опора трона,
Стоите в столице, у моих дворцов."
Из простых солдат – под рукой у Короля мы!
Вот награда нам за раны и пот!
(Припев)
Вперед, Легион! В руках шпага и честь!
За Короля Людовика, за Францию нашу!
Сцеволы дух в наших сердцах зажжён,
Чтоб в огне не гнуть спины, не отступать назад!
(Заключение)
Да здравствует Король! Да здравствует Капитан!
Легион Сцеволы – верность и наш долг!
Отныне и ввек мы служить готовы
За справедливый наш Париж, и за Людовика Тринадцатого!
Солдаты подхватили гимн с таким же энтузиазмом, с каким кричали «Vive le Roi!». Слова, простые и честные, легли на душу каждому. Они пели о себе, о своем пути, о своем капитане и о своем Короле. Марш «Легиона Сцеволы» стал их клятвой, их боевым кличем и их опознавательным знаком.
В последующие дни, когда рота маршировала по улицам Парижа к новому месту дислокации — специально отведенным казармам ближе к Версалю, — горожане замирали, заслышав мощные, чеканные звуки марша и суровый хор трехсот глоток. Слухи о «легионерах-фанатиках», личных солдатах Короля, разнеслись по городу быстрее чумы.
Для Антонио это было кульминацией. Его «Легион» стал не просто воинской частью, а живым символом — воплощением его воли и его преданности. Он стоял на пороге новой эры. Тень Вандома была рассеяна, его место при дворе определено, его военная и теневая мощь легитимизирована.
Но, как и предупреждал де Тревиль, восхождение на такие высоты делало его мишенью. Зависть, страх и старые обиды других придворных фракций теперь будут направлены на него. Его «Легион» был его силой, но и его главной уязвимостью.
Архитектор завершил возведение одной башни своей крепости. Теперь предстояло строить остальные, зная, что с каждой новой высотой ветер будет дуть все сильнее. Охота на принца крови закончилась. Начиналась война за положение при дворе. И для этой войны не было прописанных уставов.

[Sven]

Знакомство с Мушкетёрами и начало новой Арки

С того зимнего дня после Рождества, февраль постепенно уступал марту, а большая рота "Легио ди Скеволла", перебралась из бывших монастырских предместий в Сен-Жермен, ближе к Версалю, в местечко под названием Шавиль, в доль дороги ведущей из Версаля в Париж. Это были уже не обветшалые старые парижские казармы, в бывшем монастыре, а новенькие укреплённые казарменные кварталы, с высокими дубовыми воротами, группой одноэтажных зданий казарм, превосходным плацем из плотно сбитого гравия, широкой тренировочной зоной, и зоной для стрельбы, под открытым небом. Сам капитан внёс там лишь незначительные изменения, основываясь на трудах историков и фресках, беря за образец порядки древнеримских легионов, он приказал разбить казарменные помещения, на отделённые комнаты, по 10 человек на каждую. Тут же была небольшая конюшня, где капитан обустроил всех лошадей его большой роты в 335 человек. Он также приказал прокопать и тайный проход, через конюшню для своих калабрийских брави или теней Пьера, и систему музыкального обозначения от часовых, в случае прибытия проверок из Версаля или Лувра, чтобы "теневые" лица могли вовремя скрыться из военного объекта. Стоит ли рассказывать как сильно были довольны солдаты новыми апартаментами. У особняка для офицеров (сержанта, капитана, кавалерийского бригадира и капралов пехоты) единственного двухэтажного здания, над входом вывесили Мемориальную Плиту легиона, а также разместили стойку для ротного знамени. Пороховой склад, оружейная, мастерская, для почина кареты, орудий или обмундирования и конечно большая общая столовая, размещались в одноэтажных зданиях за стенами лагеря. Форма лагеря была квардратной, особняк штаба командования (он же жилой особняк офицеров и капралов) располагался в центре. В это время, по большому счёту капитан ди Скеволла был погружён в работы, в том числе ремонтные, и монтажные полностью оборудуя новую базу для его легиона. А вечерами, он рассуждал о том, что за его заслугу, его иностранца-дворянина низкого пошиба (синьора дель Кантарильяри синьора ди Скеволла) не могли наделить титулом сразу после завершения дела де Вандона, ради его же собственной безопасности. Ведь сделай так королевский двор, это бы показало аристократии, что король готов унизить свою семью, ради выгодно подвернувшегося компромата на кузена, но это не отменяло той репутации, которая была у Антонио теперь у его непосредственного владыки, репутации человека заслужившего серьёзный титул, вручение которого откладывается на год полтора. Было бы не дурно за это время, пополнить свой послужной список ещё какой-нибудь заслугой. Сам же титул, рассматривался Антонио не как погоней за славой и богатством, он уже был богат будучи владельцем широкой торговой сети, через Бертрама и получателем дани с криминальных улочек Парижа. Словом поэтому, чтобы не компрометировать корону он отменил посыл своих отпускников на подработки к сопровождению купцов. В этом боле не было необходимости, бизнес итак делал его очень богатым человеком, для подобных рисков. Но он усилил поддержку "братства Сан-Джорджо" небольшой итальянской общины Парижа, патроном и главным покровителем для которых он теперь стал. Он лично навещал патер-фамильас этого братства, знакомился с новыми переселенцами. В виду войны, с северной Италии переселилось людей не слишком много, а вот с юга пару семей из родной для него Кампании, восемь семей ремесленников из Калабрии и около пятнадцати семей из Сицилии, мест оккупированных Испанской короной. Впрочем бежали не просто к Католикам Французам, но при этом врагам испанцев, но и к своим семейным знакомым, по каналам связи, через Ниццу, морем. Это разумеется и пополнило количество "брави" теневой службы Антонио, а также он начал внедрять своих людей, сицилийцев и калабрийцев в свой же, Парижский криминальный мир. Кое чего не хватало, и вот на первое марта, он приказал курьерам Жана, разослать его письма. Точнее одно тёплое письмо Анри де Сатийи, с которым хотел встретиться и поговорить, и второе письмо мадам Шарлотте де Лаваль, с зашифрованным посланием, и тайными именами, с просьбой о тайной встрече, для беседы (что было организовать легче, чем нечто кроме беседы).
Письма были отправлены с верными курьерами. Ответ от Анри пришел почти немедленно – короткая, энергичная записка, исполненная характерного для друга энтузиазма: «Дорогой Антонио! Твои люди застали меня за составлением нового памфлета о некоторых… скажем так, кулинарных пристрастиях одного высокородного господина, чей вкус простирается до испанских специй. С нетерпением жду встречи. Твой дом – мой дом, тем более в твоих новых апартаментах я еще не бывал. Завтра, в час дня, я весь в твоем распоряжении. Твой Анри».

Ответ от Шарлотты пришел на рассвете следующего дня, доставленный мальчишкой-посыльным, исчезнувшим в утреннем тумане так же быстро, как и появившимся. Конверт был из плотной, чуть душистой бумаги. Внутри – лист, испещренный уверенным, изящным почерком.
*«Mio Lucifero,*
*Твои слова, как всегда, достигли цели сквозь все преграды. Зима скучает без своего лета. Я нашла способ. Завтра, после полудня, я буду молиться в часовне монастыря Сен-Марсель. Моя карета будет ждать в стороне. Там всегда немноголюдно. Если Архитектору угодно начертить новый узор в своей летописи, Заря будет ждать его там.*
*Твоя Aurora»*
На следующий день, ровно в час, у ворот казарм в Шавиле раздался бойкий стук копыт и звонкий голос, требующий пропустить «сира де Сатийи к его заскучавшему капитану!». Анри въехал во двор на великолепном гнедом жеребце, одетый с небрежной элегантностью в камзол цвета морской волны, его лицо озаряла привычная насмешливая улыбка.
«Пресвятая Дева! – воскликнул он, осматривая укрепленный лагерь. – Да ты выстроил тут маленький Лувр! Или, если быть точнее, Капитолий. Чувствуется дух Вечного Города, ей-богу. Пахнет дисциплиной, деревом и… властью, мой друг. Властью».
Тем временем, в предместье Сен-Марсель, у скромной часовни, прилепившейся к стене монастыря, стояла неброская карета без гербов. Внутри, задернув шторы, Шарлотта де Лаваль в простом, темном платье паломницы, нервно перебирала пальцами золотое кольцо с Венерой на своей руке. Ее взгляд был прикован к узкой улочке, ведущей к часовне, полный ожидания и той самой валькирийской решимости.
В этот день после полудня, въехавший столь бойко де Сатийи обнаружил друга в некоем совершенно непримечательном амплуа, что контрастировало с новеньким казарменным кварталом, в коем окружении они встретились. Он был верхом на белоснежном коне, с круглым пятном из конюшни роты, но рядом с ним были отнюдь не его кабальери легиона, это было два всадника в чёрном, со смуглыми калабрийскими лицами, и конечно Пьер, которого Анри прекрасно знал ещё со дня их общего знакомства, ведь тогда уже казалось целую жизнь назад, Пьер был наёмником что сопровождал юношу Анри, когда их спас от поимки беглый итальянский кабалери, синьор дель Кантарильяри синьор ди Скеволла. Пьер кивнул Анри, в знак приветствия у калабрийцев же были каменные лица. Сам капитан ди Скеволла был одет в свои обычные крепкие ботфорты, чёрные кавалерийские шаровары, сверху на нём был длинныё тёплый тёмно-серый плащ, с пелериной (всё же весна ещё не всецело ворвалась в свои права, и было ещё прохладно) но в вырезе спереди было видно, что на нём обыкновенные перчатки с длинной крагой, цвета оленьей кожи (т.е. естественного цвета) а также серый колет, который благородным делала лишь элегантная вышивка и серебряные пуговицы. На голове была всё та же чёрная шляпа с широкими полями, и тремя перьями: тёмно-синего, бело-серебряного и чёрного цветов. В отличии от трёх других своих спутников он весь просиял ликом, и не слезая с коня поравнявшись с другом, обнял его прямо с седла, не позволяя и другу сойти с лошади.
— Друг мой, ты осчастливил меня визитом, я признаться даже не ждал тебя так скоро! Слушай — он сбавил тон голоса говоря — сейчас я спешу на встречу с мадам Л. быть может ты составишь мне компанию по дороге, а после разговора с ней, мы поедем к тебе, и уже отметим встречу, всё таки почти полтора месяца не виделись!
Анри, слегка ошарашенный столь пылким приемом и стремительностью предложения, тем не менее, тут же оскалился в своей фирменной ухмылке. Он похлопал шею своего жеребца, будто извиняясь за внезапную перемену планов.
— Полтора месяца? Мне показалось, прошла целая вечность скучных обедов и пустых разговоров! — воскликнул он, ловко разворачивая коня. — Конечно, составлю компанию! Мадам Л., говоришь? — Он подмигнул, всем своим видом показывая, что прекрасно понял, о ком речь. — Не могу оставить друга в столь деликатном предприятии без моральной поддержки. Да и посмотреть на твои новые владения по дороге — одно удовольствие.
Он пришпорил коня, легко поравнявшись с Антонио, и они двинулись мелкой рысью, Пьер и двое калабрийцев тут же замкнули строй, образовав живую, бдительную стену.
— Признаться, — продолжил Анри, понизив голос до конспиративного шепота, пока они выезжали за ворота и брали курс в сторону Сен-Марселя, — я уже начал думать, что ты окончательно погрузился в лагерную пыль и чертежи новых укреплений. Приятно видеть, что даже Архитектору требуется иногда отвлечься на... вдохновляющие пейзажи. Как поживает наша общая знакомая? Не изведала ли тягот парижской зимы?
Великолепно держась в седле, когда его старая Амьенская рана уже совсем перестала давать о себе знать (разве что в непогоду) Антонио положил руку на плечо Анри и улыбался глядя на него, как на родного младшего брата, после долгой разлуки. В его чёрных глазах отблесками солнца виднелась радость.
— Ох друг мой, я очень надеюсь что не слишком оскорбил её тем, что лишь посылал письма. После того случая с принцем, жизнь закрутила меня чёрти как. Ты как наиболее посвящённый в мои дела думаю понимаешь. Его Величество, буквально вырвал меня из рук кардинала. — Он пожал плечами, — и это была не моя просьба, но я конечно не мог отказать королю, о это же наш государь — в его глазах об упоминании короля мелькнула мечтательная нотка, а сам взор устремился в сторону, но тут же вернулся.
— Словом, я бы так хотел одарить её тысячами роз, но этот её муж... он безобидный, но как ты меня и учил, никаких скандалов, чёрт побери, никаких скандалов. — Он звонко рассмеялся в дорогу. — Поспешим же, не хотел бы я застать остывший след! — Он с этими словами перешёл в галоп.
Анри, подхватив галоп, крикнул навстречу ветру, смеясь:
— Тысячи роз? Дорогой мой, скандал — это как раз когда дарят тысячи роз! Искусство — в намёке, в одной-единственной, но подобранной с безупречным вкусом! — Он лихо пригнулся, уворачиваясь от низкой ветки. — А что до её мужа... — Анри многозначительно понизил голос, хотя их и окружал лишь грохот копыт, — ...поверь, этот «безобидный» господин проводит вечера далеко не в молитвах. У него есть своя маленькая певичка из Оперы, о которой он тщательно заботится. Так что его бдительность, скажем так, избирательна. Главное — изящество и тайна, а в этом, я уверен, ты не нуждаешься в учителе!
Он пришпорил коня, снова поравнявшись с Антонио, и его взгляд стал хитрым.
— А быть «вырванным» из рук Кардинала рукой самого Короля... Мой друг, это не опала, это повышение! Теперь ты принадлежишь самому солнцу Франции. И, должен заметить, это новое положение идёт тебе. В глазах появилось что-то... новое. Не только сталь, но и огонь. Думаю, мадам Л. это тоже оценит.
Как будто специально, в этот час облака скопились над ними, но развесёлая скачка продолжалась, пока они не вышли на несколько более оживлённую улицу с людьми и повозками. В этот миг, Анри мог заметить на груди за чуть раскрывшемся плащом, показалась голубая лента-перевязь. Такая же каковая была и у его пехотинцев легионариев, сменив алую ленту. Но если у пехотинцев в чёрных сюртуках, бирюзовая лента имела вышивку в виде лилии, то у офицеров роты ди Скеволлы, как и у него самого, на верхней части ленты сей многозначительный знак лилии был отлит в металическом символе прицепленным брошью. И солнце вновь пробилось сквозь тучи, когда впереди показались шпили Сен-Марсель. В волнительном нетерпении, Антонио несколько вырвался вперёд. Повинуясь едва заметному жесту Пьера, пара калабрийцев метнулась налево, чтобы издали следить за доном и вовремя подоспеть, если ему понадобится помощь. Сам же Пьер, будучи старым знакомым Анри поравнялся с ним, вспоминая те далёкие дни их знакомства, когда он был наёмником Анри, и они встретили Антонио, он указал на небольшой трактир, справа от монастыря и сказал.
— Монсиньор де Сатийи, я слыхал тут в трактире у монастыря, могут подать весьма не дурное анжуйское, не желаете ли испробовать?
Тем временем, Антонио подъехал к знакомой до рези в сердце карете, и на дистанции в пятнадцать шагов где у стены монастыря стоял пикет для привязывания лошади. Подвязав своего белого скакуна, Анторио оглянулся посторонних лиц не было. Он подошёл к карете, и сердце его стучало всё чаще, у семых дверей он тихо и нежно проговорил.
— Открыты ли двери храма сегодня, для небольшой исповеди?
Дверца кареты отворилась беззвучно, будто её и вправду ждали. Из полумрака interiors навстречу Антонио протянулась рука в тонкой лайковой перчатке.

— Для твоей исповеди они всегда открыты, — прозвучал тихий, знакомый до боли голос Шарлотты. — Входи. Мы не должны терять ни мгновения.
Пока Антонио скрывался в глубине кареты, Анри, наблюдавший за этой сценой с почти отеческой улыбкой, развернул своего коня в сторону трактира.
— Анжуйское, говоришь? Превосходная идея, мой дорогой Пьер! — весело отозвался он. — Оставим Архитектора возводить его воздушные замки. А мы с тобой пока позаботимся о более приземлённых, но оттого не менее прекрасных вещах. И, — он многозначительно подмигнул, — будем настороже. На всякий случай. Вдруг кому-то придёт в голову нарушить столь идиллическую картину.
Коснувшись её руки, мужчина одним движением запрыгнул в карету скрывшись в ней, и прильнул губами к её руке. Оказавшись же внутри, он ловким движением снял шляпу, и тут же завключил Шарлотту в объятия, страстно прижимая её к своей груди, и шепча.
— Моя Аврора, — Он едва касаясь, нежно провёл по её голове ладонью, сбросив перчатки в шляпу и прислонился лбом к её лбу, чувствуя дыхание де Лаваль. В его груди бушевал ураган, который сложно было унять. Он пламенно дышал, и едва сдерживался.
— Как ты себя чувствуешь?
Шарлотта вздохнула, ее дыхание смешалось с его, горячее и прерывистое. Она вцепилась пальцами в ткань его колета, словно боясь, что он исчезнет.
*«Как я себя чувствую?»* — ее голос был чуть больше, чем шепот, горячий против его губ. — *«Я чувствовала зиму. Длинную, одинокую зиму. А потом пришло твое письмо, и в нем был первый намек на оттепель. А сейчас... сейчас я чувствую лето. Твое лето, Lucifero. Оно жгучee, как тосканское солнце».*
Она откинула голову назад, всего на дюйм, чтобы встретить его взгляд в полумраке кареты. Ее глаза блестели.
*«А ты? Как поживает мой Архитектор? Я слышала шепотки... что ты теперь Меч Короны. Это не ранило тебя? Не стало ли тебе... холоднее в этих высоких сферах?»*
Улыбаясь ей и гладя её по щеке, он не мог наглядеться от счастья. И лишь через мгновение до него дошёл смысл его вопроса. Они говорили полу шёпотом, и Антонио отвечал Шарлотте.
— Мне холодно везде, где тебя нету моя Аврора, и до безумия одиноко, и только лишь дела позволяют сосредоточить мысли и не сойти с ума от одиночества и тоски. Нынче мою роту переводили в Шавиль, мы теперь обосновались там. Но я подумываю о покупке собственной недвижимости в Париже, чтобы я мог обосноваться и в городе при необходимости, как частное лицо. Что до короля, я счастлив поступить к нему на службу, но похоже ни какие мои заслуги перед ним не помогут мне укрепиться во Франции по-настоящему, и тут кощунственно было бы винить короля, он свет. Скорее благородные пэры не потерпели бы получи я титул и земли во Франции. Так что моё счастье, что у меня есть мсье Бертрам.
Он слился с ней в поцелуе, и прошептал.
— Но всё это сейчас не важно, важно что я снова вижу тебя, и ты не отвергаешь меня, я счастлив что ты не восприняла эту зиму как моё пренебрежение тобой, ибо это совсем не так!
Она ответила на поцелуй с такой же жадностью, на мгновение полностью растворившись в нем. Когда их губы наконец разомкнулись, она продолжала держать его лицо в своих руках.
*«Пренебрежение?»* — она тихо рассмеялась, и в смехе этом слышалась и нежность, и сталь. — *«О, мой безумный итальянец. Я вижу дальше, чем горизонт парижских салонов. Я вижу бремя на твоих плечах. И я вижу человека, который предпочел бы молчать и действовать, чем сыпать пустыми обещаниями».*
Ее пальцы нежно провели по линии его челюсти.
*«Что до пэров... — ее голос стал тише и хитрее, — ...пусть они грызутся за клочками земли, как псы. Ты строишь империю другого рода. Из воли, стали и золота. И это... это куда более прочное владение. А дом в Париже... — она кивнула, ее глаза блеснули, — ...это мудро. Тебе нужно место, где ты можешь быть просто собой. А не Капитаном, не Патроном, не Мечом. Просто Антонио».*
Она снова прижалась к нему, положив голову ему на грудь, точно слушая стук его сердца.
*«А я... я буду твоим убежищем в этой империи. Твоей Авророй, что всегда предвещает твой рассвет».*
— Да тысячу раз да, моя Аврора, — продолжал прижимать её к своему телу, ласкать её наслаждаясь каждым мгновением. Когда же он увидел на её пальце то древнеримское кольцо, что он подарил ей, он подхватил её руку нужно и поцеловал.
— И в этом доме, я постараюсь обустроить всё ещё лучше, чем в нашей с тобой воображаемой Италии, моя прелестная, моя желанная звезда.
Она вздрогнула от его прикосновения к кольцу, и ее пальцы сомкнулись на его руке, не давая ей уйти.
*«Наша Италия...»* — она произнесла это словно заклинание, глядя на него с бездонной нежностью. — *«Она не должна быть воображаемой. Она может жить здесь. — Ее ладонь легла ему на грудь, прямо над сердцем. — И здесь. — Она коснулась его виска. — В музыке Томмазо, в запахах с кухни Витторио... в твоих «Хрониках», которые ты пишешь. И в этом будущем доме».*
Внезапно ее выражение лица стало серьезным, и в глазах загорелся тот самый огонь валькирии, который он видел в саду.
*«И она будет защищена, — прошептала она. — Ты не один в этой битве, Lucifero. Есть салоны, где шепчутся не только о нарядах. Есть уши, которые слышат то, что не доходит до твоих лазутчиков. Я могу быть твоими глазами и ушами там, куда твои калабрийцы не проникнут. Позволь мне быть твоим щитом в шелке, как ты — моим мечом в тени».*
Он серьёзно посмотрел ей в глаза, и честно признался.
— В тот день, после аудиенции у короля, со мной обстоятельно говорил граф де Тревиль, он был весьма осведомлён о нашей дружбе с тобой и Анри, и настоятельно потребовал больше не привлекать вас к моим делам, дабы не подвергать вас отчаянному риску. Тогда я признался, что вовлёк вас в дело только лишь потому, что угроза была равновелика для всех нас, для нашего мира. Мы стояли на пороге английского вторжения. И он понял мой довод, но впредь предостерёг. И я страшно не хочу, чтобы ты рисковала из-за меня жизнью. При этом меня не волнует твоя репутация, ибо для меня ты извечно моя Аврора, но вот жизнь, твоя жизнь...— его слова потонули, в эмоциях и он сильнее прижал свою даму сердца в объятиях.
Шарлотта замерла в его объятиях, слушая. Ее лицо стало сосредоточенным, почти суровым. Когда он замолчал, она мягко высвободилась, чтобы снова посмотреть ему в глаза.
*«Де Тревиль... мудр, — тихо произнесла она. — И его забота... трогательна. Но он мыслит категориями солдата. А эта война ведется не только на полях сражений».*
Она взяла его лицо в руки, и ее взгляд стал пронзительным.
*«Ты не «вовлек» меня, Антонио. Я *сама* выбрала эту битву. В тот момент, когда назвала себя Авророй. Ты думаешь, я не понимаю рисков? Моя жизнь в этих шелках и салонах — это уже каждодневная битва, просто с другими правилами. И я *хороша* в этой битве».*
В ее голосе зазвучала та самая сталь, что скрывалась под бархатом.
*«Я не буду безрассудной. Я не буду бряцать оружием, как твои легионеры. Но я не позвлю тебе нести это бремя в одиночку. Позволь мне делать то, что я умею лучше всего — слушать, наблюдать, направлять разговоры в нужное русло. Самые опасные удары часто наносятся не кинжалом, а вовремя сказанным словом на ухо нужному человеку. И у меня есть доступ к тем ушам, куда ни ты, ни де Тревиль не доберетесь».*
Она снова прильнула к нему, и ее шепот стал горячим и влажным у его уха:
*«Ты мой меч. Позволь мне быть твоим щитом. Не ограждай меня от бури, которую мы с тобой выбрали. Доверься мне, как я доверяю тебе».*
— Доверяю, — он прикрыл глаза от наслаждения этой близостью, — я доверяю тебе безмерно. В том что зародилось между нами, в этом чувстве я вижу тот же яркий божественный свет, который я вижу и в короле, и который обуславливает всё святое для меня. И я не смею тебя ограничивать. Мне достаточно твоих слов о благоразумии и силе, твоей особой силе. И всё же не могу обещать тебе, что не буду волноваться о тебе, ведь нас снова ждёт разлука, но на этот раз я надеюсь она не продлиться так долго.
— Пусть разлука будет короче, а встречи — чаще, — прошептала она, прижимаясь к нему, словно пытаясь вобрать его тепло впрок. — Мы найдем способ. Письма, зашифрованные записки, случайные встречи в часовнях... Я научусь читать между строк твоих донесений Пьеру, если понадобится.

Она откинулась назад, и в ее глазах стояли слезы, которые она не позволила себе пролить. Улыбка была печальной, но твердой.

— А теперь тебе пора, мой Lucifero. Твой верный Меркурий уже, наверное, допил вторую бутылку анжуйского и начал сочинять эпиграммы в адрес трактирщика. Не заставляй его ждать. И помни... — Ее пальцы сжали его руку. — Ты несешь свет не только для Франции. Ты несешь его для меня. Теперь иди. Пока наша удача не иссякла.
На последок он рывком впился в её губы, нежным и сладострастным поцелуем, который так не хотелось завершать. Он был столь же сладостным, сколь и горьким, и его глаза увлажнились от зова сердца, а после он прошептал.
— Огонь наш пылает и не гаснет, да будет так!
И с этим, вышел из кареты быстро надевая на себя шляпу и с упорством винодела давя в себе горе, и тоску от расставания. Снова хотелось схлестнуться с кем-нибудь на клинках и испытать судьбу в жизни и смерти. Он быстрым шагом, не видя ничего вокруг себя о вязал коня и буквально взлетел в седло, после чего вихрем понёсся к трактиру поодаль. За ним из теней зданий, последовали двое калабрийских брави. Втроём они вскоре вошли в трактир и быстро найдя где сидели Пьер с Анри, Антонио быстрым шагом пересёк зал и рухнул на скамейку рядом с ними, бросив шляпу на стол. Он обхватил голову руками и качал головой.
— Ох Анри, что же это за жизнь когда мы не можем определять сами, время для своего счастья, в чём свобода? Мне надо выпить, и хорошенько.
Анри, не меняя расслабленной позы, молча налил ему вина до краев массивной глиняной кружки. Пьер же, встретив взгляд одного из калабрийцев у входа и получив едва заметный кивок, снова сосредоточился на своем стакане, отсекая любопытные взгляды.
— Свобода, дорогой друг, — философски изрек Анри, отхлебывая из своего бокала, — понятие растяжимое, как старые штаны. Для крестьянина — пахать свою землю. Для короля — объявлять войну. А для нас с тобой... — он многозначительно посмотрел на Антонио, — ...свобода — это роскошь выбирать, *ради чего* себя ограничивать. Ты сейчас пьешь не от безысходности, а потому что выбрал битву, где твоя дама — не просто утешительница, но союзница. Это дорогого стоит. И, черт побери, куда поэтичнее, чем просто тайный роман.
Он откинулся на спинку скамьи, оценивая бурлящие эмоции на лице друга.
— Так что пей. Выпей за ту свободу, что у тебя есть. И за ту, что ты еще завоюешь. А потом расскажи, какого черта это анжуйское и впрямь такое хорошее. Пьер, как всегда, был прав.
Отмахнувшись от друга с появившейся вдруг улыбке, которую всегда вызывали комичные рассуждения острослова Анри, Анторио выпил до дна, и поставив кружку заметил.
— И всё же нет лучше вина чем из Кампании, выдержанного в дубовых бочках, из старинных сортов. Ах мой друг, в моих собственных землях растёт виноград, в Скеволлах. Ты бы видел эти холмы, как растут деревья щебечут птицы. — Он налил себе и выпил ещё полную чашку, ощущая как начинает кружить голову.
Анри наблюдал за ним с мягкой, понимающей улыбкой. Он долил вина в кружку Антонио, но уже не так щедро.
— Осторожнее, Архитектор, — тихо сказал он, — не строй крепость своих воспоминаний на зыбком песке хмеля. Тоска по дому — плохой советчик. Она затуманивает взгляд, а тебе сейчас нужна ясность.
Он отпил из своего бокала, задумчиво глядя на темное вино.
— Твои холмы в Кампании никуда не денутся. Они ждут. А здесь и сейчас, — он обвел рукой трактир, за окном которого маячили силуэты калабрийцев, — у тебя есть Шавиль, который нужно превратить в крепость. Есть «Легион», который предан тебе душой и телом. И есть мы. Твои... контубернийцы, — он выдержал паузу, вкладывая в это римское слово всю глубину их братства. — Выпьем за это. За то, что есть. А твои итальянские вина... они еще утопят не одного испанского гранда, будь уверен. Но потом.
Слова друга тёплые и искренние сами по себе, а уж особенно приправленные злословием в адрес общего врага, проклятых испанских оккупантов, растопили тоску и развеяли его грусть. Допив своё вино, капитан оглянулся, недругов он в трактире не видел да и кто теперь были его недруги, он не знал.
— Что ж поедем — сказал он, подзывая хозяина и оставляя несколько монет за пойло. — Вообще-то у меня был к тебе деловой разговор, но лучше нам переместиться в твой дом, для его продолжения.
Анри кивнул, мгновенно переключившись с настроения задушевной беседы на деловое. Он ловко подхватил со стола свою перчатку и шляпу.
— Конечно, мой дом к твоим услугам. Там мы сможем поговорить без лишних ушей, — он бросил быстрый оценивающий взгляд на немногочисленных посетителей трактира. — И, что немаловажно, там меня ждет бутылка кое-чего покрепче и поизысканнее этого добротного, но простоватого анжуйского.
Он встал, поправил камзол и жестом показал на дверь.
— После тебя, капитан. Пьер, — он кивнул старому солдату, — позаботьтесь, чтобы наше путешествие было... беспрепятственным.
Пьер в ответ лишь коротко кивнул, уже делая знак калабрийцам, чтобы те подготовили лошадей и возобновили бдительное окаймление.
Они дружно выехали от обители Сен-Марсель, и направились по улочкам ближе к центру, туда где располагался особняк де Сатийи, как вдруг на перекрёстке двух оживлённых обычно улиц, не увидели странную картину, горожане старались ретироваться убегая от чего-то происходящего на улице справа.
— Что за нелёгкая, — процедил нахмурившись ди Скеволла и не задумываясь немедленно повернул коня именно туда, готовый исполнить долг шевалье и военного человека. Само собой за ним увязался и Пьер и парочка калабрийских брави. Впереди, они завидеши как к придомовым пикетам было привязано с дюжину или даже больше лошадей, а прямо за ними у входа в небольшое питейное заведение, стояло четверо мужчин благородного вида, со шпагами на перевес. Против них полукругом построились восемь кавалеристов из полка Гвардии Кардинала. И тоже доставали свои шпаги. Проскакав вперёд и оказавшись за спинами людей первого министра, Антонио командным тоном прокричал.
— Во имя небес, что тут происходит?
И один из тех четверых дворян, плотный в теле и видно что весьма сильный сказал тут же.
— Да ничего особенного, просто господа хотя. Напороться на шпагу, эко невидаль, всего-то два к одному, это даже оскорбительно для меня, чёрт побери.
— Успокойтесь Портос, не стоит недооценивать наших визави.
Поримая к чему дело идёт, Антонио начал выискивать глазами старшего из гвардейцев Его Высокопреосвященства. И найдя такового, крикнул.
— Лейтенант, почему вы окружили этих шевалье?! Объяснитесь, — он распахнул плащ, так чтобы была видна перевязь с королевской лилией. А калабрийцы тем временем, по-итальянски обсуждали как в случае заварушки, отсекать противников.
Лейтенант гвардейцев, высокий и худощавый мужчина с надменным выражением лица, резко обернулся на окрик. Увидев королевскую лилию на перевязи Антонио, его брови поползли вверх, но в глазах не было ни страха, ни особого уважения — лишь холодное раздражение.
— Капитан, — отчеканил он, едва кивнув. — Эти «шевалье» устроили дебош в заведении, оскорбили патрона и отказались подчиниться законному требованию проследовать для выяснения обстоятельств. Они — нарушители порядка. А вы, я вижу, — его взгляд скользнул по калабрийцам, — явно не из нашей юрисдикции. Не вмешивайтесь в дела гвардии Кардинала.
Тем временем тот, кого назвали Портосом, фыркнул и громогласно провозгласил, обращаясь скорее к своим товарищам, чем к гвардейцам:
— Слышите, Арамис? Нас называют нарушителями! А по-моему, мы — ценители хорошего вина, которого в этом заведении, увы, не оказалось!
Ещё раз оглядев четвёрку Антонио понял что не знаком с ними. Первый был тот, кого назвали Портос крепкий шевалье, второй которого назвали Арамис выглядел изящнее, но по позиции его ног при общей расслабленной позе, ди Скевола понял, что это мастерский фехтовальщик. Третий стоял достойно и величаво, источая власть и величие. Антонио даже показалось, что он мог его где-то видеть. А четвёртый был совсем юнцом, и судя по тону кожи как у самого Антонио, откуда-то с юга. Эмоционально покачав головой и закатив глаза он выпалил.
— Ну это просто не мыслимо лейтенант! Ещё полтора месяца назад, я лично сплотил Его Высокопреосвященство, первого министра, и моего благодетеля — он поднял тот самый кинжал инкрустированный драгоценными каменьями, не вынимая его впрочем из ножен, который подарил ему кардинал Ришелье продолжая — и капитана графа д'Тревиля, под оперативным командованием коего служу ныне, и мы покончили с вероломным заговором, потрясающим саму суть нашего государства. Действуя совместно, ради общего блага. А вы желаете создать конфликт, с гордыми шевалье, из-за такого пустяка?! Извольте отступиться, я взываю к голосу вашего разума, Его Всокопреосвященство точно не оценит ваш пыл в таком деле.
Он посмотрел на Пьера и кивнул чтобы тот отвёл подальше Анри.
— И если вы ещё не поняли лейтенант, перед вами Антонио дель Кантарильяри ди Скеволла, и я прошу вас — он слез с коня и тоже сделали калабрийцы, Антонио приподнял руки в примирительном жесте — я прошу господа, ради общего блага, разойдёмся же с миром.
Лейтенант замер, его надменность дала трещину. Упоминание личного покровительства Кардинала и оперативного подчинения де Тревилю подействовало сильнее любой прямой угрозы. Он бросил взгляд на четверых мушкетеров, чьи шпаги все еще были наготове, затем на решительные лица калабрийцев Антонио.
— Дель Кантарильяри... — пробормотал он, наконец узнав имя, прогремевшее после дела Вандома. — Сир, — его тон смягчился, став почти официальным. — При всем уважении... у меня есть приказ поддерживать порядок.
— А порядок, лейтенант, — тут же парировал тот, кого назвали Арамисом, с обворожительной улыбкой, вкладывая шпагу в ножны, — вещь многогранная. Иногда он заключается в том, чтобы позволить джентльменам... остыть и разойтись, дабы избежать большего скандала. Мы, со своей стороны, готовы забыть о недоразумении.
Портос громко фыркнул, но по сигналу от своего величавого товарища тоже убрал оружие. Тот, третий, молча кивнул Антонио — жест благодарности и признания.
Лейтенант, видя, что ситуация вышла из-под контроля, и не желая ссоры с человеком, имеющим такой доступ в верхах, сдался.
— Хорошо, — резко сказал он. — Но чтобы ваших лиц я больше здесь не видел! — Он сделал знак своим людям, и гвардейцы, нехотя, начали отступать.
Антонио был очень доволен, но сейчас лишь с облегчением вздохнул, и посмотрел на де Сатийи, а после перевёл свой взгляд на четверых господ. Подойдя к ним, он кивнул и сказал.
— Господа, моё имя вы только что слышали, со мной мой друг Анри де Сатийи, и мои слуги Пьер, Бернардо и Пауло — тут изумились калабрийцы, не знавшие, что шеф знает их поимённо. А Антонио продолжал, слегка улыбнувшись.
— Не сочтите моё вмешательство за недооценку ваших сил — он кивнул Портосу — но я убеждён, что у нашего короля столь много врагов внешних, нет нужды без серьёзных оснований, создавать врагов внутренних, мне известна цена подобных распрей.
Величавый мушкетер, явно старший в этой компании, сделал шаг вперед. Его поклон был безупречным — уважительным, но без тени подобострастия.
— Атос, — представился он спокойным, глубоким голосом. — И мы благодарны за ваше вмешательство, сир дель Кантарильяри. Вы предотвратили ненужное кровопролитие. Иногда истинная сила заключается не в том, чтобы нанести удар, а в том, чтобы его предотвратить.
Портос, все еще надутый, буркнул:
— Да уж, два к одному... Не королевская честь.
Арамис, поправляя кружевной манжет, добавил с легкой улыбкой:
— Особенно, когда на стороне «двоих» — вся мощь гвардии Его Высокопреосвященства. Ваше появление было... промыслительным, сир.
Юный гасконец, четвертый мушкетер, весь этот время молча наблюдавший с горящими глазами, наконец выпалил, обращаясь к Антонио:
— Д’Артаньян, сир! Из Гаскони! И вы... вы тот самый капитан, о котором говорят? Тот, что раскрыл заговор герцога де...
Атос мягко, но твердо перебил его:
— Д’Артаньян. Некоторые вещи не требуют публичного обсуждения на улице.

Анри, наблюдавший всю сцену с нескрываемым интересом, наклонился к Антонио и шепнул с усмешкой:
— Ну, познакомился с местными достопримечательностями, мой друг? Кажется, твой талант сводить людей проявляется даже когда ты этого не планируешь.
Не поняв слов Анри о достопримечательностях, Антонио взглянул на четвёрку и его вид расслабился, а на лице появилась улыбка. Он понял, что эти четверо известны и Анри, но возможно заочно.
— Господа, если вы любители вина, я бы советовал вам Тосканское или Кампанийское, сам я люблю ещё из Сицилии, но вот мой друг называет его редкостной кислятиной. Сегодня, и собственно прямо сейчас я впервые за последний месяц освободился от дел моего отряда в Шавиле, и сейчас мы направлялись к моему другу, для того чтобы распить вина и повеселить свою душу добрым разговором, не желаете ли вы присоединится к нам, в этом вакхическом походе? — Он повернулся к де Сатийи? — Ты же не против, Анри а то мы всё вдвоём да вдвоём уничтожаем запасы виноделен, так и подумают, что мы не умеем найти весёлую кампанию, я угощаю.
Анри расцвел, как мак под солнцем. Он широко улыбнулся, раскинув руки в гостеприимном жесте.
— Против? Да я только за! Мои погреба и столовая жаждут такого достойного общества! — Его взгляд скользнул по четверым мушкетерам, оценивая их потенциал как собутыльников и, что немаловажно, как источник бесценных сплетен. — Тем более, что я слышал о подвигах этих господ, но все не было случая познакомиться ближе.
Атос обменялся быстрыми взглядами со своими товарищами. Портос уже кивал с нескрываемым энтузиазмом, Арамис делал вид, что размышляет, но в уголках его губ играла довольная улыбка. Д’Артаньян и вовсе сиял, как шпиль Нотр-Дама на закате.
— Сир де Сатийи, — Атос склонил голову. — Мы будем польщены и с радостью примем ваше гостеприимство. После такой... разминки, хорошее вино и добрый разговор — именно то, что нужно.
— Вот это по-нашему! — рявкнул Портос, уже представляя себе полные столы. — Только, надеюсь, порции у вашего повара не девичьи?
Анри рассмеялся.
— Мой дорогой шевалье, мой повар — гигант из Нормандии. Он считает, что порция меньше окорока — это закуска для канарейки. Полагаю, вы останетесь довольны.
Пока завязывалось это неожиданное знакомство, Пьер и калабрийцы, уловив изменение в атмосфере, расслабились, но продолжали ненавязчиво наблюдать за окрестностями. Сцена, грозившая перерасти в кровавую стычку, превратилась в шумную и веселую процессию, направляющуюся к особняку де Сатийи.
Как и обещал Антонио, дорога не заняла много времени, и довольно скоро вся дружная компания, оказалась в особняке де Сатийи. По пути, чтобы чуть больше познакомиться, Антонио рассказал историю, которую Анри кратко дополнял смешными комментариями, о дне их знакомства, и приключениях в Париже. Наконец, они вошли в дом...
...где царил хаос творчества. На большом столе в центре гостиной лежали развернутые свитки с язвительными эпиграммами, наброски карикатур и черновики памфлетов. В углу стоял недописанный портрет дамы в несколько... вольном стиле. Анри, нимало не смущаясь, сгреб всю эту бумажную вакханалию в охапку и швырнул в сторону камина.
— Не обращайте внимания, господа! — весело провозгласил он. — Это просто побочные продукты вдохновения, которые ждут своего часа, чтобы осветить парижские салоны. Жан-Поль! — крикнул он, и немолодой, невозмутимый слуга появился в дверях как по волшебству. — Убери это и неси лучшее, что есть в погребе! То самое тосканское, что привезли на прошлой неделе. И закусить! Много закусить!
Пока слуха накрывал стол, компания расположилась в удобных креслах. Атос, с присущим ему достоинством, внимательно осматривал обстановку, его взгляд задержался на нескольких явно дорогих и изысканных безделушках. Арамис томно поправлял кружева у запястья, но глаза его живо следили за всеми. Портос с нескрываемым одобрением наблюдал, как слуги вносят тяжелые подносы с мясом и сырами. Д’Артаньян же, все еще пылая от недавнего адреналина и гордый знакомством, не сводил восхищенного взгляда с Антонио.
— Итак, капитан, — начал Атос, когда бокалы были наполнены темно-рубиновым вином. — Вы упомянули, что только что обустроились в Шавиле. Позвольте поинтересоваться, «Легион Сцеволы» — это то самое подразделение, что отличилось под Амьеном? Слухи о вашей выучке и дисциплине дошли даже до нас, королевских мушкетеров.
В этот момент, слуга наливал Антонто в бокал вино, и отвечая новому знакомому, тот кивнул с улыбкой гордости.
— Признаюсь господа мои, когда я принял командование этим отрядом в Пикардии, он был здорово расстроен, ветераны не слишком контактировали с молодыми солдатами, те были предоставлены сами себе. Могу лишь благодарить небеса и звёзды, что со мной был опыт службы в отряде кондотьеров, в родной Италии, да мне попался толковый сержант и капралы. Исходя из соотношения числа молодых к ветеранам, я навязал каждому ветерану по шесть семь новобранцев, для наставничества. И это возымело свой результат, пожалуй привести отряд к общему знаменателю в плане выучки, стало самым сложным делом, учитывая что времени у нас особо не было, мы в битве были в положении силы сдерживания основных сил врага, в критической точке.
Атос внимательно слушал, вращая бокал в руке. Его взгляд выражал неподдельное уважение.
— Соединить опыт и юный пыл в единый кулак за считанные недели... Это искусство, капитан. Искусство, достойное великих полководцев древности. — Он отпил вина, явно оценивая его вкус. — Под Амьеном ваша рота держала левый фланг, не так ли? Там, где испанская кавалерия пыталась проломить нашу оборону. Слухи гласят, что они наткнулись на стену.
Портос, с набитым ртом, громко проглотил и хлопнул себя по бедру:
— Вот это да! Значит, это вы тех гордецов в глянцевых латах в грязь втоптали? Моё почтение, капитан! Я всегда говорил, что против хорошей пехоты вся эта кавалерийская бравада — Никуда не годиться!
Арамис, изящно отщипывая кусочек сыра, добавил с легкой улыбкой:
— Скромность — несомненная добродетель, капитан. Но позвольте заметить, что превратить разношерстную толпу в «стену» — это не просто «навязать наставников». Это требует... особого дара. Дара, который рождает не просто солдат, а последователей.
Д’Артаньян, затаив дыхание, смотрел на Антонио, словно на воплощение всех рыцарских романов, которые он читал в Гаскони.
И хоть их похвала была заслуженной, она несколько смущала Антонио, именно из-за признания его заслуг, это всё странным образом вводило его в лёгкий диссонанс, ведь если он такой заслуженный, отчего ж он на положении простого наёмника у короля, отчего его не возвысят. Впрочем, он кивнул и выпив вина проговорил.
— Это поистине лестно для меня, слышать признание из уст столь достойных господ, однако Анри и о вас упомянул, вы судя по всему не менее известны, — он глянул на де Сатийи, чтобы тот как завсегдатай салонов, просто не позволил им скромно умолчать о себе, к тому же ещё и потому, что о себе Антонио и Анри рассказали уже не мало.
Анри, поймав взгляд, тут же оживился, словно ждал этого момента. Он с упоением актера, выходящего на сцену, жестом представил четверых мушкетеров.
— О, мои дорогие друзья, вы слишком скромны! Позвольте же мне воздать вам должное! — Он встал, подняв бокал. — Перед вами — не просто королевские мушкетеры, а настоящие столпы чести и отчаянной удали, чьи имена у всех на устах!
Он повернулся к Атосу:
— Монсиньор Атос — сама невозмутимость и благородство. Ходят слухи, что он знает секреты половины аристократических домов Парижа, но его честь надежнее самых крепких замков.
Затем его взгляд упал на Портоса:
— Портос — сила, перед которой отступают стены! Гроза трактирных забав и бесстрашный боец, чья верность не знает границ.
— Арамис, — продолжал Анри с игривым прищуром, — наш галантный кавалер, чья шпага остра, а ум — еще острее. Говорят, он на пути в духовное звание, но пока что его миссия — защищать короля и радовать дам.
И наконец, он обернулся к юному гасконцу:
— А это пылкий д’Артаньян, чья храбрость уже успела стать притчей во языцех! Он прибыл из Гаскони с тремя су, конем и несгибаемой волей, и уже вписал свое имя в историю мушкетеров!
Анри выдохнул и с торжествующим видом отпил вина.
— Вот такая компания, мой дорогой Антонио! Не каждый день выпадает честь разделить стол с такими людьми!
Осмотрев достойно представленных мушкетёров короля, Антонио уже глядел на них иначе с чувством полного признания и уважения на равных.
— Высокая честь господа, судьба не зря свела нас этим днём, вы не только прославленные рыцари Его Величества, но для меня и следовательно соратники на службе государя и Франции, — он даже встал от порыва чувств, — выпьем же за боевое товарищество и дружбу!
Все мушкетеры, как по команде, поднялись. Даже Атос, обычно сдержанный, встал с выражением глубокой признательности на лице. В его глазах читалось уважение не к титулу или положению, а к солдату, познавшему тяготы командования и цену братства.
— За товарищество! — прогремел Атос, и его бас присоединился к голосам товарищей.
— За дружбу! — подхватил Портос, поднимая свой огромный бокал так, что вино чуть не расплескалось.
— За тех, кто стоит плечом к плечу! — добавил Арамис, и в его глазах, обычно скрывавших иронию, вспыхнул искренний огонек.
— За Францию и Короля! — выкрикнул Д’Артаньян, пылая от восторга.
Бокалы звонко стукнулись. В этом жесте, в этом мгновении, исчезли все формальности. Изгнанник-итальянец, капитан королевского легиона, и четверка прославленных мушкетеров ощутили себя частью одного целого — братства тех, кто служит не за страх, а за совесть, и для кого честь и долг — не пустые слова.
Анри, наблюдая за этой сценой, удовлетворенно улыбнулся. Он понимал, что стал свидетелем рождения нового, могущественного союза.
Так они за бутылками с вином, которые по своему обещанию Антонио добавил к схронам Анри, послав за итальянским одного из калабрийцев, радовались и находили отдохновение, обмениваясь историями своих небывалых приключений, и авантюр. И Антонио и не знал, что в своём кабинете первый министр кардинал и граф Ришелье уделил крупицу своего внимания размышлениям о появлении такой фигуры как Антонио, в услужении короля. На данный момент, он лучше всех при дворе понимал, возможности этой чёрной птицы из южных земель, хотя его философия звенящая экстравагантностью и оставалась для кардинала загадкой. Но уж пускать дело на самотёк было не в его правилах, и памятуя о своих словах королю, о этом молодом человеке (о сложности контролировать идеи, которые вели ди Скеволлу) он всё же искал вариант, как одним махом успокоить короля развивавшегося между желанием наградить капитана и нежеланием спровоцировать недовольство пэров Франции; в тоже время как его привязать к короне, к государству сделав уязвимее для двора, для него для правительства которое он сам олицетворял. Сегодняшний случай у таверны, собственно и натолкнул кардинала вспомнить об этой фигуре и уже что-то предпринять. Идея пришла, Антонио был нетривиальным исполнителем и обладал красноречием, он мог бы быть задействован в дипломатических целях, но не просто. У кардинала в конклаве были свои люди, древний римский княжеский дом Альтери переживающий не лучшие свои времена, и у них была девочка, наследница рода. Да ей было то ли шестнадцать то ли семнадцать лет, и по слухам она была не из хитрых и многоумных дам мягко говоря и слыла пугливой, но судя по слухам, благодаря выдающимся внешним данным, её старшая родня уже искала достойного кандидата на роль принца-консорта при ней, кто бы согласился чтобы дети в первенстве получили имя рода Альтери с титулом. На такое из высокородных домов, вроде Орсини охотчиков не было. Но вот капитан короля Франции, синьор дель Кантарильяри и синьор ди Скеволла, подходил, а главное девочка была иностранка, что позволяло обойтись без противодействия французской высшей аристократии. Конечно тогда, король будет выступать как благодетель от лица жениха, и несомненно можно будет даровать им графство с титулом (чтобы не унизить чести принцессы крови) но и это сыграет на руку. Новый аристократический род, встал бы в череду тех кого кардинал уже возвёл в столь высокие степени, реформируяя аристократический пласт Франции. Это была хитрая многоходовка, и чтобы лучше понять реакцию бомонда, он решил начать распускать слухи в свете, о предположительном подобном браке, дескать сам король тайно (по секрету всему свету) размышляет над этим делом, и даже сама королева-мать Мария Медичи, такое одобряет. Слухи начали распространяться ровно в тот день, пока ди Скеволла, ни сном ни духом, весело пировал с Анри и четвёркой королевских мушкетёров, которых сегодня он избавил, своей речью перед лейтенантом гвардии кардинала, от необходимости вступить в схватку. Антонио был невероятно рад, расширению своего круга друзей, столь достойными господами. В Арамисе он увидел ещё одного совершенно уникального советника по делам салонов, Атос был таким, что сама дружба с ним делала честь, Партос был просто невероятно обворожительным в своей отваге и независимости от мнения со стороны, а молодой Д'Артаньян он в глазах Антонио пылал той же верой в короля и королевство, какую испытывал сам Антонио, правда не-осознанно, по юношески. Тут и юмор Анри ложился великолепным фоном. Когда же на дворе, сгустилась ночь, мушкетёры короля засобирались восвояси, и вызвались проводить капитана по ночным улицам, в виду того что Антонио перебрал чуть больше, чем все остальные, после полуторамесячного воздержания в делах обустройства нового лагеря в Шавиле (аккурат между Парижем и Версалем). Настало время прощаться, но Антонио едва собравшись, пытается проговорить.
— Анри, мой французский сейчас ужасен...ох, Атос, Партос, Арамис, мой юный Д'Артаньян, я готов с вами в любую гущу врагов! Ох, только бы земля перестала крутиться под ногами...— он был здорово пьян — чёрт целый месяц ни капли, простите меня друзья.
Анри, смеясь, подхватил друга под руку, пока мушкетеры строили потешные версии предстоящего пути.
— Не волнуйся, капитан! — весело крикнул Портос, беря на себя роль главного телохранителя. — Мы доставим тебя в Шавиль целым и невредимым! Если, конечно, ты не примешь Атоса за испанского шпиона и не решишься с ним скрестить шпаги!
Арамис, поправляя плащ, добавил с улыбкой:
— Это будет достойным завершением нашего вечера — сопроводить героя Амьена через ночной Париж. Считайте это ответной услугой за ваше своевременное появление сегодня.
Атос, уже сидя в седле, кивнул Анри:
— Мы позаботимся о нем, де Сатийи. Благодарю за гостеприимство и... познавательную беседу.
Д’Артаньян, сияя от гордости, уже держал поводья коня Антонио, готовый возглавить процессию.
Тем временем в Пале-Рояль, в покоях королевы-матери Марии Медичи, эта новость была встречена иначе. Герцогиня де Шеврёз, её доверенная фрейлина, шепотом передала свежий слух, пущенный людьми Ришелье.
«Альтери... — задумчиво протянула Мария Медичи, её лицо озарилось хитрой улыбкой. — Этот старый лис. Он хочет привязать свою дикую птицу к итальянскому гнезду, чтобы та пела только его песни. Но почему бы этому гнезду не стать моим?»
Она подошла к окну, глядя на ночной Париж. План Ришелье был хорош, но у неё был свой. Луиза-Катерина Альтери... юная, впечатлительная, без сильной воли. Идеальная кандидатура. Через неё можно было бы не только ослабить влияние Ришелье на этого опасного, но полезного капитана, но и создать в самом сердце Франции новый, лояльный лично ей аристократический клан.
«Маркиза, — прошептала она, — звучит куда лучше простого графа, не правда ли? Это придаст веса и самой девочке, и её мужу. А его амбиции... их можно направить в нужное русло. Русло, выгодное мне».
Она повернулась к герцогине, и в её глазах зажегся знакомый Шеврёз огонь интриги.
«Отправь письмо моему кузену во Флоренцию. Пусть он нанесет визит князю Альтери и намекнет, что королева-мать Франции с интересом смотрит на его дочь и видит для неё... более блестящее будущее, чем то, что может предложить кардинал. Будущее маркизы».
Бедный капитан даже не представлял, какие бури разворачивались над его головой в ту ночь, но он всё больше проникался глубоким почтением к своим новым друзьям. Холодный воздух начала марта повлиял на него отрезвляюще, и Антонио выпрямился в седле, взявшись за голову и сказав.
— Чёрт, кажется я перебрал сегодня. Такое со мной редкость, но небеса и звёзды, клянусь господа я не забуду вашей помощи, и окажу вам любую услугу в любое время дня и ночи, по первому зову — В этот раз, в его словах уже был не хмель, но искреннее чувство, слова исходящие от сердца. А тем временем, они постепенно покидали опустевшие улочки Парижа, двигаясь по дороге в сторону Версаля, не доезжая до которого располагалось местечко Шавиль, и форт легио ди Скеволла.
Атос, ехавший рядом, кивнул с редкой для него теплотой.
— Такие обязательства между джентльменами не требуют клятв, капитан, — сказал он спокойно. — Сегодня вы нас выручили, мы проводили вас. Так и рождается товарищество.
— Именно! — подхватил Портос. — В следующий раз, когда нам понадобится разогнать целый полк гвардейцев, мы знаем, к кому обратиться!
Арамис тихо рассмеялся:
— Не слушай его, Антонио. Но твое слово для нас так же ценно, как и наше для тебя. Запомни это.
Д’Артаньян, все еще пылая от восторга, воскликнул:
— И мы тоже! Всегда, капитан!
Когда огни форта «Легиона» показались впереди, мушкетеры остановились.
— Дальше ты справишься сам, — сказал Атос, пожимая руку Антонио. — Спокойной ночи, капитан. И да хранят вас ваши звезды.
Они развернули лошадей и тронулись обратно в Париж, оставив Антонио на пороге его крепости — не подозревающего, что коварные сети придворных интриг уже начали смыкаться над ним, и что его верность вскоре будет подвергнута испытанию, сравниться с которым не сможет ни одна битва.
Часовые встретили мушкетёров, с их командиром (тени и Пьер уже расстворились, убедившись, что с капитаном всё в порядке). Ему помогли слезть с коня, и бережно отвели в комнату старшего офицера, которая стала домом для Антонио. А на утро, он проснулся с тяжёлой головой, и первое что сделал осушил целый графин с водой в один пресест, а после направился к окну и открыв его отломил сосулю с крыши, и приложил её к голове. Весенняя капель звенела как перезвон, где-то позади вошёл в комнату его бывший дворецкий, а ныне интендант при нём, Лоренцо, Витторио также был при господине и уже готовил для него завтрак, разве что Томаззо теперь редко услаждал слух капитана. Обернувшись, Антонио прошёл и сел за стол.
— Чёрт побери, я совсем забыл поговорить с Анри о покупке недвижимости. — Он взял лист бумаги, и написал письмо:
"Дорогой друг!
Бесконечно я благодарен тебе за гостеприимный приём, что ты устроил мне и нашим с тобой новым друзьям! Чувствую себя, сносно. Но совсем забыл о том, что хотел переговорить с тобой о деле покупки недвижимости в Париже. Я хотел испросить твоего совета, как человека знающего город намного лучше меня, а заодно расспросить о последних слухах, по-подробнее, да так и не смог этого сделать. Прошу, назначь время когда сможешь встретиться со мной и где, дабы обсудить эти вопросы.
Твой преданный друг и брат, Антонио". Свернув письмо, он подал его интенданту.
— Лоренцо, передай Жану, пусть отправит письмо курьером к де Сатийи.