Альтернативная Земля XVII век вселенная Скеволла

[Sven]

Акт второй, Заговор против заговоров

Лоренцо принял письмо с привычной почтительностью, но в его глазах мелькнула тень беспокойства.
— Слушаюсь, синьор. Жан уже ждет ваших распоряжений у конюшни. — Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая свои слова. — Пока вы отдыхали, из города прибыл гонец. Не официальный, а... от наших людей. Говорят, по Парижу ползут странные слухи. Касающиеся лично вас.
Он аккуратно положил письмо на серебряный поднос.
— Что-то о возможном браке. С итальянской принцессой из дома Альтери. Пока только шепотки в салонах, но источник, кажется, весьма влиятельный. Говорят, будто сам кардинал... или, возможно, королева-мать... благосклонно взирают на эту возможность.
Лоренцо выдержал паузу, позволяя капитану осмыслить услышанное.
— Быть может, стоит ускорить покупку дома в Париже, синьор? Иметь собственную, независимую резиденцию в городе сейчас может оказаться... стратегически мудрым решением.
Взглянув на своего дворецкого как на сумасшедшего, Антонио весело засмеялся.
— Мой дорогой Лоренцо, слухи салонов это слухи я ни о чём таком не договаривался, тем более ты не находишь что мой титул не совсем подходит Альтери. Не знаю как ты, а я в Неаполе хорошо слышал об этой древней фамилии принцев. Поверь это какие-то фантазии, придуманные наверное какой-нибудь дамой в стиле романтических пьес. — Смахнув слезу вызванную искренним смехом, он сказал.
— Ступай. И передай Витторио, я готов к подаче завтрака. Мне нужно хорошенько подкрепиться, и прогнать всякий винный дух. Ступай.
Лоренцо почтительно склонил голову, но выражение его лица оставалось непроницаемо-серьезным.
— Как будет угодно, синьор, — произнес он ровным тоном. — Возможно, вы и правы, и это лишь плод чьего-то праздного воображения. — Он повернулся к выходу, но на пороге задержался. — Однако даже самые нелепые слухи, рожденные в салонах, иногда... предвосхищают решения, принимаемые в кабинетах сильных мира сего. Витторио подаст завтрак через пятнадцать минут.
С этими словами дворецкий вышел, оставив Антонио наедине с его мыслями и веселым настроением, которое, впрочем, начало понемногу омрачаться легкой тенью сомнения. Слишком уж осведомленным и трезвым обычно был Лоренцо, чтобы придавать значение пустым сплетням.
Впрочем, подумал про себя Антонио "если в этом и есть нечто большее, чем фантазии пусть даже фантазии очень влиятельных герцогов и придворных, то моё письмо станет тригером для моего человека в салонах, моего дорогого Анри..." внезапно он понял, что если такие слухи ходят, то их может услышать и Шарлотта, и он тут же решил написать следующее письмо.
"Пугающе глупые и нелепые слухи, дошли до меня этим утром. Что бы не услышала сияющая Аврора, об окольцовывании Люцифера, пусть знает что это чья-то дурная шутка или фантазия, ибо Люцифер неразлучен с его Зарёй, кое предвещает его восхождение..." такой шифр, на уровне мифологии, стал уже нормой для его посланий возлюбленной, и тут уже он сам сложив письмо выбежал наружу, где встретил в коридоре Жана, берущего письмо от Лоренцо.
— Жан, и вот это передай моей dame de coeur, со всей необходимой осторожностью, можно через Пьера как в прошлые разы. Да по скорее, очень прошу — Его умоляющий взгляд, говорил сам за себя, а после он нервно посмотрел на Лоренцо, и спросил.
— Давай ещё раз, кто что тебе передал, из чьих людей?
Жан, ловко поймав второе письмо, кивнул с пониманием.
— Пьер уже в городе, синьор. Оба письма будут доставлены в течение часа. Будьте спокойны. — Он быстро скрылся в направлении конюшни.
Лоренцо, тем временем, вернулся в комнату. Его лицо было бесстрастным, но глаза внимательно изучали хозяина.
— Информация пришла от Бертрама, синьор. Его люди, обслуживающие поставки для нескольких знатных домов, услышали это в доме герцогини де Лонгвиль. Слух упоминал не просто «благосклонность», а активное участие кардинала Ришелье в переговорах с домом Альтери. И... — Лоренцо сделал едва заметную паузу, — ...нашу королеву-мать, Марию Медичи. Говорят, она видит в этом союзе «великое будущее для Франции и Италии». Бертрам счел это не просто сплетней, а пробным шаром, запущенным с самого верха.
В своей комнате, слушая интенданта Антонио сел в кресло. Сейчас всей душой он был как на иголках, его глаза искали хоть какое-то оправдание тому, что он слышал а дух волновался. Он приложил руку к подбородку, и проговорил.
— Что за нелепость, какой-то вздор. — Лоренцо мог видеть, как сильно встревожила его эта ситуация.
— Так, пусть к завтраку подадут успокоительный отвар. Я должен в этом разобраться, это не явный враг. Кто-то начал сеять слухи обо мне, но меня поражает столь невероятная нелепица. Они бы ещё распространяли слух, будто бы я замышляю захватить корону.
Лоренцо молча кивнул и вышел, чтобы отдать распоряжение Витторио. Вернувшись, он застал Антонио все в той же задумчивой позе.
— Нелепица, синьор? — тихо произнес дворецкий. — Возможно. Но подумайте: вы — восходящая звезда, фаворит Короля, человек с армией и, как поговаривают, с немалой теневой властью. Для кого-то вы — инструмент. А самый надежный способ обездвижить инструмент — это вложить его в чужие руки. Брак с иностранной принцессой... что это, как не идеальный способ привязать вас к дому, обязать интересами другой семьи, поставить под контроль? — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — А если за этим стоят *оба* — Кардинал *и* Королева-мать... то это уже не слух. Это — политика. И игра идет большая.
Обхватив свою голову руками, Антонио опустил лицо. Всё больше приходило осознание, в виду непробиваемой логики интенданта, как будто это были не просто слухи, но ведь что тогда. Больше всего на свете его сейчас тревожило, что если за этим стоят такие люди, то к ним примкнёт и мнение самого короля, и это будет тотальной катастрофой, он не сможет противостоять воле государя. Как же это может отразиться на их чувствах с де Лаваль, её образ не проходил из его головы. После чего он покачал головой.
— Нет, возможно это всё-таки слухи. Остановлюсь пока на этом, — он глубоко вдохнул и выдохнул — я попробую их проверить, но сначала хочу поговорить с Анри. Проклятье. Это не герцог де Вандом, тут я не понимаю кто враг, я не знаю что делать в таком случае. — Он поднял глаза-бездны на своего слугу, а потом отвёл взгляд. — Поесть, мне надо поесть. — Он перешёл и сел за стол, готовясь принять завтрак.
Лоренцо молча наблюдал, как капитан пытается взять себя в руки. Он подошел к столу и поправил уже идеально стоящий нож.
— Вы правы, синьор. Прежде чем действовать — нужна достоверная информация. А голод — плохой советчик. — Его голос был спокоен и почти отечен. — Враг, если он есть, невидим. Его оружие — не шпаги, а шепот и инсинуации. Против этого нет приема, кроме хладнокровия и точного знания замыслов противника. Ваш друг, сир де Сатийи, — лучший источник в этом случае.
В дверях появился Витторио с подносом, от которого тянуло ароматным паром. Лоренцо принял его и лично расставил блюда перед Антонио.
— А пока... вкусите даров земли и труда рук человеческих. Это укрепит не только тело, но и дух. После завтрака мир уже не будет казаться таким мрачным.
И Антонио последовал совету своего интенданта-дворецкого, этот мужчина был много старше его и весьма и весьма мудр. Насытившись, он и впрямь стал ощущать себя увереннее, к тому же - подумал он Шарлотта не из тех глупышек, кто поверит досужим слухам, и не поверит ему, он помнил об их метафизической, глубинной связи, которая была свыше всяческих обыкновенных романов. Она была его соавтором жизни, его личной истории, а не простой дамой сердца, которую можно было бы так легко променять на другую. С этой мыслью, он оделся в свой тёмно-синий сюртук, перевязь, белые перчатки, шляпа штаны, ботфорты и выступил на плац. Завидев сержанта, он крикнул.
— Лефевр! Найди бригадира нашего, я хочу вместе с кавалеристами, отработать элементы строевой конной езды. — Сложив руки на поясе, он стал оглядывать как тренировались и что делали его пехотинцы.
Сержант Лефевр, застывший по стойке «смирно», резко кивнул.
— Так точно, капитан! Бригадир Лакур как раз проводит учения у восточной стены. Кавалерия будет рада видеть своего командира в седле!

Через несколько минут к плацу подъехал бригадир Лакур, коренастый ветеран с усами щеточкой. Он лихо отсалютовал.
— Капитан! Мои ребята готовы показать, как мы отрабатываем атаку в сомкнутом строю. Будем рады вашим указаниям!
Свист команды, и два десятка всадников выстроились в безупречную линию. Солнце играло на клинках шпаг. Для любого постороннего наблюдателя это была бы картина идеальной военной машины — капитан, слившийся со своим легионом в едином порыве.
Но сам Антонио, отдавая команды и чувствуя привычную дрожь земли под копытами коня, ловил себя на том, что его взгляд раз за разом непроизвольно устремляется к дороге, ведущей в Париж. Он ждал не приказов из Версаля и не донесений Пьера. Он ждал весточки от Анри — того самого «шепота», который мог оказаться куда опаснее, чем любая испанская атака.
А пока он ждал, и ждал очень напряжённо, он перенимал команды, и в конце тренировке дал общую команду по кавалькаде.
— Разойтись, благодарю господа за отличную тренировку, отобедайте, а после поручаю вам отработать слаженную работу. Сцепка орудий и телеги, быстрая расцепка и разворот, производство орудия к готовности стрелять, возьмите с собой наших канониров, и после снова сборка и проезд, и так десять раз. Чтобы каждый знал своё дело, и мог заменить другого. Ступайте.
После этого, он развернулся и промчался на конец, к главным воротам, а там поднялся по ступенькам башенки дозорного. Салютуя солдату, коий стоял тут на карауле капитан вгляделся в сторону Парижа. Его сердце колотилось как топот копыт.
Солнце уже клонилось к западу, окрашивая дорогу в Париж в золотистые тона, когда вдали показалась одинокая фигура всадника. Это был не курьер и не военный — элегантный камзол и непринужденная посадка выдали в нем Анри де Сатийи еще до того, как можно было разглядеть лицо.
Он подъехал к воротам без лишней спешки, но без обычной своей небрежности. Завидев Антонио на башенке, он поднял руку в приветственном жесте, но улыбка на его лице была напряженной, без привычного блеска в глазах.
— Капитан! — крикнул он, еще не слезая с коня. — Получил твое письмо. И, должен сказать, твоя просьба о встрече оказалась пророческой. Нам действительно есть о чем поговорить. Причем срочно.
Его взгляд скользнул по стенам форта, словно проверяя, нет ли лишних ушей, и вернулся к Антонио.
— Слухи, о которых ты, видимо, уже слышал... они не просто циркулируют. Они набирают силу. И, боюсь, их источник гораздо серьезнее, чем мы могли предположить.
Он был рад увидеть друга, и эта радость вызвала у него улыбку, впервые с момента получения информации о слухах, но его слова снова опустили его с небес на землю, и улыбка сошла с лица мужчины. Молча он кивнул солдатам, те немедля пропустили посетителя капитана, и спустившись к нему, Антонио сказал.
— Идём в мой кабинет — в его голосе звенело царящее напряжение.
Анри, не говоря ни слова, спешился и последовал за другом. Его обычная живость куда-то испарилась, уступив место сосредоточенной серьезности.
Они прошли в кабинет, и едва дверь закрылась, Анри, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло.
— Ты даже не представляешь, — начал он без предисловий, откинувшись на спинку, — насколько искусно и целенаправленно это делается. Это не просто болтовня. Вчера вечером, после нашего... возлияния, я заглянул в салон де Рамбуйе. И там уже обсуждали твой будущий брак с принцессой Альтери как нечто почти решенное. Причем, что самое интересное, — он leaned forward, понизив голос, — версии противоречат друг другу. Одни утверждают, что инициатива исходит от Кардинала, желающего привязать тебя к Франции через выгодный союз. Другие шепчут, что сама Королева-мать видит в тебе идеального супруга для своей юной родственницы и протеже.
Он выдержал паузу, глядя Антонио прямо в глаза.
— Это не слух, друг мой. Это — залп. Причем с двух разных сторон. И я очень сомневаюсь, что они стреляют без цели.
Он сидел не за своим рабочим столом, а на стуле у окна, и смотрел через него в даль, туда где располагался Париж. Когда друг закончил свою речь, Антонио взглянул в его глаза, он был обескуражен, и это ещё мягко сказано. Только что, его лучший друг великий маэстро слухов и салонных рассуждений, подтвердил то что утром сказал Лоренцо.
— Всё это звучит, как зловещий рок. Ведь, чёрт побери Анри поправь меня если я не прав, ибо сейчас чувства вытесняют мой разум. Если инициатива действительно исходит от Его Высокопреосвященства, или тем более от королевы-матери, то у меня не будет выхода в конце-концов, этого пожелает сам король. Наш государь может приказать мне это, и это будет выглядеть для всех как награда, та самая которую я вроде бы и недополучил после раскрытия заговора герцога де Вандома.
Он снова взглянул в сторону Парижа, визуализируя себе лицо Шарлотты.
— Это будет... я не знаю, что мне делать. Ведь моя Аврора не из глупых, она... — у него защемило в сердце. Он сходил с ума, от волнения.
Анри встал и подошел к окну, встав рядом с другом. Его взгляд тоже был устремлен в сторону Парижа, но выражение лица оставалось сосредоточенным и аналитическим.
— Король может приказать, это верно, — тихо сказал он. — Но даже у королей есть слабости. А слабость нашего Людовика — это его нерешительность и страх перед публичным скандалом. — Он повернулся к Антонио. — Если бы они были уверены в твоей покорности, эти слухи не циркулировали бы с такой силой. Их запустили, чтобы *проверить* реакцию. Твою. И... других заинтересованных сторон.
Он положил руку Антонио на плечо.
— Твоя Аврора... она не глупа. Она поймет. Но понимание не убережет ее сердце от боли, если ты сам не найдешь способа противостоять этому. Ты не пешка, Антонио. Ты — капитан королевского легиона, человек, который раскрыл заговор принца крови. Ты заставил считаться с собой Кардинала и Короля. Не позволяй им решать твою судьбу так, как будто ты всего лишь очередной дворянин в их игре.
В его глазах вспыхнул знакомый огонек.
— Слухи — это оружие. Но им можно противостоять другими слухами. Или... действиями. Пока это всего лишь шепот в салонах, а не указ с королевской печатью, у нас есть время и пространство для маневра. Вопрос в том, готов ли ты бороться за свое счастье так же яростно, как сражаешься за Францию?
Выслушав слова Анри, Антонио впервые будто бы смог остановить бесконечный поток треволнений, в него вновь вселилась решимость, ибо слова друга были точны как никогда. Он строго посмотрел на свой письменный стол.
— Сейчас, мне катастрофически не хватает информации. Ты же понимаешь, сама новость выглядит как какая-то фантазия из пьес, будто какая-нибудь глупенькая маркиза решила побаловаться со своими фантазиями. Я ожидал чего-то подобного после той аудиенции у государя, но не на столько же фантасмагорично! И ещё мне нужно встретиться с Шарлоттой. Я хочу чтобы она поняла, я тут не причастен, у меня и мысли бы не возникло обращаться к... там говорят о семействе Альтери. Анри я знаю этот дом, во дворце в Неаполе, среди придворных часть их рода, но главная ветвь рода, принцы проживают в Риме. Это очень могущественнейшие люди, из их гнезда вылетел уже не один кардинал. Они влияют на всю политику Римской церкви, конечно не в одиночку, и не на уровне Медичи, но их влияние высоко в Италии. Ты знаешь мои методы, они не слишком свойственны местным интриганам при титулах, в Италии всё иначе, неважно кто бы ни пришёл к власти, король Франции, немецкий кайзер или Мадридский двор, в Италии всегда сильнее подковёрная борьба, от высших слоёв до самого низа. Это здесь крестьяне просто служат своим господам, а на Сицилии, в Калабрии, в моей родной Кампании, они зачастую формируют такие теневые иерархии, для которых моя теневая империя Двора Чудес, лишь локальный случай. Отчасти именно в этом исторически была сила Медичи, которые так завязали на себя французский трон. Я лишь крупица этого мира, но сейчас, сейчас я ощущаю как он надвигается на меня вновь. Как тогда, когда меня отправили в изгнание как компромисс, чтобы не поднимать скандал с делом о ересях.
Анри слушал, не перебивая, и по мере рассказа его лицо становилось все более озабоченным. Он свистнул сквозь зубы, когда Антонио закончил.

— Черт возьми... — прошептал он. — Значит, это даже серьезнее, чем я думал. Это не просто брак по расчету. Это... попытка встроить тебя в самую сердцевину итальянской паутины. — Он нервно прошелся по кабинету. — Кардинал или Королева-мать... они видят в тебе не просто офицера. Они видят *ключ*. Ключ к влиянию в Италии, к связям, о которых мы здесь, во Франции, даже не подозреваем.
Он резко остановился перед Антонио.
— Твоя правда. Тебе нужна информация. И она должна быть из самого источника. Из Рима. — Его взгляд стал острым, стратегическим. — У тебя же есть люди в Италии? Те самые «брави», о которых ты упоминал? Они могут что-то выяснить? Узнать, действительно ли Альтери ведут переговоры, и с кем именно? Потому что если за этим стоит только Ришелье — это одна игра. А если Мария Медичи действует в тайне от него, через своих флорентийских родственников... — Он не договорил, но смысл был ясен: это уже была бы не игра, а война при дворе, и Антонио оказывался в самом ее центре.
— Что до Шарлотты... — Анри вздохнул. — Да, тебе нужно с ней увидеться. И чем скорее, тем лучше. Но будь осторожен. За тобой, возможно, уже установлена слежка. Оба лагеря будут следить за твоей реакцией.
Тяжело вздохнув, Антонио пожал руку другу встав со стула и пройдясь немного сказал.
— Я уже написал ей письмо, теперь я надеюсь она не станет избегать моего общества. Прошу тебя Анри, если вдруг ты сможешь увидеть её где-нибудь в салонах, может быть ты сможешь как-то... — его вдруг осенило.
— Впрочем, ведь я не привязан к этому форту, к тому же я хотел купить дом в Париже, может отправимся в город, посмотрим дома, вечером посетим салон, а ночь я заночую у тебя и утром продолжим подыскивать мне какой-нибудь особнячок. Как считаешь, может быть мы сможем увидеться с ней в салоне, и объясниться в стороне от других?
Анри схватился за эту идею с видимым облегчением. План действий — это то, что сейчас было нужно больше всего.
— Блестяще! — воскликнул он, и его обычная энергия вернулась к нему. — Это идеальный предлог. Мы будем выглядеть как просто два друга, озабоченных обустройством жилья. Никакой тревоги, никакой поспешности. — Он хитро улыбнулся. — А что до салонов... вечером маркиза де Рамбуйе как раз принимает гостей. И я почти уверен, что наша общая знакомая там будет. Она не из тех, кто прячется от бурь. Скорее, наоборот.
Он подошел к столу и взял со стола перо, как бы уже составляя план в уме.
— Мы приедем, будем непринужденны, будем обсуждать достоинства парижской недвижимости. А в нужный момент... ты сможешь отвести ее в зимний сад или на балкон. Обстановка сама поможет вам. И да, ночуй у меня. Это развеет любые подозрения, что ты скрываешься или паникуешь.
Анри посмотрел на Антонио, и в его глазах читалась твердая поддержка.
— Действуем? Покажем этим куклам в Версале, что с тобой нельзя играть в односторонние игры?
Неуверенно улыбнувшись, Антонио кивнул.
— Действуем. — В его сердце, только теперь когда трезвость мысли наконец-то одолела всяческие треволнения, благодаря выработке целостного и весьма не дурного плана действий, откуда-то издали сознания начала приходить поражающая его мысль о том, что быть может не так-то и плохо было бы жениться с такими данными. Получив титул он мог бы иметь больше влияния при дворе, и быть может стать даже полноценным придворным, к тому же мир Парижа не подразумевал обязательную верность супругам. Но как такое можно было бы объяснить Шарлотте, как дать ей понять, что никакая супруга не сможет затмить её. Надо было с ней поговорить.
— Едем не медля, возьму с собой Жана. Лоренцо! — Он подозвал интенданта. — Я отбываю в Париж, по частным делам с монсиньором де Сатийи, заночую у него быть может на пару ночей. Передай сержанту Лефевру, чтобы он придерживался расписания, в моё отсутствие. И пусть Жан подготовит мой экипаж. Пусть это действительно будет спокойный рейд в поисках выгодной покупки, без каких-либо поспешностей в седле.
Лоренцо, появившийся в дверях как по волшебству, выслушал приказ с обычной невозмутимостью, но в его глазах мелькнуло одобрение.
— Так точно, синьор. Распоряжения будут переданы. Жан подготовит лучшую карету — ту, что с гербом. Для визитов к маклерам и в светские салоны это будет уместнее, чем военный экипаж. — Он кивнул Анри. — Монсиньор де Сатийи, ваш багаж также будет доставлен в ваш особняк.
Через полчаса у ворот форта стояла нарядная, но не вычурная карета с гербом дель Кантарильяри. Жан, переодетый в ливрею, уже сидел на козлах, стараясь придать своему суровому лицу как можно более «гражданское» выражение.
Анри, уже сидя в карете, с удовлетворением наблюдал за приготовлениями.
— Идеально, — проворчал он. — Никакой спешки, все по плану. Смотришься как состоятельный дворянин, озабоченный обустройством своего быта. Никто и не подумает, что мы едем на передовую придворной войны.
Карета тронулась, оставляя за спиной укрепления Шавиля. Антонио смотрел в окно, мысленно репетируя предстоящий разговор с Шарлоттой и гадая, какие еще сюрпризы приготовила для него парижская ночь.
Они проехали довольно долго и молча, и в душе ди Скеволлы шла тяжёлая борьба требующая разрешения, открывающиеся перспективы, смешивались со страхом потерять свою возлюбленную. Улицы Парижа этим вечером, были ещё оживлены он не спешил засыпать так рано, но в карете царило молчание, пока Антонио не прервал его вопросом.
— А эти слухи, там что-то говорили о невесте? Кто она? Какая она? Что она за птица? Насколько опасна? — Он с надеждой посмотрел на де Сатийи.
Анри встретил его взгляд с пониманием. Он знал, что этот вопрос неизбежно возникнет.
— Говорят, ее зовут Луиза-Катерина, — начал он, тщательно подбирая слова. — Ей шестнадцать, не больше. И да, птица... — он усмехнулся, но без веселья, — ...если верить слухам, птица она скорее клеточная. Не блещет умом, говорят, робка и впечатлительна. Воспитана в строгости, под присмотром старших родственниц. О политике или интригах, судя по всему, не имеет ни малейшего понятия.
Он посмотрел на Антонио, стараясь донести до него главное.
— Опасна она не сама по себе, друг мой. Опасна ее фамилия, ее связи и те, кто держит ниточки ее марионетки. Она — идеальная пешка. Красивая, юная, с безупречной родословной и... пустой головой. Такими легко управлять. И именно это делает ее идеальной женой в глазах тех, кто хочет управлять *тобой*.
Кивнув с пониманием, Антонио прикрыл рот. Пазл который развернулся за его спиной, постепенно начал складываться в его голове.
— Полагаю и Шарлотта уже знает об этом, о том что представляет из себя эта девушка. Кажется она такой же заложник. — Он с печалью представил, как встречает подобное юное создание, далеко в Риме. — Это действительно похоже на кардинала. Но что задумала королева-мать... ты понимаешь, её фамилия. Я мало чего страшусь в этой жизни, да практически ничего, но Медичи. Быть может это просто потому, что я итальянец, но у меня кровь стынет в жилах от одного упоминания этой фамилии, в разрезе того, что человек с такой фамилией заинтересовался моей судьбой.
Анри смотрел на него с нескрываемым сочувствием. Он понимал, что для итальянца имя Медичи значило нечто иное, нежели для француза — не просто знатный род, а саму суть власти, переплетенной с искусством, ядами и безжалостной политикой.
— Мария Медичи... — тихо произнес Анри, — ...давно потеряла реальную власть, но не забыла ее вкус. Она ненавидит Ришелье за то, что он оттеснил ее от трона. И она видит в тебе не просто инструмент. Ты — ее шанс. Шанс создать собственную фракцию, опереться на человека с армией, с теневыми ресурсами и, что, возможно, важнее всего, с безграничной преданностью Королю, но *не* Ришелье.
Он наклонился ближе, и его шепот стал едва слышным.
— Она не просто хочет женить тебя. Она хочет *приобрести* тебя. Сделать тебя своим. И если Ришелье хочет привязать тебя к Италии, то Медичи, я подозреваю, хочет привязать Италию — через тебя — к *себе*. Это игра ва-банк, Антонио. И твоя юная невеста, и ты сам — лишь фигуры на этой доске.
Уже останавливаясь у пункта назначения, Антонио ответил другу.
— Следующим шагом, мне нужна аудиенция у Её Величества Королевы-Матери, — он серьёзно посмотрел на друга, и наступила тишина когда их карета остановилась, — ты прав, это мой страх, но чтобы его перебороть я должен взглянуть ему в лицо, быть может на аудиенции меня поддержат наши новые друзья, они оказались теми ещё скромниками со своими рыцарскими прозвищами, среди них шевелье д’Эрбле, граф де Ла Фер и барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон, и с ними молодой шевалье д’Артанья́н.
Анри широко улыбнулся, и в его глазах вспыхнул азарт.
— Вот это по-нашему! — воскликнул он, хлопнув друга по плечу. — Идти прямо в логово львицы! Это смело, отчаянно и... чертовски умно. Кто бы ни был истинным инициатором этой затеи, визит к Марии Медичи поставит всех в тупик и заставит карты на стол положить.
Карета остановилась у особняка де Сатийи. Анри вышел первым, оглядывая улицу с деланной небрежностью.
— Что до нашей четверки... — он обернулся к Антонио, понизив голос, — ...ты прав, они не те, за кого себя выдают. Атос — это, без сомнения, граф де Ла Фер, хоть он это имя и похоронил. Арамис — шевалье д'Эрбле, чьи связи с иезуитами глубже, чем он признается. А Портос... ну, с Портосом все сложнее, но его щит украшает баронская корона. И да, их поддержка на аудиенции будет бесценна. Их присутствие — знак. Знак того, что за тобой стоит не только тень, но и шпага Короля.
Он распахнул дверь особняка.
— Входи. Сначала займемся твоим будущим домом, потом — спасением твоего сердца, а уж затем... приготовимся к визиту, который прогремит на весь Версаль.
Войдя внутрь, Антонио начал внимательно присматриваться к стенам, они по счастью не были обшарпаны, и ни смотря на некоторые пустоты комнат и залов, особняк всё же был довольно просторный, и высокими окнами. Прохаживаясь по половицам, ди Скеволла огляделся.
— Никогда не приобретал особняки, у тебя ведь есть опыт. Помнишь когда ты съехал от тётки, что скажешь? — Спросил он у Анри, всё ж таки этот человек был весьма не плох, не только пускать пыль в салонах, но и отчасти занимался финансами, и потому был мудрее в это вопросе, чем сам Антонио.
Анри, засунув руки в карманы, прошелся по залу, постукивая каблуком по половицам.
— Опыт? — усмехнулся он. — Дорогой друг, покупка недвижимости в Париже — это не сделка, это дуэль. И первое правило — никогда не доверяй маклерам. Они врут слаще, чем влюбленный поэт. — Он остановился у камина, провел рукой по мраморной полке, проверяя пыль.
— Смотри: высокие потолки — хорошо, значит, не задохнешься летом. Окна выходят на юг — отлично, свет будет большую часть дня. Но! — он повернулся к Антонио, и его лицо стало серьезным. — Ты должен спуститься в подвал. Если там пахнет сыростью и плесенью — беги отсюда. Стены могут быть хоть из чистого мрамора, но гнилой фундамент тебя разорит. И узнай, кто твои соседи. Лучше иметь рядом старого, ворчливого судью, чем веселого негоцианта с дюжиной кредиторов.
Он подошел к окну и отдернул тяжелый занавес.
— И главное... выбери дом с двумя выходами. Один — парадный, для гостей. А второй... по-скромнее. Для тех визитов, о которых лучше не знать даже твоей тени.

И вдруг Антонио замер. По началу он внимательнейшим образом наматывал на ус, всё то что говорил его друг де Сатийи, но теперь он словно бы впал в ступор. Дыхание его замедлилось, в глазах пролетали сцена за сценой возможного будущего. Сглотнув слюну, он проговорил тихо.
— А что если всё-таки, всё закончится свадьбой. — Пройдясь в сторону лестницы ведущей на второй этаж, он сел чтобы обрести некоторую весомость, прийти в себя вновь. Но призрак такого вероятного будущего не отпускал его. — Ведь тогда, мне сейчас нужно подбирать дом несколько иначе, и ... подготовить сумму, несколько большую для этого предприятия, чем я подготовил.
С немым вопросом, он поднял взор на Анри, чьё мнение было для него важно.
Анри замер на месте, его шутливое настроение мгновенно испарилось. Он медленно подошел и сел на ступеньку рядом с Антонио.

— Если это случится... — он произнес слова тихо, без прикрас, — ...то тебе понадобится не дом, а резиденция. Не убежище, а крепость. С балами, приемными, личными апартаментами для тебя и... для твоей супруги. С конюшнями для ее эскорта, покоями для ее фрейлин. — Он горько усмехнулся. — Принцесса Альтери, даже если она всего лишь пешка, не может жить в доме простого капитана. Ей, а главное — ее семье, нужен будет *двор*. Или хотя бы его видимость.
Он посмотрел на высокие потолки и пустые залы с новым, критическим взглядом.
— Этот дом... он хорош для холостяка, для тайных встреч и частной жизни. Но для того, чтобы соответствовать положению мужа принцессы и, возможно, будущего маркиза... — Анри покачал головой. — Нет. Тебе понадобится что-то большее. Ближе к Сен-Жермену. С садом. С репутацией. И да, — он тяжело вздохнул, — сумма будет совсем другой. В два, а то и в три раза больше.
Он положил руку на плечо Антонио.
— Но прежде чем смотреть такие особняки... ты должен быть абсолютно уверен, что хочешь идти по этому пути. Потому что это будет уже не отступление. Это — капитуляция.
Он устало поднял голову на потолки, и вдруг спросил.
— Анри, я говорил тебе о том, что однажды написал нечто… пророчество, я точно делился этим с Шарлоттой, но не помню, говорил ли тебе…
Он пытался прямо сейчас, понять что именно происходит в его жизни, и не запущены ли были те энергии, которые возбудил он в погоне за принцем крови, ставшем предателем Франции.
Анри замер, его легкомысленное выражение лица сменилось настороженной серьезностью. Он медленно покачал головой.
— Нет, друг мой. Ты никогда не говорил мне о пророчестве. — Он пристально посмотрел на Антонио, изучая тень тревоги в его глазах. — Ты делился многим: своими мечтами об Италии, своими демонами, даже своими... митраистскими увлечениями. Но пророчество? Это что-то новое. И, судя по твоему виду, нечто весьма весомое.
Он спустился на ступеньку ниже, чтобы быть на одном уровне с Антонио, и его голос стал тихим, почти исповедальным.
— Говори. Если есть силы, что предсказали тебе звезды или... иные силы? Связано ли это с тем, что происходит сейчас?
Облокотившись на стену, ощущая теперь всё давление совершённого, он серьёзно посмотрел на друга.
— Надеюсь подобно моей Шарлотте, ты тоже не отвернёшься от меня, когда узнаешь всё. Именно из-за такого в своё время, если помнишь испуганная мадемуазель Делорм, выставила нас из своего салона. Точнее по причине связанной с этим. Дело в том, мой друг, что мы не просто с моими друзьями были повесами, увлекающимися книгами. Ты слыхал о Джордано Бруно? Это тебе пример Мага неудавшегося, и в контраст Лоренцо Великолепный, и вся его семья в глубоком потомстве дальше, это друг мой Маги удавшиеся. Ты конечно, человек иной направленности мысли, и я пойму если ты отмахнёшься от этого как от мистификаций, суеверий и в конце концов простой глупости — он улыбнулся, и с пониманием кивнул, выражая действительную готовность принять такое.
— Но я тоже искал Магической власти в Италии. Я проникал в Апостольскую библиотеку, я впитывал гримуары о демонологии, книгу царя Соломона, и прочие. Я вплетал в свои познания, вещи запретные, но которыми активнейшим образом пользуются сильные мира сего. И вот однажды, я тогда вернулся от тебя, это было за неделю или полторы до ареста герцога де Вандома. Я свершил ритуал, и это был страшный, мощный ритуал призыва баронов Ада, на голову сего человека, моего тогдашнего врага. В моей философской концепции, при моих увлечениях ничего кащунственого в этом нет, но я действовал всерьёз, используя фигуры, символы, ритуальные тарокка, и наконец свою кровь. После этого, всю неделю я жил в строжайшем ритуальном покое, по расписанию, пока в мой дом не прибыл д'Тревиль, с вызовом меня на высочайшую аудиенцию. В тот вечер, после свершения ритуала, я слышал голоса в голове, они обещали всё исполнить, это было так — он вспомнил их дословно и воспроизвёл: — призвание принято, архитектор. Воля твоя — Наша воля цена будет уплачена. Он упадёт к твоим ногам. И ты... ты узнаешь цену вознесения. Признаюсь, я думал это мой внутренний иль Диабло заговорил во мне, пока не сел за стол. Моя рука начала писать, быстро безудержно, я будто бы её не контролировал. Это была короткая фраза, после которой все последующие дни, я писал собственный магистериум. Там было так, Однако, ни одна семья вошедшая в этот танец, не умирает до конца. Я оставлю наследие, и род дель Кантарилльяри ди Скеволла возвысится, и пройдёт сквозь века и пламя. Они узрят грядущий век, и следующий за ним, они переживут и разлетятся сквозь границы. Потом мне было видение, я его не слишком понял там были люди в чудных, удивительных одеждах, деньги запах денег и власти. — Он выдохнул, как будто рассказ забирал его силы сейчас. — Вот так.
Анри слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но глаза выдавали бурю — не отвращения, а потрясения. Он не отводил взгляда от Антонио, словно пытаясь разглядеть в знакомых чертах следы того, о чем тот говорил.
Когда Антонио замолчал, в комнате повисла гнетущая тишина. Анри медленно поднялся, прошелся к камину и снова вернулся, его пальцы нервно постукивали по бедру.
— Мадемуазель Делорм — глупая баба, — наконец проговорил он, и его голос был хриплым. — Она испугалась не твоих демонов, а собственной тени. — Он резко повернулся к Антонио. — А я... я не верю в демонов. Но я верю в силу воли. В то, что решимость человека, доведенная до предела, способна... сдвигать горы. Или низвергать принцев крови.
Он сел обратно, его взгляд стал пристальным и аналитическим.
— Ты говоришь, что призвал баронов Ада на голову Вандома. А через неделю Вандом был арестован по твоему же доносу. Ты говоришь о пророчестве рода... и вот тебе подбирают невесту из древнейшей итальянской фамилии. — Он провел рукой по лицу. — Это... совпадения слишком уж идеальны, чтобы быть просто игрой случая.
Он посмотрел на Антонио с новым, почти пугающим уважением.
— Я не отвернусь. Потому что ты не сошел с ума. Ты... ты открыл дверь, в существование которой я лишь смутно догадывался. И теперь ветер из-за этой двери начинает задувать свечи при дворе. И вопрос теперь не в том, веришь ли ты в свою магию. Вопрос в том... готова ли Франция принять того, кто ею владеет. И какую «цену вознесения» ты заплатишь.
Это было бесконечно дорого для Антонио, Анри только что продемонстрировал себя не просто другом, а настоящим преданным человеком, при этом разумным и трезвомыслящим. Капитан даже несколько иначе взглянул на него, было удивительно, как такой человек до сих пор не добился какой-нибудь значимой придворной должности.
— С таким умом, я поражаюсь как ты, французский аристократ до сих пор не ведёшь свою игру, выхватив какую-нибудь должность при дворе государя. — Он улыбнулся, и подойдя к Анри обнял его по братски. Отпустив же, сказал.
— Это очень дорого мне, что ты не отверг меня. Незнаю как мне без тебя пройти через всё это.
Оглядевшись, ди Скеволла добавил.
— Поедем отсюда. Теперь я знаю, какое условие поставить перед королевой-матерью. — Он ухмыльнулся уже иначе, и в глазах мелькнул огонёк азарта.
Анри ответил на объятие с неожиданной силой, а затем отступил на шаг, и на его лице появилась та самая хитрая, знакомая ухмылка.
— Должность? — фыркнул он. — Должности — для тех, кто хочет служить. А я, мой дорогой друг, предпочитаю *наблюдать*. С моей позиции в тени я вижу больше, чем любой придворный в своих позолоченных покоях. И могу делать то, что им и не снилось. — Он подмигнул. — Например, быть братом такому человеку, как ты.
Он схватил со стола свою шляпу и перчатки.
— А теперь едем. Мне не терпится услышать, какое условие ты собираешься поставить старой львице. Предупреждаю, если ты собираешься потребовать у нее в приданое личного демона, я, пожалуй, сойду с ума от восторга.
Антонио рассмеялся в ответ, они вышли из особняка и забрались в карету.
— Как ты верно заметил, то что потребует содержание ни кого-либо, ведь это La Principessa, будет стоить куда дороже. И если Её Величество желает этого, пусть поможет. Но тут есть ньюанс, это будет лишь оправданием визита, быть может услышав его она не откажет в аудиенции, Медичи умеют и любят считать деньги, и знают им цену. Но на деле я желаю посмотреть на неё, и понять её план до конца. Я никогда ещё не сталкивался с её волей, и кардинала понимаю несколько лучше.
Размяв плечи, он огляделся.
— Куда мы направимся прямо сейчас? К мадам де Рамбуйе? — По сути, он решил пока не смотреть недвижимость.
— Именно к ней, — подтвердил Анри, выглядывая в окно кареты и давая знак кучеру трогаться. — И сейчас — идеальное время. Салон уже собрался, но еще не погрузился в глубокие дискуссии. Мы появимся как раз вовремя, чтобы всех увидеть и быть увиденными, не привлекая излишнего внимания.
Он обернулся к Антонио, его взгляд стал острым, как клинок.
— Запомни: сегодня ты — не капитан, преследуемый слухами. Ты — синьор ди Скеволла, человек, который только что приобрел себе новый статус и теперь ищет достойное жилище. Ты спокоен, уверен в себе и... слегка скучаешь от всей этой суеты. Это заставит их гадать. И, что важнее, заставит *ее* — если она там будет — сделать первый шаг.
Карета покатила по мостовой, и Анри добавил уже тише, почти шепотом:
— А наблюдая за реакцией света на твое появление, мы многое поймем. Если слухи действительно запущены сверху, тебя встретят иначе, чем обычно. Особенно женщины. Особенно... те, кто считает себя в курсе дел Королевы-матери.
— Ты прав, — с пониманием произнёс ди Скеволла, кивая в ответ. Они направились дальше, проезжая по мостовой. Антонио выглядывал в открытое окошко, мимо пролетали бредущие по своим делам парижане, в основном конечно простолюдины, но изредка попадались идущие богатые мещане, и служивые люди, кто из Французской Гвардии городских стражей, кто из гвардейцев Его Высокопреосвященства, словом жизнь шла своим чередом. Но вот, карета остановилась и Антонио видел знакомый ему уже не по первому посещению дом. Он первым вышел из кареты, и огляделся слегка вытягивая спину, будто устав от поездки в карете. Взглянув на друга слегка уставшим видом, он проговорил.
— Ну что ж идём. — В его голосе звучала спокойная ленца.
Анри последовал за ним, на его лице играла легкая, почти ленивая улыбка человека, пришедшего развлечься. Но его глаза, быстрые и внимательные, сканировали подъезжающие экипажи и входящих гостей.
— Идем, — легко согласился он, поправляя манжеты. — И помни: ты здесь не для того, чтобы искать встречи. Ты здесь, чтобы *быть найденным*. Уверенность — твоя лучшая маска сегодня.
Они вошли в знакомые апартаменты. Воздух был густ от аромата цветов, воска и духов. Уже собралось изрядное общество: в одном углу обсуждали последний сонет, в другом — тихо смеялись над чьей-то остротой. И как предсказывал Анри, несколько пар глаз тут же обратились к Антонио. Но это был не обычный интерес к новому лицу. Взгляды были оценивающими, любопытными, а в некоторых — с оттенком подобострастия. Шепоток, однако, не последовало. Присутствующие были слишком хорошо воспитаны для такого. Но напряжение, легкое и почти неосязаемое, витало в воздухе.
Анри, уловив это, тихо прошептал на ухо Антонио:
— Видишь? Они уже знают. Или думают, что знают. Теперь главное — не разочаровать их. Следуй за мной, я представлю тебя кое-кому... безопасному.
И вновь ни что не выдавало в ди Скеволле его внутреннее волнение, он примерил маску сущего шпиона, и она вполне пришлась ему в пору, улыбнувшись в ответ на слова Анри, словно тот рассказал ему шёпотом какую-то шутку, он вежливо похлопал его по плечу.
— Великолепно, — вырвалось из его уст. Он продолжал слушать, и спокойно "наслаждаться" светским обществом. Потом он сам просканировал пространство, на предмет куда более тревожащий его, не было ли здесь мадам де Лаваль.
Его взгляд, скользя по залу с видом светского безразличия, наконец нашел ее.
Шарлотта стояла у высокого окна, отделенная от основной группы гостей. Она была в платье глубокого синего цвета, напоминающего ночное небо, и держала в руках нераскрытый веер. Она не смотрела в его сторону, ее поза была безупречно спокойной, но Антонио, знавший каждую ее черту, уловил напряжение в линии ее плеч и в том, как ее пальцы сжимали перламутровые пластины веера. Она была похожа на корабль, застигнутый внезапным штилем, — величественный, но лишенный движения.

Их взгляды встретились на мгновение — всего на одно короткое, неуловимое мгновение. В ее глазах не было ни гнева, ни упрека. Там была... ожидающая тишина. И вопрос. Безмолвный, но оглушительно громкий вопрос.
Анри, следивший за этим молчаливым диалогом, тихо прошипел Антонио на ухо, не меняя беззаботного выражения лица:
— Гиена, кажется, подождет. А вот твоя Аврора... она выглядит как грозовая туча, готовящаяся излить на тебя весь свой гнев или... всю свою печаль. Выбери момент. Зимний сад через ту арку обычно пустует в этот час.
Едва заметно, Антонио кивнул своему другу, после чего он действительно выбрал наиболее подходящий момент, потом коснулся своего воротника, словно бы захотел подышать, неспешно направился в зимний сад, туда куда указал друг. Здесь и вправду никого не было, и к слову было довольно прохладно, что быть может послужило причиной тишины и безлюдности, он прошёл в самый дальний край сада, остановившись у окна, и уперев руку в окно, он уже едва сдерживал бурю эмоций, он ждал лишь того пожелает ли она прийти, или же нет. Дыхание стало тяжёлым, взгляд отчаяния смотрел будто бы через окно, но не на что-то конкретно, а в бездну.
Шаги, тихие, но решительные, прозвучали за его спиной. Он не обернулся, но узнал их ритм.
— Ты выбрал не самое теплое место для разговора, — прозвучал ее голос, ровный, но без обычной теплоты. Она остановилась в нескольких шагах от него. — Или ты надеялся, что холод остудит пыл того, что должно быть сказано?
Она обошла его и встала напротив, заставляя встретить ее взгляд. Ее лицо было бледным, но глаза горели тем самым стальным огнем, который он видел в ней лишь в моменты высочайшего напряжения.
— Ну что же, Люцифер? — прошептала она. — Несущий Свет. Что за новый свет ты несешь теперь? Свет чужого брачного ложа?
Его взор был тяжёл, в глазах лопнуло пару сосудиков, от напряжение. Усталось всего сегодняшнего тяжёлого дня рухнула на его плечи. Он глядел на свою Аврору взглядом неузнавания, он не понимал за что.
— Твои слова, словно плеть. — его глаза увлажнились — но я приму любую кару от тебя, богиня имеет право излить свой гнев. Сегодня утром я услышал безумную, нелепую шутку, я был уверен, что это фантазия — его лица коснулась вымученная улыбка. Слов не было. Он опустил взгляд, но через миг снова поднял его.
— Наш с тобой союз, это не просто какое-то увлечение, не роман, не куртуазная любовь, он выше, сакральнее, ты для меня соавтор моей собственной жизни и судьбы, равноправный, могущественный сильный. — Его шёпот был полно страсти, но в последний миг ком в горле остановил речь. Правая рука сжала рукоять кинжала, того самого подаренного Ришелье, но это было не важно. Это было орудием, которое он готов был обратить... Эта мысль обжигала, он смотрел на Аврору, как она воспримет теперь всё. Куда направится жизнь, время сузилось до одной единственной точки, и лишь звезда Аврора могла эту точку разорвать. Останется ли она его соархитектором. Вдруг в его глазах зародилось пламя, точнее идея. Он поймал озарение, и глаза мужчины расширились, вновь взгляд его стал пространным.
— Моя Аврора, ведь мы можем переиграть Ришелье и Маргариту Медичи с тобой вдвоём. — После озарение, в глазах заиграл безумный блеск, и всё зависело от её ответа.
Шарлотта замерла, изучая его лицо. Гнев в ее глазах пошел на убыль, уступая место острому, почти хищному интересу. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию.
— Переиграть? — ее голос был едва слышен, но каждое слово било точно в цель. — Ты предлагаешь мне стать не просто твоей возлюбленной, а твоим... сообщником? В игре против самых могущественных людей Франции?
Она медленно покачала головой, но в ее взгляде не было отказа — лишь холодная, расчетливая оценка.
— Говори. И говори быстро, пока нас не прервали. Какой твой замысел, Архитектор? И какую роль в нем ты отводишь мне?
После взрыва в здании его мысленных конструкций, кирпичики взлетев в высь, начали падать вновь на грешную землю, складываясь в новый ... нет это была не Бастилия, и не Чёрный Замок, это был дворец. Он сам не понимал, куда это заведёт.
— Анри поведал мне об этой... девушке, — он нахмурился, было даже не для прозорливого человека ясно, что он думает обо всей этой затее сформированной за его собственной спиной — не знаю слышала ли ты, и могла ли ты составить её ментальный портрет. Королева-Мать желает сделать её игрушкой, своим тотальным средством держать меня на поводке, она желает вновь обрести власть и влияние при дворе, в этом вся суть их семьи, помимо магического могущества. А заодно поквитаться с кардиналом, уязвив его тем что ведь именно он, впервые взял меня на службу. Кардинал само собой, со своей стороны желает чтобы я был тотально подконтролен, но и понятен и предсказуем для него. Больше всего он недоволен моей непредсказуемостью.
Наконец, его взгляд сфокусировался на глазах Шарлотты, и в его глазах вновь расцвело тёплое нежное чувство.
— Если ты всерьёз подумала, что я рвался к такому решению за моей спиной, ... нет я не верю, что ты на столько меня не знала. — Он сделал шаг ей на встречу — девица прибудет в Париж, под влиянием того или иного полюса, моя фигура будет для неё скорее всего пугающе непонятной, и тут гиены Её Величества, или агенты Его Высокопреосвященства, попытаются взять над ней верх, это будет самый критический момент, и я не знаю никого сильнее, могущественнее, чем та кто сможет быть, в глазах всего парижского бомонда, верхом благочестивости, помощницей и другом семьи ди Скеволла, легально приходящей в дом, и остающейся в нём. Да чёрт побери, если всё то что говорят о той девушке правда, она сама будет тебя просить о том, чтобы побыть со мной из-за твоего влияния на меня.
Шарлотта слушала, не шелохнувшись. Ее лицо было маской, но в глазах бушевала буря. Когда он закончил, она медленно выдохнула, и тонкая улыбка тронула ее губы — не нежная, а хитрая, почти жестокая.
— Ты хочешь, чтобы я стала ее... наставницей? — прошептала она. — Чтобы я вошла в твой дом, в твою жизнь, под видом добродетельной подруги семьи, пока все остальные будут видеть во мне лишь твою отвергнутую любовницу? — Она покачала головой, и в ее взгляде вспыхнуло восхищение смешанное с ужасом. — Это безумие. Это гениальное, безумное, опасное безумие.
Она сделала последний шаг, сократив расстояние между ними до нуля.
— Ты предлагаешь мне стать тенью за троном. Призраком, который будет нашептывать королеве на ухо. Который превратит эту юную, глупую девочку в наше оружие против тех, кто ее прислал. — Ее пальцы легли на его рукав, не сжимая, а лишь ощущая ткань. — Ты просишь меня не просто доверять тебе. Ты просишь меня вести с тобой войну на два фронта, притворяясь миротворцем.
Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде горел тот самый огонь, который он видел в саду у фонтана.
— Хорошо. Я согласна. Но знай, Люцифер... если ты обманешь мое доверие, если это окажется просто игрой, чтобы удержать меня рядом... я не просто уйду. Я стану твоим самым страшным кошмаром. А теперь... — она отступила на шаг, и ее выражение лица снова стало светским и невозмутимым, — ...пора возвращаться, пока нас не хватились. У нас есть планы to discuss, мой дорогой друг.
В его глазах были не только решимость, но и уверенность и нечто мощное когда он услышал её условие, оно было более чем справедливым, но Антонио ни сколько не был неуверен в себе, он знал на что шёл. Кивнув, он сделал шаг в сторону, пропуская даму и прошептал.
— Это будет опасная игра, но эта игра обусловлена моим ритуалом, моим магистерием, о котором тебе ведомо, mia Aurora. — В его тёмных глазах, на миг блеснула отдалённая звезда блика, или же сам сокровенный свет. Нечто.
Она замерла на мгновение, услышав это, и ее взгляд стал пронзительным, словно она пыталась разглядеть в его глазах отблеск того самого «сокровенного света».
— Тогда пусть твоя магия не подведет нас, — тихо, но твердо ответила она. — Ибо я вступаю в эту игру не только как твоя возлюбленная, но и как твоя союзница. И я не потерплю поражения.
С этими словами она плавно развернулась и вышла из зимнего сада, ее силуэт растворился в свете гостиной, оставив Антонио наедине с холодом, мраком и осознанием того, что он только что заключил самый опасный и самый важный пакт в своей жизни.
Вздохнув, он вышел спустя некоторое время, проходя мимо людей. Но теперь, им вновь нужно было встретиться чтобы обсудить планы, в более спокойной обстановке, дольше и обстоятельнее. В одном он был рад, он не был брошен на произвол судьбы, и теперь они были вдвоём как андрогинный ангел, противостоящий силам небес и адского пламени одновременно. Плавно подойдя к Анри, он не улыбался но лишь в глазах его больше не было того волнения, он едва уловимо кивнул другу.
Анри, стоявший у камина с бокалом в руке, поймал этот взгляд. Он не проявил ни малейшего удивления, лишь слегка приподнял бровь в немом вопросе. Получив от Антонио почти незаметный, но твердый кивок, он ответил тем же и сделал небольшой глоток вина, поворачиваясь назад к собеседникам.
Его поза, всегда расслабленная, теперь излучала легкое, но заметное удовлетворение. Буря, похоже, миновала, и его друг вышел из нее не сломленным, а... преображенным. И Анри уже сгорал от любопытства узнать, какую именно форму приняло это преображение и какой новый, безумный план родился в том зимнем саду.
Дождавшись завершения очередного раунда разговора, Антонио устроился у стены слегка облокотившись на высокий столик, и когда собеседники Анри перешли к поющему молодому человеку. Капитан ему не громко сказал.
— Ну что ж сегодня всё? Кажется гиены львицы не пойдут сегодня в наступления, или я не прав?
Анри прислонился к стене рядом, приняв такую же небрежную позу.
— Гиены ушли, унося добычу — твое присутствие и спокойствие, — тихо ответил он, следя взглядом за герцогиней де Шеврёз, которая как раз направлялась к выходу. — Они доложат львице, что ты не метешься и не паникуешь. Что ты... принял вызов. Это заставит ее задуматься.
Он отпил вина.
— А вот что касается другого фронта... — Он бросил быстрый взгляд в сторону, где Шарлотта, с безупречным спокойствием, беседовала с маркизой де Рамбуйе. — Кажется, там достигнуто перемирие. Или даже... военный союз. Ты выглядишь так, будто только что заключил договор с самим дьяволом и остался доволен сделкой.
Сложно было удержаться от улыбки, и Антонио заглянул в глаза другу.
— Ты даже не представляешь на сколько ты попал в точку. Только на этот раз, не мне носить маску иль Диабло, но все подробности там, где не найдётся иных ушей. Одно могу сказать тебе точно, мы будем ждать нашу юную Луизу-Катерину. Мы, а не они. — Его улыбка была той самой, из прошлого дела.
Сложно было удержаться от улыбки, и Антонио заглянул в глаза другу.
— Ты даже не представляешь на сколько ты попал в точку. Только на этот раз, не мне носить маску иль Диабло, но все подробности там, где не найдётся иных ушей. Одно могу сказать тебе точно, мы будем ждать нашу юную Луизу-Катерину. Мы, а не они. — Его улыбка была той самой, из прошлого дела.
Анри медленно выдохнул, и в его глазах вспыхнуло дикое, восхищенное веселье.
— Черт возьми, — прошептал он с почти благоговейным ужасом. — Ты не просто принял их игру. Ты перевернул доску и предложил свою. — Он отставил бокал, больше не нуждаясь в вине; адреналин был куда более сильным напитком. — Они думают, что приручают дикого зверя, а ты... ты приводишь в их клетку еще более опасного прирученного хищника.
Он оглядел зал, и его взгляд на мгновение задержался на Шарлотте, чье невозмутимое спокойствие теперь обрело новый, зловещий смысл.
— «Мы», — повторил Анри, и его губы растянулись в широкой ухмылке. — Мне начинает казаться, что Париж и Версаль сильно недооценили, против кого они ввязались в игру. Когда начнется охота, граф? И какую роль ты отвел своему верному Меркурию в этой... новой диспозиции?
— Это война слухов, как ты верно заметил. — Вид Антонио приобрёл серьёзные черты, — ты ныне посвящённый в нашу тайну, наш Меркурий странствующий между вселенными, найти когда-нибудь возможно переговорить с Авророй, об этом деле. И ещё, пока я буду занят аудиенцией... к тёще, ты будешь следить за этим бомондом, за нашим полем боя. Для информации у меня есть Пьер, но на этом поле, он не просто слаб, он бессилен. А вот ты...
— ...а вот я знаю, чья горничная спит с чьим лакеем, и чей муж платит долги молчанием своей жены, — без тени улыбки закончил Анри. Его взгляд стал острым, как бритва. — Не беспокойся. Я буду твоими глазами и ушами там, где твои тени бессильны. Каждое слово, каждый вздох, связанный с этим делом, будет тебе известен.

Он выпрямился, снова превращаясь в беззаботного светского льва.

— А теперь, я думаю, нам стоит проявить себя на этом празднике жизни. Уверен, маркиза де Рамбуйе будет рада услышать о твоих планах по обустройству в Париже. Слух о твоей... стабильности... должен расползтись быстрее, чем слух о твоей панике.

С этими словами он легким движением направил Антонио в сторону хозяйки салона, готовый начать их первую стратегическую операцию на поле битвы, где оружием были улыбки, а снарядами — шепот.

[Sven]

С пониманием кивнув Анри, ди Скеволла прогулочным шагом отошёл от стены, а после взглянул на мадам де Рамбуйе, с теплотой в очах. Она была одной из первых, кто не просто принял его в салоне, но и допустила его до Голубой Комнаты, и глубоких личных бесед, и он был ей признателен. Подойдя к макризе он произвёл изящный поклон со словами.
— Ваше Сиятельство моё почтение, ваш салон как всегда светоч для души моей, здесь удалось наполниться светом разума, и знаете даже почерпнуть несколько дельных советов, от ваших гостей, относительно моих планов о приобретении недвижимости в столице.
Он был сама галантность, в каждом движении после слов, выпрямившись с достоинством достойным его положения, но подлинной признательностью в глазах и на лице.
Маркиза де Рамбуйе ответила на его поклон легким, изящным кивком. В ее умных, проницательных глазах читалось одобрение — и не только за лесть.
— Синьор ди Скеволла, — произнесла она с теплой, но сдержанной улыбкой. — Ваше присутствие всегда обогащает нашу беседу. Мне приятно слышать, что вы нашли здесь не только отдых, но и практическую пользу. — Она обвела взглядом зал, и ее голос стал чуть тише, интимнее. — Париж — город возможностей для тех, кто умеет слушать и... наблюдать. Я рада, что вы решили обосноваться здесь прочнее. Столица нуждается в таких людях, как вы.
Ее слова были просты, но в них сквозила тонкая поддержка. Она давала ему понять, что видит его истинную ценность, выходящую за рамки слухов и интриг.
И тем же тоном, и тишиной в голосе он приложив правую руку к своему сердцу, кивнул ей.
— И я ценю это от всей души, и не забываю ваших слов и тех кто протянул мне руку поддержки. И уверяю, Ваше Сиятельство моя признательность, не пустой звук. К вашим услугам, в любое время. — После этого он снова выпрямился, и встал чуть в стороне, на тот случай если она захочет сказать ему что-то ещё, но и чтобы одновременно не загораживать обзор всего салона, словно верный рыцарь.
Маркиза задержала на нем взгляд чуть дольше, и в ее глазах мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. Легкий кивок, почти невидимый для посторонних, был ответом на его жест. Она оценила не только галантность, но и скрытую в его словах готовность к действию.
— Ваша преданность делает вам честь, синьор, — тихо сказала она, прежде чем повернуться к новому гостю. — Будем надеяться, что услуги ваши никогда не потребуются в... чрезвычайных обстоятельствах. Но знать, что они в распоряжении света, — утешительно.
Это было больше, чем просто прощание. Это было молчаливое благословение на ту опасную игру, в которую он вступал. Она давала ему понять, что видит не только капитана короля, но и тени, которые тот отбрасывал, и принимала это.
Постепенно, он уступил место новым гостям здоровающимся с Её Светлостью, и плавно прошёлся по краю зала, словно прогуливаясь, и размышляя над своими дальнейшими действиями. Подойдя к Анри, он сказал.
— Ты не заметил, мадам де Шеврёз, уже окончательно покинула салон? Увы я кажется упустил возможность самого простого способа запросить об аудиенции. — Он говорил не громко — однако маркиза, подлинно прозревает всё. Это не передать словами. Наверное поэтому сей салон, самый славный во всём Париже.
Анри последовал за его взглядом к пустому месту, где недавно стояла герцогиня.
— Не переживай, — тихо парировал он, с насмешливым блеском в глазах. — Гиены всегда возвращаются к львице с добычей. Твое имя уже шепчут в покоях Марии Медичи. Аудиенция... — он многозначительно поднял бокал, — ...сама найдет тебя. И скорее всего, гораздо раньше, чем ты ожидаешь.
Он отпил вина, с удовлетворением наблюдая, как по залу катится волна сдержанного, но явного интереса к фигуре Антонио.
— А что до маркизы... — Анри кивнул в сторону хозяйки салона, — ...она не просто прозревает. Она *взвешивает*. И сегодня, мой друг, чаша весов определенно склонилась в твою пользу. Ты только что получил нечто более ценное, чем милость Кардинала или Королевы-матери. Ты получил *признание*. И в этом мире признание часто значит куда больше, чем официальный титул.
— Значит мой друг, этот маневр в нашей кампании, проведён был успешно, если не сказать больше — он поднял бокал вина, и произнёс.
— Salute — после чего выпил немного. Вино было разбавленным, разумеется чтобы ни кто не сходил с ума, и всё было благопристойно, но сейчас оно было слаще для Антонио, чем самое лучшее вино Кампании.
— Salute, — тихо ответил Анри, чокаясь с ним. — И да, это была не просто удача. Это была победа. Ты держался как скала, пока буря слухов била в берег. И скала устояла. Теперь они будут иметь дело не с испуганным изгнанником, а с архитектором, который начал возводить свою крепость прямо у них под носом.
Он допил свое вино и поставил бокал на поднос проходящему слуге.
— А теперь, я думаю, нам стоит удалиться. Лучше всего уйти на пике успеха, оставив их гадать. У меня есть несколько... источников, которые нужно проверить насчет наших будущих соседей по особняку. — Он подмигнул. — И я уверен, у тебя есть письмо, которое не терпит отлагательств.
Он был прав. Теперь, когда публичная часть битвы была выиграна, предстояло самое сложное — закрепить успех в частном порядке. И первым шагом была та самая аудиенция, которую теперь уже нельзя было откладывать.
Удивительно, но впервые в жизни казалось Антонио ощущал себя в салоне мадам де Рамбуйе словно дома, ему было хорошо и спокойно, в конце концов ему было приятно. Присутствующие гости, создавали фон, но не мешали общей атмосфере. Он адаптировался, что было весьма кстати в грядущих делах.
— Ты пожалуй прав, — сказал ди Скеволла, и снова прошествовал к Её Сиятельству, сблизившись он с улыбкой пригнулся к ней, и не громко проговорил.
— Маркиза, мы с моим другом вынуждены откланяться, но позвольте ж ещё раз перед отбытием завизировать вам своё почтение и предельное расположение — он протянул руку, принимая её для лёгкого едва уловимого поцелуя, дабы прощание сие закрепило одновременно и признание, и что немаловажно было для него, личное его чувство доверия к этой мудрой даме.
Маркиза де Рамбуйе с легкой, одобрительной улыбкой протянула ему руку. Ее пальцы были холодными и тонкими, как слоновая кость.
— Ваше расположение — честь для моего дома, синьор ди Скеволла, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало ясно. — Моя дверь всегда открыта для вас. И, будьте уверены, — ее взгляд на мгновение стал пронзительным, — здесь вы найдете не только приятную беседу, но и... понимание.
Она мягко высвободила руку, и в ее жесте была не только светская любезность, но и молчаливая гарантия поддержки. Она давала ему понять, что ее салон — это не просто место для развлечений, а крепость, в стенах которой он может найти союзников.
Проводив их кивком, маркиза де Рамбуйе вернулась к своим гостям, оставив за Антонио не просто прощание, а официальное признание его как фигуры, с которой отныне будут считаться.
Они с Анри вышли наружу, и уже на улице когда вокруг никого кроме своих слуг не оказалось, Антонио спросил друга.
— Друг мой, о каком письме ты говорил пару минут назад, от кого? Я в некотором замешательстве, — впрочем он не останавливался, давая Анри ответить уже в экипаже.
Анри, уже сидя в карете, рассмеялся — коротко и тихо.
— Письмо, которое ты должен написать, глупец! — пояснил он, когда дверца захлопнулась. — Твоей Авроре. После такого разговора в зимнем саду оставить ее без весточки до завтра — преступление. Она ждет подтверждения твоих слов. Некоего... символа, что союз заключен.
Он откинулся на спинку сиденья, наблюдая, как фонари Парижа проплывают за окном.
— А кроме того, — добавил он уже серьезнее, — тебе стоит послать краткое донесение де Тревилю. Сухое, официальное. О том, что ты, мол, обустраиваешься в Париже, приводишь дела в порядок после перевода легиона и готов к новым заданиям. Пусть кардинал и королева-мать знают, что ты не прячешься и не строишь козни. Ты — на службе. Это лучшая защита на данный момент.
— Ты прав. — Спокойно отозвался Антонио, ухмыльнувшись и добавив, — умник.
После чего просто сосредоточился на виде из окна, людей стало уже разительно меньше на улицах.
— Я часто вспоминаю ту ночь, после визита к мадемуазель Делорм. Когда ты остановил карету... ты тогда сделал сильный шаг, этот город, он кружит голову людям вроде меня. Сводит сума и заставляет идти на безумные поступки. Очень легко сохранять голову, даже занимаясь магией в Италии, но здесь. Это нечто невообразимое.
Анри смотрел в то же окно, но его взгляд был обращен внутрь себя.
— Париж... — протянул он задумчиво. — Он не сводит с ума. Он *обнажает* сумасшествие, что уже есть внутри. Одних он ломает. Других... закаляет. — Он повернулся к Антонио. — Ты думаешь, я остановил ту карету потому, что боялся за тебя? Отчасти — да. Но в основном потому, что увидел в тебе того, кто способен не просто выжить в этом хаосе, но и *выковать* из него нечто новое.
Он усмехнулся, но без обычной легкости.
— Магия, интриги, власть... все это лишь инструменты. А Париж — лучшая в мире кузница. И сегодня я видел, как мой друг впервые по-настоящему взял в руки молот и наковальню. Пусть они боятся. Нам же пора ковать.
Время дороги прошло довольно скоро, благо теперь не приходилось ехать куда-то далеко. Как ему и советовал де Сатийи, Антонио разместился в его кабинете. Здесь пришлось поставить три свечки чтобы было достаточно не плохо видно, Жан стоял в ожидании распоряжений, а за дверью его пара слуг, которые готовы были к отправке. Макнув перо в чернила, капитан начал выводить письмо.
"Сегодня две звезды, полетели в едином порыве, по одной единой орбите, к одному единому направлению. И коль скоро обе они в едином порыве теперь, я желаю открыть звезде Авроре о моих намерениях. Первым движением, я намерен нанести визит той, что родилась в тех же землях, что и я, дабы стереть навсегда свой общенациональный страх, перед её фамилией, раз и навсегда, и узнать о её интересе в этой игре против Алого Иерофанта. Также, я хотел бы оговорить что я вижу нашей победой, в этой баталии. Независимость от обоих столпов, Чёрной Королевы и Алого Иерофанта, свой независимый плюс. Карта Маг в тарокка. Так я вижу определяющую константу. Прошу поделись, если видишь иначе и мы сообразуем план совместно. Твой Люцифер".
Протянув свиток, он сказал.
— Там на улице... впрочем ты всё знаешь, для мадам Л.
И пока Жан исполнял поручение, Антонио взялся за второе письмо.
"Жану-Арма́ну дю Пейре́, графу де Треви́лю капитану-лейтенанту Мушкетёров Короля.
Ваше Сиятельство, мною завершены были работы по обустройству лагеря в Шавиле. Отряд "Легио ди Скеволла" выполняет ежедневные тренировки, в соответствии с расписанием. Поставки налажены. Первый расчёт жалования состава отряда распределён.
Вместе с тем, в виду численности состава роты, имею до вас донести предложение, по малой реформации структурного распределения. Отряд, прежде числившийся в качестве роты в виду численности, предлагаю разделить следующим образом:
1-я пехотная рота, 100 солдат, 5 капралов
2-я пехотная рота, 100 солдат, 5 капралов
3-я пехотная рота, 100 солдат, 5 капралов
1-я отдельная бригада конной артиллерии 19 кавалеристов, 6 канониров, 1 бригадир
1 сержант Лефевр. Командующий 1 капитан.
Таким образом, будет достигнута гибкость в строевом бою, и улучшены результаты. Прошу согласовать данные изменения, и спустить мне соизволение документационно, а также известить командующего генерала королевской армии Анри́ де Ла Тур д’Ове́рнь, виконта де Тюре́нна.
На данный момент, завершив дела с отрядом временно отбыл в Париж, для решения частных дел, поиска недвижимости, остановился у синьора Анри де Сатийи, в его особняке.
Капитан отряда "Легио ди Скеволла" войск прямого королевского подчинения, армейского корпуса генерала де Тюренна, Антонио синьор дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла".
Сама атмосфера письма, пробудила в нём армейские качества, и он быстро и чётко сложил письмо, в этот момент как раз подошёл Жан, и тут же получил письмо, и распоряжение.
— Капитану-лейтенанту д'Тревилю.
Жан, вернувшийся как по мановению волшебной палочки, принял второе письмо с той же молчаливой эффективностью и исчез в ночи, словно тень.
Анри, наблюдавший за этой сценой, прислонился к косяку двери с одобрительной ухмылкой.
— Два выстрела одним залпом, — проворчал он. — Одно письмо успокаивает бурю в женском сердце, другое — доказывает твою верность короне. Неплохо. Де Тревиль оценит твою инициативу по реорганизации. Это покажет, что ты не просто солдат, но и стратег, мыслящий наперед.
Он оттолкнулся от косяка и потянулся.
— А теперь, мой дорогой Архитектор, я предлагаю тебе отдохнуть. Завтра тебя ждет не менее насыщенный день. Возможно, даже с утренним визитом от гонца из Пале-Рояль. Львицы не любят долго ждать, когда почуют свежее мясо.
Его слова оказались пророческими. Едва первые лучи солнца коснулись окон особняка де Сатийи, как на пороге появился слуга с гербом Марии Медичи на ливрее. В руках он держал изящно оформленный конверт с королевской печатью.
К моменту когда Анри прокомментировал его канцелярскую работу, Антонио порядком устал, поэтому особо и не вдаваясь в дискуссии, отправился спать в гостевую спальную. На утро, он проснулся и начал одеваться, когда снизу прибежал Жан и сообщил о конверте. Взяв его, Антонио был несколько удивлён. Он вышел в гостинную, и увидев тут Анри, проговорил.
— Доброго утра и как чёрт побери ты был прав! Я полагал мне потребуется отдельно просить об аудиенции, ждать изволения, а тут... нельзя заставлять ждать королеву-мать.
Испив воды, он взглянул на себя в зеркало, волосы его уже достигали плеч, и ощущалось как стремительно в его 25 лет, уходит окончательно юношеское обаяние, уступая место мужественной стати.
— А ведь я не успел написать нашим друзьям. — Заметил он.
Анри, уже одетый с иголочки и завтракающий круассаном, махнул рукой.
— Не беда. Аудиенция у Марии Медичи — событие куда более весомое, чем утренний визит. К тому же, — он хитро подмигнул, — если наша догадка верна и она хочет сделать тебя своим орудием, то присутствие мушкетеров, *верных Королю*, может лишь навредить. Иди один. Будь невозмутим, как Атос, и гибок, как Арамис. А мы пока... подготовим почву.
Он отпил кофе и поставил чашку с легким стуком.
— Я наведаюсь к нашим общим друзьям. Неофициально. Просто поделиться новостями о том, как наш общий знакомый удостоился высочайшего внимания. Поверь, де Тревиль узнает о твоей аудиенции еще до того, как ты переступишь порог Пале-Рояль. И это сыграет тебе на руку.
Внимательно посмотрев на Анри, Антонио одобрительно кивнул, говоря.
— Это великолепный план, и я даже немного тебе завидую, хотя впрочем быть может и моя встреча, не будет столь уж неприятной, как мне может показаться. В конце концов, со мной есть моя внутренняя сила.
Он надел свою шляпу и поправил неотъемлемую шпагу. Поправив ленту со значком принадлежности к королевской армии, он улыбнулся другу и сказал.
— Ну, начнём.
После этого, не прощаясь на удачу он покинул дом Анри быстрым армейским шагом, и вскоре оказавшись в карете, он смотрел на пролетающие утренние пейзажи улиц, людей и всё более и более тёплое разливающееся светом своим солнце этой весны.
Карета с грохотом подкатила к Пале-Рояль, резиденции королевы-матери. Воздух здесь был иным — густым, сладковатым и неподвижным, словно в усыпальнице. Слуги в ливреях Медичи проводили Антонио через анфиладу пышных, но на удивление мрачных залов, пока он не оказался перед тяжелыми дубовыми дверьми, инкрустированными золотыми лилиями.
Двери бесшумно распахнулись. В конце длинной галереи, утопая в бархатных подушках на возвышении, сидела Мария Медичи. Она была облачена в траурные одежды, но ее осанка и властный взгляд выдавали не скорбящую вдову, а хищную, опытную правительницу. Рядом, словно тень, замерла герцогиня де Шеврёз.
Королева-мать медленно подняла на Антонио взгляд. Ее глаза, холодные и проницательные, изучали его без тени приветствия.
— Наконец-то, — ее голос был низким и властным, без единой ноты теплоты. — Капитан дель Кантарильяри. Мы слышали о вас многое. Подойдите ближе. Позвольте нам... рассмотреть инструмент, который Провидение, кажется, послало в наши руки.
Лишь лёгкая тень страха, не перед этой женщиной, перед её именем на миг задержала его, но первый же шаг сокрушил эту стену, и каждый шаг давался всё легче, что отдавалось звоном его шпор. Остановившись на почтительном расстоянии, Антонио довольно грациозно выставив вперёд ногу и сняв шляпу склонился, как то полагалось при дворе. Она уже заговорила с ним, а потому он имел право заговорить и он произнёс, спокойным тоном. Хотя внутреннее волнение, всё ещё несколько его колыхало.
— Ваше Величество Королева-Мать, позвольте выразить высочайшую степень признательности, за ту честь, коей вы меня удостоили, пригласив на сию аудиенцию. К вашим услугам. — Поднявшись после этого ритуала, он стал самим слухом, внимательно следя и слушая.
Мария Медичи не предложила ему сесть. Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по нему, словно она рассматривала породистого жеребца.
— Признательность — чувство преходящее, — отрезала она, играя массивным перстнем на своей руке. — Верность — вот что имеет ценность. Мы наблюдали за вами, капитан. Вы... эффективны. И амбициозны. Союзник с такими качествами может быть весьма полезен. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Но союзник без корней — ненадежен. Без семьи — опасен.
Она обменялась быстрым взглядом с герцогиней де Шеврёз.
— Дом Альтери... древний, уважаемый. Их кровь течет в жилах пап и кардиналов. Их дочь, Луиза-Катерина, нуждается в сильной руке. В руке, которая будет направлять ее... и защищать интересы тех, кто даровал эту руку. — Ее голос стал тише, но оттого не менее властным. — Мы видим вас на этой роли, капитан. Это будет выгодно всем. Вам, Альтери... и Франции, которой мы, как мать короля, продолжаем служить.
Она откинулась на подушки, ее выражение лица ясно давало понять, что это не предложение, а проба на верность. Она ждала его ответа.
Всё это время, он анализировал ту кто с ним говорит, а главное как она говорит, как она выстраивает каждое своё сообщение, каждое своё слово. Он сам превосходно знал знатный Дом Альтери, да и решение он уже принял. Они действительно рассчитывали, что девушка будет защищать их интересы, но они даже не догадывались о том, что её ждёт, но чтобы заранее не навлекать ненужное внимание на себя, Антонио разыграл озадаченность, что у него получилось бесподобно, он едва уловимо нахмурился и склонился, но отвечать начал через секунду, как человек который совершенно запутался.
— Я счастлив слышать из уст Вашего Величества, о целях Вашего Величества, в служении нашему государю, и ещё более счастье моё окрыляется от того, что все недопонимания между матерью и сыном, окончательно рухнули, на благо всем нам, верноподданным Его Королевского Величества! Однако я нахожусь в некотором замешательстве, в виду той информации, что до меня доносили уже ранее, будто бы сей сиятельный брак, окрыляющий дух мой, готовит Его Высокопреосвященство, — теперь он был готов, как королева-мать выразит свою чёткую позицию, фокусируя её на её явном противнике.
Глаза Марии Медичи сузились. В них вспыхнул холодный, ядовитый огонь. Она резким движением отстранила подушку, и ее фигура выпрямилась, обретая угрожающую статность.

— *Его Высокопреосвященство*? — ее голос прозвучал как удар бича, заставив даже герцогиню де Шеврёз вздрогнуть. — Кардинал забывает свое место! Он — слуга короны, а не ее распорядитель! — Она вонзила взгляд в Антонио, и теперь в нем не было ничего, кроме чистой, неподдельной ненависти. — Он хочет привязать вас к себе, как собаку на цепи! Сделать своим орудием!

Она встала, и ее тень легла на Антонио.

— Я же предлагаю вам не цепь, а *меч*. Меч, который будет служить *короне*, а не амбициям выскочки-священника. Брак с Альтери под *моим* покровительством откроет вам двери, о которых кардинал может лишь мечтать. Вы получите не просто жену, а *положение*. И мою защиту от тех, кто захочет оспорить ваш новый статус.

Она сделала паузу, давая ему осознать вес ее слов.

— Выбор за вами, капитан. Быть орудием в чужих руках... или обрести собственную власть. Под чьим покровительством вы хотите войти в историю Франции?
Нежно улыбнувшись, он с теплотой посмотрел на неё и с интонацией самоочевидной вещи сказал.
— Но Ваше Величество, Его Высокпреосвященство при всём его великолепно отточенном уме, позабыл об одном наиважнейшем факторе, моя королева, он забыл о глубоких традициях землячества, коими славится наш край. — После этого, он поклонился ещё раз давая ей осознать, на что намекал капитан. К тому же, любому известно сколь щедры могут быть, потомки величайшего Дома Европы!
На лице Марии Медичи впервые за всю аудиенцию появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Холодную, хищную, но удовлетворенную.
— Землячество, — протянула она, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Да. Это то, что чужаку никогда не понять. Кровь... она важнее любых политических союзов. — Она медленно кивнула, и в ее взгляде читалось одобрение. Он не просто согласился — он *понял*. Понял самую суть ее предложения.
— Герцогиня, — она повернулась к де Шеврёз, не сводя глаз с Антонио, — распорядись, чтобы письмо князю Альтери было отправлено с моей личной печатью. Мы нашли для его дочери не просто мужа. Мы нашли... *соотечественника*.
Ее взгляд снова устремился на Антонио, и теперь в нем горел огонь не просто удовлетворения, а собственничества.
— Вы умны, капитан. Гораздо умнее, чем кажется. Что ж... готовьтесь. Скоро вы станете частью семьи. Настоящей семьи. А теперь вы можете идти. Ожидайте наших дальнейших распоряжений.
Антонио был отпущен. Но по тому, как смотрела на него королева-мать, он понимал — отныне он не просто солдат или пешка. Он стал частью ее клана. И это было одновременно и величайшей защитой, и самой опасной ловушкой.
И самая яркая и прекрасная рыба поглотила наживку, ведь принимая игру на правилах итальянских традиций, он завлекал королеву в те путы, которые она сама не порвёт, если конечно не сможет вдруг, переступить через свою гордость и признать себя не правой ввязываясь в традиционалистскую риторику семьи и землячества, но чтобы кто-то из поздних Медичи переступил через свою гордость.... С чувством искреннего удовлетворения, которое для вида было и на руку ему сейчас Антонио ещё раз склонился взмахнув шляпой и выставив вперёд ногу, после чего сделал несколько шагов спиной вперёд, и только после этого развернувшись он направился обратно, уходя совершенно удовлетворённым. В эту игру можно было играть и жонглировать, она была нова для него, но она начинала ему нравится.
Двери Пале-Рояль закрылись за ним с глухим, окончательным стуком. Воздух снаружи, прохладный и наполненный запахами города, показался ему невероятно свежим после удушающей атмосферы приемной.
Он сделал это. Он не просто выстоял перед львицей — он заставил ее играть по своим правилам, тем самым тонким итальянским правилам клановой верности, которые ни один Медичи не мог открыто отвергнуть. Она думала, что приобретает слугу, а он... он только что получил доступ к самым старым и могущественным сетям влияния в Европе, прикрывшись ее же собственным покровительством.
Карета Анри ждала его там, где он оставил. Но прежде чем сесть в нее, Антонио на мгновение остановился, запрокинул голову и глубоко вдохнул. Улыбка, медленная и по-настоящему счастливая, тронула его губы.
Охота только начиналась. Но впервые он чувствовал себя не добычей, а охотником в самых высоких кабинетах власти. И его стая — Аврора, Меркурий и призраки Италии — была готова к бою.
Теперь, когда эта глава была завершена он поспешил домой (к другу де Сатийи, где он остановился), где была возможность, что он получит ответы от Шарлотты, и быть может даже от капитана д'Тревиля, а если повезёт то встретиться и с Анри.
Карета еще не успела полностью остановиться у особняка де Сатийи, как дверь распахнулась и на пороге появился сам Анри. Его лицо, обычно хранящее маску светской небрежности, сейчас сияло от нетерпения.
— Ну?! — выдохнул он, едва Антонио ступил на мостовую. — Я чуть не сошел с ума от ожидания! Все прошло... по плану?
Он схватил друга за рукав и почти втащил его в дом, в кабинет, где на столе уже ждали два запечатанных конверта. Один — на тонкой, душистой бумаге, с легким, едва уловимым знаком, который Антонио узнал бы из тысячи. Второй — на плотном пергаменте, с суровой, официальной печатью капитана мушкетеров.
— Они пришли почти одновременно, час назад, — прошептал Анри, указывая на письма. — Я умираю от любопытства, но... полагаю, ты заслужил право открыть их первым.
Он отступил к камину, давая Антонио пространство, но его взгляд, горящий азартом, не отрывался от друга. Исход утренней аудиенции теперь должен был подтвердиться словами, написанными на этих двух, таких разных листах.
Обойдя стол, он сел за него и взяв ножичек для вскрытия писем ловко вскрыл одно и второе. Начал он с письма капитана Тревиля.
Письмо де Тревиля было выдержано в сухом, лаконичном стиле, но за официальными фразами читалось скрытое одобрение.
«Капитану дель Кантарильяри, синьору ди Скеволла.
Ваше донесение получено. Предложенная вами реорганизация роты «Легион ди Скеволла» демонстрирует дальновидность и соответствует интересам повышения боеготовности. Согласовано. Соответствующий приказ будет направлен в канцелярию генерала де Тюренна.
Что касается вашего пребывания в Париже... Столица полна соблазнов и опасностей. Будьте бдительны. Ваша служба Королю не должна омрачаться светскими скандалами.
Жду дальнейших отчетов о состоянии вверенного вам подразделения.
Жан-Арман дю Пейре, граф де Тревиль.»
Анри, наблюдавший за его реакцией, не выдержал:
— Ну? Он грозит или хвалит? По твоему лицу ничего не понять!
Едва сдерживаясь по началу, Антонио всё же рассмеялся и пододвинул по столу письмо, чтобы друг мог его прочитать сам.
— Граф де Тревиль ценит военный ум, а также инициативность в службе, тут не стоило ожидать другого. Но вот здесь... — он взял в руки письмо Шарлотты, и глубоко вздохнул, а после вскрыл его, и прочёл глазами.
Второй лист, испещренный уверенным, изящным почерком, словно дышал жаром и сталью.
«Мой Люцифер,
Твои звезды сошлись в моем небе, и я вижу их путь. Карта Маг... ты прав. Независимость — единственная достойная цель. Но помни: даже самый могущественный чародей не должен забывать, кто держит его зеркало.
Твой визит к Чёрной Королеве не остался незамеченен. Будь осторожен. Ее щупальца длинны, а память — вечна. Я буду твоим отражением в тех залах, куда тебе нет доступа. Уже есть слухи... интересные слухи. Мы обсудим их при встрече.
Твоя Аврора, что предвещает не только рассвет, но и бурю.»
Анри, пробежав глазами письмо де Тревиля, свистнул сквозь зубы.
— «Будьте бдительны»... Он знает. И, кажется, даже не против. А это... — он кивнул на второй лист, — ...звучит как объявление войны с привкусом страсти. Друг мой, ты запустил сразу несколько машин сразу. Мои поздравления и соболезнования.
— И знаешь что самое весёлое, и одновременно безумное и страшное, было бы... для меня я полагаю, но почему-то нет. Теперь, я понятия не имею что делать, и хочется плясать от всего этого хаоса, со шпагой — Он громко рассмеялся, — одно неверное движение, всему конец. Какое наслаждение! Снова нет права на ошибку, меня уничтожат: либо кардинал граф Ришелье, либо королева-мать, либо мадам де Лаваль. — Он снова не мог сдержаться от смеха.
Анри смотрел на него с восхищенным ужасом, в котором читалось полное понимание.

— Ты окончательно сошел с ума, — констатировал он, но его глаза сияли. — И, черт побери, я бы ни за что не пропустил этого зрелища! — Он схватил со стола графин и налил два бокала, не спрашивая. — За тебя! За единственного человека в Париже, который, оказавшись между молотом, наковальней и грозовой тучей, решил не уворачиваться, а пуститься в пляс!

Он чокнулся с Антонио с таким звоном, что казалось, стекло треснет.

— Они думают, что дергают за ниточки марионетки. А ты... ты превращаешь их нитки в струны, на которых играешь адскую симфонию. Только, ради всего святого, не оступись. Потому что если ты упадешь, этот город разорвет тебя на куски, даже не заметив.
Осушив свой бокал в один присест, Антонио поставил его на стол.
— Тут главное, совсем уж не слететь головой. Я должен одновременно и служить всем этим людям, и одновременно вести свою игру, кажется теперь мой милый Меркурий, ты имеешь дело с древним римским Янусом.
Анри поставил свой бокал с оглушительным стуком.
— Янус? — фыркнул он. — Двуликий бог? Слишком просто. Ты... ты как тот жонглер, что я видел на ярмарке. Тот, что жонглировал дюжиной ножей, тремя горящими факелами и живой курицей одновременно. И все это под хохот толпы. — Он схватил Антонио за плечи, и его лицо стало внезапно серьезным. — Только помни, друг. В твоем случае, если ты уронишь хоть один нож... порежешься не только ты. Мы все в этой игре теперь.
Он отпустил его и снова налил вина, на этот раз до краев.
— Так что давай, Янус. Покажи мне следующее движение. Что теперь? Ждем приказа от королевы-матери? Готовим особняк для юной невесты? Или... — он многозначительно поднял бокал, — ...пишем ответное письмо некоей грозовой туче?
— С письма мы начнём, ибо нам нужна будет встреча. — Он тут же сел написать ответ, и быстро набросал. "Дражайшей Авроре, с нетерпением жду карты, пути куда и когда следует прилететь Утренней Звезде, дабы познать ваши тайны. Люцифер". После этого, письмо вновь было передано Жану, и тот отправился наружу, где его ждал прибывший Пьер, прислонившись к стене дома. А в кабинете Анри, Антонио побарабанил пальцами по столу.
— Особняк? Ты забыл дружище, мне нужен дворец пусть небольшой, так что ты говорил о престижных районах? Вид на реку, прелестные закаты и восходы... За счётом я отправлю не только к моему хранилищу, теперь это решено!
Анри застыл с бокалом на полпути ко рту, его глаза расширились от смеси шока и восторга.
— Дворец? — прошептал он, ставя бокал с таким звоном, что вино расплескалось. — Ты... ты не просто принимаешь их игру. Ты поднимаешь ставки до небес! — Он схватил со стола карту Парижа, развернул ее с таким треском, что чуть не порвал пергамент. — Сен-Жермен! Только Сен-Жермен! Вид на Сену, сады, соседство с посольствами... Это заявит о тебе громче любого титула!
Он ткнул пальцем в район на карте.
— Я знаю там три особняка, которые могут подойти. Один принадлежит обанкротившемуся герцогу, другой... — он хитро улыбнулся, — ...как раз освободился после недавнего... ареста его владельца. Третий — в запустении, но его фундамент и расположение безупречны.
Он посмотрел на Антонио с новым, почти фанатичным уважением.
— Ты понимаешь, что это значит? Ты не просто покупаешь дом. Ты возводишь знамя. И все — от королевы-матери до последнего парижского сплетника — поймут это с первого взгляда.
— Вопрос лишь в том, чьё знамя увидит каждый? Любой из них посмотрит, и увидит то знамя, которое ему покажется своим, а le diable est dans les détails.
Он посмотрел на карту, поводил по ней пальцем, отчего-то вдруг представляя толпы горожан, ходящих по улочкам с факелами и вилами, а после задержался на том самом месте, роскошном особняке ранее принадлежавшем герцогу де Вандому, а ныне конфискованному и выставленному на продажу.
— Подумать только, часть денег даже не покинет казну, лишь пролетев на бумагах и договорах. Как называется этот особняк, у всякого достойного и столь роскошного места должно же быть название?
Анри замер, его палец застыл на карте прямо над тем самым местом. Он медленно поднял взгляд на Антонио, и в его глазах вспыхнуло дикое, почти сумасшедшее восхищение.
— «Отель де Вандом», — прошептал он, и в его голосе звучал трепет. — Его называют «Малым Лувром». — Он покачал головой, не в силах скрыть ухмылку. — Ты... ты не просто покупаешь дом врага. Ты водружаешь свое знамя на руинах его крепости. Кардинал оценит этот жест. Королева-мать... она либо возненавидит тебя за наглость, либо полюбит за дерзость.
Он откинулся на спинку стула, пораженный масштабом замысла.
— Это не просто дворец. Это — манифест. И да, черт побери, дьявол действительно в деталях. И этот дьявол — твой.
— Иль Диаболо — проговорил Антонио, глядя на свои руки которыми достал ещё один листок бумаги, на этот раз красивой, и тонкой на котором он начал писать письмо.
"Божьей милостью королеве-матери Франции и Наварры, герцогине Валуа, Оверни и Вандомуа, графине Оверни, Булони, Клермона, Ла-Марша, Гиз и Суассона, госпоже Французского королевства Марии Медичи.
Ваше Величество! Растроганный вашим бесценным даром, я нашёл необходимым обеспечить достойное существование моей будущей супруги в Париже, дабы избежать насмешек над ней, и над всеми, кто стоит за нашим будущим, благочестивым браком." — тут он сделал паузу выбирая слова, и продолжил:
"Я обнаружил блистательное и как ни что другое, подходящее место шато де Вандом, кое может стать блистательным местом, достойным всего благородного набора титулов, который будет привнесён в брак мной, моей будущей супругой, и передан нашим детям. Ради общего блага Семьи, и мира в Королевстве, взываю к вашей милости для частичного, безвозмездного покрытия расходов, на сие светлое место, будущее гнездо нового рода, коий восславит имя Королевской Династии, в делах верой и правдой, с мечом в руке.
Преданный слуга бессмертного света Королевского Дома капитан Антонио синьор дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла."
Он позволил другу читать письмо, которое после этого сложил и передал уже готового к такому исходу Жану.
— Туда же откуда я только что прибыл. — Проинструктировал он слугу.
Анри наблюдал за Жаном, исчезающим в дверях с письмом, с выражением человека, который только что увидел, как его друг поджег себя, прыгнул в бочку с порохом и вышел из огня невредимым с сигарой в зубах.

— Частичное... безвозмездное покрытие... — медленно проговорил он, переводя дух. — Ты... ты требуешь у Марии Медичи, чтобы она *заплатила* за честь выдать тебя замуж за свою родственницу и поселить в конфискованном дворце ее врага. — Он закатил глаза к потолку. — Это либо гениально, либо... нет, это просто гениально. Она либо прикажет тебя казнить за наглость, либо... согласится, потому что твоя наглость — это именно то, что ей нужно, чтобы досадить кардиналу.

Он схватил графин и налил себе еще вина, рука его слегка дрожала.

— Я начинаю думать, что ты не Янус и не жонглер. Ты... алхимик. Ты берешь свинец самых опасных ситуаций и превращаешь его в политическое золото. Осталось только узнать, не взорвешься ли ты в процессе. Разведя руками с обречённой улыбкой Антонио ответил другу.
— А что ещё нам остаётся? C’est la vie. Ты либо падаешь и сгораешь, но в неистовой попытке взлететь, либо никогда не взлетаешь, и всю жизнь проводишь на брюхе.
— А некоторые, — парировал Анри, поднимая бокал в новом тосте, — не просто взлетают. Они поджигают небо, чтобы все видели их полет. За это! — Он осушил бокал одним махом и поставил его на стол с оглушительным стуком. — И теперь, мой друг-феникс, пока мы ждем, не спалит ли тебя в ответ королевский гнев или не обожжет кардинальская месть... Может, все-таки займемся поисками того самого дворца? На случай, если твое прошение все же одобрят. Надо же будет знать, куда везти твое... приданое.
— Ты как никогда прав, отправляемся немедля, и если по мою душу придут палачи, пусть они немного побегают по улицам в поисках — Он рассмеялся вставая из за стола, и направляясь к выходу. — Но прошу не налегай так на вино, нам ещё понадобится твой рассудок.
В кое то веки, он стал подначивать друга чаще, чем получал это в ответ обычно.
— Мой рассудок? — фыркнул Анри, на ходу накидывая плащ. — Дорогой друг, после всего, что я сегодня увидел, мой рассудок требует не меньше вина, чем твоя душа — приключений! Но, быть может, я последую твоему совету... — Он с комичной серьезностью поставил недопитый бокал на ближайший столик. — ...по крайней мере, до тех пор, пока мы не осмотрим будущие владения. Было бы досадно перепутать количество окон или принять голубятню за будущий бальный зал.

Он распахнул входную дверь, впуская внутрь шум парижской улицы.

— Вперед! Покажем «Отелю де Вандом», что у него скоро появится новый, куда более интересный хозяин.
— Шато де Вандом, — поправил он друга, — теперь в документах он будет именоваться так.
Весело пробежавшись вниз по ступеням, он взошёл со ступеньки в карету, в ожидании друга. Вскоре они тронулись, и за окном Антонио увидел троих брави из калабрийцев, но те держались в отдалении, он также знал что где-то неподалёку таится и сам Пьер, готовый явится по первому требованию. Карета остановилась, и Жан доселе сидящий позади на козлах, быстро и сметливо открыл дверь господам. Спустившись первым на брусчатку, Антонио упёр руки в бока и оглядывал поистине роскошный особняк, ещё не затронутый длительным запустением.
— Его будто вчера покинули — он улыбнулся. — Вперёд.
Анри вышел следом, и его глаза загорелись азартом охотника, нашедшего добычу.

— Конфискация — великая вещь, — с наслаждением прошептал он, окидывая взглядом безупречный фасад. — Она сохраняет дома в идеальном состоянии, пока бумажки путешествуют по канцеляриям. Смотри, — он указал на решетку, — даже гербы Вандома еще не сбили. Скоро на их месте будет красоваться твой орел.

Он толкнул массивную дубовую дверь, и она бесшумно отворилась, впустив их в громадный вестибюль с мраморным полом и лепниной на потолке.

— Ну что, Архитектор? — Анри обернулся к Антонио, разводя руками. — Готов ли ты превратить эту крепость твоего врага в столицу твоей будущей империи? Здесь есть все: бальные залы для приемов, галереи для твоей коллекции, кабинеты для интриг и, я не сомневаюсь, потайные ходы для тех самых... дел, которые не терпят глаз света.
Антонио стоял словно онемев от великолепия, это уже поистине была совсем иная лига. В таких местах он бывал лишь в гостях, но никогда даже не ночевал в подобном месте.
— Но вот гербы, лишь половина оного будет изображать орла, на второй половине будут белые звёзды, на бирюзовом поле — сказал ди Скеволла, демонстрируя безупречное знание геральдики знатных и древних родов Италии, и в частности Рима.
— Звёзды — он только что задумался, на сколько сильно это соотносится с его звёздными ритуалами в Доме Командора. — Звёзды...
Не надолго замерев, он живо увидел эту жизнь. А после будто увидел "призраки" будущих детей, которые будут бегать тут от слуг, или за ними, это были призраки будущего.
— Это то самое место. — Наконец сказал он.
Анри наблюдал за ним, за его застывшей фигурой и взглядом, устремленным в будущее, и его собственная ухмылка смягчилась, уступив место редкому для него чувству — почтительной тишине.

— Тогда это решено, — тихо сказал он, нарушая молчание. Его голос прозвучал гулко под высокими сводами. — Орёл и Звёзды. — Он кивнул, как бы заключая сделку с самим домом. — Здесь будет не просто резиденция. Здесь начнется династия.

Он подошел к одному из огромных окон, выходящих в запущенный, но все еще величественный сад.
— Представь... лет через десять. Твои сыновья будут учиться фехтовать на этой лужайке. Твои дочери — смеяться в этих галереях. А ты... ты будешь смотреть на все это из того кабинета, — он указал на дверь в глубине зала, — и строить планы, от которых будет зависеть судьба королевств.
Он обернулся к Антонио, и в его глазах не было ни шутки, ни насмешки.
— Ты был прав, друг. Иногда нужно рискнуть всем, чтобы взлететь. И этот дом... он станет твоим небом. Или твоей самой роскошной клеткой. Все зависит от того, как ты распорядишься им.
— Идём домой — сказал Антонио устало, — есть у тебя на примете какая-нибудь труппа, с народными песнями Франции? Я хотел бы усладить ими этот вечер.
Величественно развернувшись, он направился на выход.
Анри, несколько ошарашенный этим внезапным переходом от грандиозных планов к простому желанию послушать музыку, на мгновение застыл, а затем бросился вдогонку.
— Труппа? — выдохнул он, догоняя Антонио на мраморных ступенях. — Дорогой друг, для тебя я найду целый хор трубадуров, который будет петь о твоей грядущей славе! Или... — он хитро сощурился, — ...нечто более камерное? Уличные песни, что поют в тавернах? Те, в которых больше правды, чем во всех придворных одах, вместе взятых?
Он ловко вскочил в карету следом за Антонио, все еще излучая энергию, но теперь с новым, понимающим выражением лица. Он видел, что его друг не просто устал. Он был переполнен. Переполнен масштабом принятых решений, тяжестью будущего и необходимостью на мгновение вернуться к чему-то простому и земному.
— У меня есть кое-кто на примете, — тихо сказал Анри, когда карета тронулась. — Они играют так, что заставляют забыть и о кардиналах, и о королевах. Как раз то, что нужно.
— Это то что нужно, — Во взгляде Антонио мелькнула искра понимания, и желания нехватающей сейчас простоты. — Поедем.
Они тронулись с места, и этот вечер был весёлым, но в тоже время душевно спокоен. Они прибыли в небольшую таверну, где иногда играл на испанской гитаре, но пел старые песни, молодой трубадур, чем и зарабатывал себе на хлем. Выпив там также и хорошенько поев, Антонио оставил щедрое подаяние певцу, за лирические и весёлые песни. А после, уже поздним вечером они вернулись домой.
Дом де Сатийи встретил их тишиной и покоем. Остаток вечера прошел в мирной, почти меланхоличной атмосфере. Антонио, откинувшись в кресле у камина, слушал, как потрескивают поленья, и смотрел на языки пламени, в которых ему чудились очертания будущего — и величественного, и пугающего.

Анри, нарушая молчание, лишь изредка подливал ему вина, понимая, что сейчас лучшая компания для друга — его собственные мысли.

На следующее утро Антонио разбудил стук в дверь. На пороге стоял все тот же слуга в ливрее Медичи. В руках он держал не письмо, а тяжелый пергаментный свиток, перевязанный шелковым шнуром и запечатанный воском с гербом королевы-матери.

— От Ее Величества, — коротко произнес слуга, вручая свиток Антонио. — Ответ на ваше прошение.

Анри, стоявший позади, застыл, затаив дыхание. В воздухе повис вопрос: что это будет? Приказ об аресте? Или... согласие?
Проследовав прямо к слуге, капитан со строгим видом взглянул на слугу.
— Благодарю, — и протянул руку, дабы принять свиток заодно проверяя, должен ли сей посланник лично зачитать ответ (что было бы не очень хорошим знаком) или он отдаст его, в распоряжение ди Скеволлы.
Слуга молча, с почтительным поклоном, вручил свиток Антонио. Он не предпринял попытки зачитать его, что было хорошим знаком — это означало, что послание носит частный, а не публично-приказной характер.

Пергамент был тяжелым, воск печати — темно-красным, цвета крови и власти. Антонио разорвал его. Внутри, каллиграфическим почерком, был начертан краткий, но весомый текст:

*«Прошение синьора дель Кантарильяри рассмотрено.*

*В виду несомненной пользы для престижа Короны и укрепления связей с союзными домами Италии, Королева-мать благосклонно изъявляет согласие на выделение средств в размере половины от оценочной стоимости владения, известного как Шато де Вандом, для его приобретения и обустройства.*

*Остальную сумму надлежит внести из ваших личных средств. Да послужит этот дом укреплению нового союза и процветанию Франции.*

*Дано в Пале-Рояль, с Нашего соизволения.»*

Ни подписи, ни имени. Только безличная воля власти.

Анри, заглядывавший через плечо, выдохнул одно-единственное слово, в котором смешались и шок, и торжество:
— *Половину*... Черт возьми... Она согласилась.
Ни смотря на такое… Антонио сохранил лицо полное беспристрастности, и сделал лёгкий кивок слуге.
— Благодарю вас за доставку воли Её Величества, мой дорогой друг. Доброй ночи.— После чего прошёл обратно в кабинет, и прямиком к письменному столу, уже развернув свиток и пролетев глазами по нему ещё раз, это было великолепно, он не ожидал столь щедрой передачи, даже в случае успеха.
— Семья — повторил он слова королевы-матери, глядя на буквы означавшие, что он потратит сумму, лишь немногим большую, чем собирался на старый особняк в более простом районе.
— Кажется сегодня наша Аврора ещё не нашла возможности оповестить о встрече, в таком случае пора спать.
Анри, все еще не в силах скрыть ошеломленную ухмылку, молча наблюдал, как Антонио с невозмутимым видом, словно речь шла о покупке новой пары перчаток, убирает королевский пергамент в ящик стола.
— Спи? — наконец выдохнул он. — После *этого*? Друг мой, ты только что выиграл аукцион своей жизни, поставив на кон свою голову и получив в награду половину дворца! А ты говоришь о сне, как будто тебе просто удалось выторговать скидку на бочку вина!
Он покачал головой, но в его глазах читалось глубочайшее уважение.
— Ладно, ладно. Иди, спи со своими новыми стенами и призраками Вандома. А я... а я пойду, пожалуй, выпью за твое здоровье. В одиночестве. Потому что мой рассудок, в отличие от твоего, еще не привык к таким поворотам.
Он направился к двери, но на пороге обернулся.
— И да... — добавил он с легкой усмешкой. — Если тебе приснится, что ты король Франции, не удивляйся. После сегодняшнего это была бы вполне логичная фантазия.
В ответ Антонио долго держал оборону, но в конце концов засмеялся устало, и кивнул Анри с пониманием, но сказав лишь.
— И всё же друг мой постарайся выспаться. Завтра дел может быть не меньше. — Он отправился спать, что позволило ему пробудиться довольно ранним утром, и выйти в приёмную, где он повстречал Жана, Анри то ли ещё не проснулся, толи вот вот просыпался, и ди Скеволла тихо сказал.
— Позови ка ко мне Пьера. — Уже через несколько мгновений, в приёмную от дверей вошёл Пьер в своём чёрном одеянии и склонив голову поприветствовал капитана.
— Не было ли ответа от мадам де Лаваль? — Спросил он напрямик.
Пьер отрицательно покачал головой, его обычно невозмутимое лицо выражало легкую озабоченность.
— Никаких вестей, синьор. Мои люди у особняка Лаваль — тишина. Ни выездов, ни визитов. Словно дом вымер. — Он помолчал, выбирая слова. — Это... не похоже на нее. После вашего письма я ожидал хоть какого-то знака.
В его голосе прозвучала тревога, которую он тщательно скрывал. Молчание Шарлотты в такой момент было зловещим. Оно могло означать все что угодно — от обиды и разочарования до... внешнего вмешательства.
— Странно — задумался Антонио, в его сердца также начала зарождаться тревога, но пока он сказал — пусть продолжают наблюдение. Но подготовь брави, пока не для конкретной цели, чтобы они были наготове выступить и действовать, незамедлительно.
После этих слов он прошёл к кабинету, где разместился за столом, перебирая в голове варианты того, что могло приключится с Шарлоттой.
Пьер кивнул и бесшумно удалился, чтобы отдать распоряжения. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Антонио сидел, уставившись в пустоту, его пальцы нервно барабанили по столешнице.
Мысли кружились в голове, каждая мрачнее предыдущей. Муж? Узнал? Запер ее? Или... сама Шарлотта, оскорбленная его молчаливым согласием на брак, решила оборвать все связи? Но нет, их последний разговор в зимнем саду говорил об обратном. Она согласилась на союз, на войну.
Внезапно в голове вспыхнула еще более опасная догадка. А что, если молчание — не ее выбор? Что, если за этим стоит чья-то другая воля? Кардинал, узнавший об их связи и решивший убрать потенциальную угрозу? Или... сама королева-мать, желающая очистить путь для «идеального» брака без лишних привязанностей?
Антонио резко встал, подойдя к окну. Солнце уже поднялось выше, освещая Париж, но в его душе сгущались тучи. Он не мог просто ждать. Но любое неосторожное движение могло спровоцировать катастрофу.

Дайджест утерянного продолжения

отыграли вот
ПОЛНЫЙ ДАЙДЖЕСТ АРКИ: «ТЕНИ И ЗВЕЗДЫ»

---

I. КЛЮЧЕВЫЕ СОБЫТИЯ

1. Светская битва и завязка интриги

· Сцена: Салон маркизы де Рамбуйе.
· Действие: Антонио и Анри, маскируясь под поиск недвижимости, отслеживают реакцию света на слухи о браке с принцессой Альтери.
· Ключевые моменты:
· Подтверждение слухов от Анри: «Это не просто болтовня. Это — залп. Причем с двух разных сторон».
· Молчаливая встреча взглядов с Шарлоттой, полная напряжения и невысказанного вопроса.
· Разговор в зимнем саду, где Антонио раскрывает ей свой план.
· Цитата (Антонио): «Мы можем переиграть Ришелье и Марию Медичи с тобой вдвоём... Если ты всерьёз подумала, что я рвался к такому решению за моей спиной... нет, я не верю, что ты на столько меня не знала».
· Цитата (Шарлотта): «Хорошо. Я согласна. Но знай, Люцифер... если ты обманешь мое доверие... я стану твоим самым страшным кошмаром».
· Итог: Заключение тайного союза («Аврора» и «Люцифер») против манипуляторов.

2. Аудиенция у Марии Медичи

· Сцена: Пале-Рояль.
· Действие: Антонио, играя на итальянском «землячестве», провоцирует королеву-мать на откровенность и получает ее поддержку.
· Ключевые моменты:
· Мария Медичи: «Кардинал забывает свое место!... Я же предлагаю вам не цепь, а меч».
· Антонио парирует, намекая на инициативу Ришелье, вызывая ее гнев и раскрывая ее истинные мотивы.
· Он просит финансирование на покупку Шато де Вандом.
· Цитата (Антонио): «Он забыл о глубоких традициях землячества, коими славится наш край».
· Итог: Антонио получает согласие на покрытие половины стоимости дворца, формально входя в клиентелу Медичи.

3. Визит в Двор Чудес и приказ мести

· Сцена: Таверна «Черепушка Святого Бенедикта».
· Действие: Антонио в амплуа «Патрона» отдает приказы по устранению угроз, связанных с Шарлоттой.
· Ключевые моменты:
· Ритуал верности (поцелуй перстня) от Гильома и Фуррио Джунто.
· Приказ о похищении и убийстве певички, любовницы мужа Шарлотты.
· Приказ о похищении и пытках информатора, а затем о штурме особняка Лаваль.
· Цитата (Антонио): «Мне нанесли оскорбление... Гильом, вспомни Жерара Монтабана».
· Итог: Приведен в действие механизм тотальной теневой войны.

4. Ночной штурм особняка Лаваль

· Сцена: Особняк де Лаваль, окутанный туманом.
· Действие: Бесшумная операция по ликвидации охраны и психологическому устрашению мужа Шарлотты.
· Ключевые моменты:
· Использование тоннелей и тумана для бесшумного проникновения.
· Дуэль с бретонским телохранителем, демонстрирующая уважение Антонио к профессионализму.
· Решение не убивать де Лаваля, а оставить его в живых, сломленным страхом.
· Цитата (Антонио к бретонцу): «Честь ландскнехта... Сделай поражение достойным... Sic transit gloria mundi».
· Цитата (Антонио, внутренняя): «Это был добрый воин...»
· Итог: Муж Шарлотты морально сломлен, ее непосредственной опасности нет, но она остается в стенах дома. Антонио сознательно не пошел к ней, соблюдая условия их тайного союза.

---

II. РАСКРЫТИЕ ПЕРСОНАЖЕЙ И ОТНОШЕНИЙ

· Антонио: Прошел трансформацию от капитана к «Архитектору», сплетающему в единую сеть придворные интриги, теневую власть и магический фатализм. Его моральные границы размыты, но ядро преданности Шарлотте и Анри остается.
· Анри де Сатийи: Из светского острослова превратился в посвященного союзника («fratello»). Прозрел настоящую природу власти в Париже и принял ее, пройдя инициацию в «тени».
· Шарлотта де Лаваль (Аврора): Проявила себя не как пассивная жертва, а как стратег, готовый вести опасную двойную игру. Ее молчание после операции — тактический ход, а не капитуляция.
· Мария Медичи: Раскрыта как хищный и мстительный игрок, видящий в Антонио инструмент для реванша против Ришелье и укрепления своего клана.
· Бретонский телохранитель: Введен и убит в одной сцене, но стал символом кодекса чести наемника и вызвал уважение Антонио, подчеркнув его сложную натуру.

---

III. ОТКРЫТЫЕ СЮЖЕТНЫЕ ЛИНИИ И ВЫЗОВЫ

1. Судьба Шарлотты: Она физически невредима, но остается в браке с морально сломленным мужем. Как она будет использовать свой новый статус «заложницы-стратега»? Как осуществится их тайное взаимодействие?
2. Ответный удар Кардинала: Ришелье не останется в стороне после устранения его агента (певички) и демонстрации силы, направленной против его ставленника (де Лаваля).
3. Брак с Альтери: Переговоры запущены. Приезд юной Луизы-Катерины неминуем. Как Антонио и Шарлотта будут реализовывать план по ее «воспитанию» и обращению в свое оружие?
4. Обустройство Шато де Вандом: Новый дворец — не просто дом, а новый центр власти, крепость и символ. Его обустройство станет полем битвы влияний.
5. Душевное состояние Антонио: Усталость, тяжесть от убийства бретонца, внутренний конфликт между «капитаном», «Патроном» и «Люцифером» требуют разрешения. «Внутренняя Бастилия» дала новые трещины.
6. Позиция Анри: Он окончательно выбрал сторону, увидев все «царство теней». Теперь он не наблюдатель, а соучастник. Как это изменит его роль при дворе?

---

IV. ГЛОБАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ И МЕТАФОРЫ

· Война пластов: Игра ведется на трех уровнях: свет (Версаль, салоны), тень (Двор Чудес, катакомбы) и магия (пророчество, ритуалы).
· Магистерий Антонио: Его пророчество («род... возвысится... переживут и разлетятся сквозь границы») начинает сбываться, придавая его действиям фаталистический оттенок.
· Ключевые метафоры:
· Архитектор: Антонио строит новую реальность из хаоса.
· Янус / Жонглер: Он вынужден одновременно существовать в нескольких ипостасях.
· Алхимик: Превращает политическую грязь в золото власти.
· Танец смерти: Дуэль с бретонцем как ритуализированное, почти сакральное убийство.

---

ЭПИЛОГ ДЛЯ ПЕРЕНОСА:

Ночь отступила, оставив за собой не триумф, а тяжелую, холодную уверенность. Один воин похоронен с честью, другой сломлен страхом, а третья заточена в клетке, ставшей полем битвы. Большая игра только началась. Кардинал приготовил свой ход, корабль с юной невестой уже вышел в море, а в сердце Парижа, в только что приобретенном Шато де Вандом, Архитектор начинает возводить стены своей самой опасной крепости. Охота продолжается.

[Sven]

Ранний свет едва касался витражей кабинета в Шато де Вандом, окрашивая пыль в золотистые тона. Антонио, отпив глоток крепкого вина, развернул донесение сержанта Лефевра. Бумага пахла дымом, лошадьми и дисциплиной – знакомым ароматом его второй жизни.
Внезапно тишину нарушил четкий стук в резную дверь. На пороге замер Лоренцо, его невозмутимое лицо выдавало легкое напряжение.
– Синьор, капитан королевских мушкетёров, месье де Тревиль, ожидает в приёмной. Он требует вашего немедленного присутствия в Лувре. По высочайшему повелению.
Слова повисли в воздухе, густые и значимые. Антонио медленно поднялся из-за стола. «Ускорились», – пронеслось в голове. Игра вступала в новую фазу, и карта, которую предстояло разыграть, пахла мрамором королевских галерей и терпким ароматом придворных интриг.
Он осмотрел свой стол, и убрав лишние бумаги в секретный шкаф, улыбнулся своему дворецкому. После этого, быстрым шагом направился в приёмную залу, говоря проходя мимо Лоренцо.
— Я отправляюсь в Лувр, подготовь мой лучший плащ, мою шляпу и прикажи срочно выставить экипаж перед входом.
Наконец он вышел в приёмную, и склонил голову.
— Капитан-лейтенант, Ваше Сиятельство граф д'Тревиль, моё почтение и приветствие, только что читал отчёт сержанта Лефевра из Форт д'Шавиль, ваш новый лейтенант в моём полку меня заинтриговал. Надеюсь его титул графа, не слишком отяжелит то, что он служит мне, иностранному шевалье, пусть и в должности капитана? — Одновременно с этим, он принимал плащ и одевался, показывая что не собирается задерживать капитана-лейтенанта светской беседой, а внемлет его строгому приказу.
Де Тревиль, стоявший у камина с неизменной военной выправкой, кивнул в ответ на поклон. Его взгляд, привыкший оценивать людей за долю секунды, скользнул по фигуре Антонио.
– Граф де Нантейль знает службу, – отчеканил капитан-лейтенант, поправляя перчатку. – Его титул не помеха дисциплине. Вам повезло с офицером. – В его голосе не было ни одобрения, ни порицания – лишь констатация факта.
Он сделал шаг к двери, давая понять, что разговор окончен прежде, чем начаться.
– Экипаж ждет. Его Величество не терпит промедлений. – Это прозвучало как напоминание о субординации и той роли, которую Антонио должен был сыграть при дворе. Тревиль повернулся и вышел в сторону ожидавшего его у подъезда коня, не оглядываясь – он был уверен, что ди Скеволла последует за ним незамедлительно.
И капитан синьор дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла, тем же по-военному быстрым шагом, последовал за капитан-лейтенантом, уже на дворе сбежав по высокой мраморной лестнице, в окружении своих гвардейцев в геральдических ливреях, он вбежал, его адьютант Жан занял своё место, позади кареты. А возничий пустился следом за де Тревилем и его свитой из мушкетёров короля. Выглянув через окно, на побуждающийся Париж, ди Скеволла задумался о том, что желает сообщить ему сам государь. Теперь он встретит Людовика сдержаннее, ибо его фанатичная преданность образу государя, теперь была структурирована и приобрела здоровый характер. Но он всё равно ощущал подступающее счастье, от встречи с самим королём, второй в его жизни (первой была аудиенция после ареста де Вандома). Наконец экипаж, не слишком долго ехавший в виду близости Лувра, медленно въезжал в дворцовую территорию.
Экипаж, подпрыгивая на булыжниках внутреннего двора Лувра, замедлил ход. Свита мушкетеров де Тревиля расступилась, образовав коридор к парадному входу. Солдаты королевской гвардии, застывшие у своих постов, проводили карету напряженными взглядами. Слухи о «дьяволе Кардинала» и недавних кровавых событиях в доме де Лаваля уже просочились даже за стены дворца.
Де Тревиль, легко соскочив с седла, жестом указал на массивные двери. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось предупреждение: «Здесь вас ждут не как солдата, а как пешку в большой игре». Воздух в дворике был наполнен запахом конской сбруи, пыли и тревожного ожидания. Придворные, сновавшие по галереям, на мгновение замирали, провожая Антонио краткими, полными любопытства взглядами. Предстоящая аудиенция обещала быть не просто церемонией, а очередным полем боя, где оружием будут титулы и милостивые улыбки.
Впитывая атмосферу королевского дворца, ди Скеволла с интересом но не явно поглядывал на придворных и слуг, подмечая и анализируя, чтобы представить себе тему грядущего разговора, и разговора ли. Вместе с шефом Королевских Мушкетёров, они дошли до приёмной, тут капитан снял свою шляпу. Он огляделся, пытаясь вспомнить была ли это таже приёмная в предверии небольшого кабинета, где он был в прошлый раз, ибо память оставляла больше впечатлений о короле, нежели о подобных деталях.
— Ваше Сиятельство, что прикажете далее? — Спросил он капитан-лейтенанта, искренне и с ожиданием, он не желал нарушать протокол будущей аудиенции, и гадал в каком составе примет его государь. Быть может это была очередная встреча, где он снова увидится со своим прошлым благодетелем и патроном, графом де Ришелье.
Де Тревиль, не поворачивая головы, ответил тихим, но чётким тоном, предназначенным только для ушей Антонио:
– Здесь вас ждут не для военного совета. Готовьтесь к церемонии. Придворный этикет – теперь ваше оружие.
Он сделал паузу, глядя на массивные двери в конце зала.
– В зале будут все: Его Величество, Королева-мать, Королева Анна и Кардинал. – В его голосе прозвучала лёгкая, почти неощутимая нотка предостережения. – Ваша роль сегодня – быть образцом лояльности. Ничего более.
Двери перед ними медленно распахнулись, открывая вид на сияющий огнями тронный зал. Придворные, застывшие в почтительных позах, образовали живой коридор. Воздух дрожал от сдержанного шёпота и напряжения. Де Тревиль выпрямил плечи, давая понять, что время вопросов закончилось.
Готовясь к аудиенции, но не к церемонии предстояния перед троном, в тронном зале (где Антонио доселе ещё никогда не был) он оказался захвачен лёгким смятением, но быстро постарался взять себя в руки. Впрочем, он понял что возможно это не удивительно, ведь он стал более значимой фигурой с приобретением шато близ Лувра. К тому же завтра предстоит прибытие его знатной невесты древнего рода, но всё же королева мать и кардинал вместе, это было сильно. А ещё королева Анна, Антонио ещё ни разу не видел супругу короля, однако слышал что недавно она родила на счастье всем подданным Франции, наследника. Шёл май 1638 года. Врата в святая святых открылась, и держа шляпу в правой руке в стороне, он сделал первый шаг, за ним второй. С каждым шагом Антонио был увереннее, он не смотрел на придворных, справа и слева, хотя некоторых из них видел в салоне мадам де Рамбуйе, его фокус был сосредоточен на короле, королеве, и стоящих по сторонам от них королеве матери, с которой он разыграл прежде карту их "землячества" и кардинале, который стоял у истоков его карьеры во Франции. Дойдя до положенной дистанции, остро заметив её на полу, Антонио со всей присущей ему за последнее время грацией, верша подлинный аристократический манёвр, с достоинством присущем его личности. Взгляд его был полон любви к королю, любви вернейшего из подданных, который искренне верит в свет божественности королевского титула, без подобострастия или лести, не прямой, не вызывающий, но бесконечно преданный. Такой взгляд кардинал уже видел, а вот Мария Медичи нет, да и королева Анна, которая вообще впервые видела этого капитана, также не видела прежде ничего подобного. Он медленно в соответствии с этикетом склонился от пояса в глубоком поклоне, чуть выставляя вперёд ногу, и расставляя руки чуть в стороны в правой держа шляпу. Левая же была разомкнута но даже пальцы его рук и кисть были слегка элегантно расслаблены, моторика мастера фехтовальщика придавала этму жесту изящества. Не смея заговаривать пока король не позволит, он на миг задержался в поклоне, а потом столь же изящно выпрямился в ожидании. Он остро ощущал торжественность обстановки, и это одновременно интриговало и пугало его, но страх сей был разбавлен счастьем от лицезрения государя, тем более в столь величественном облике подлинного властелина над ним.
Воздух в тронном зале был густым и неподвижным, словно сотканным из золотой пыли и напряженного ожидания. Придворные, затаив дыхание, наблюдали за фигурой капитана, чей поклон был выверен до мельчайшего нюанса — в нем читалось и почтение, и врожденное достоинство.
Людовик XIII, восседавшй на троне под бархатным балдахином, слегка склонил голову в ответ. Его обычно бледное лицо сегодня было озарено редкой уверенностью. По правую руку кардинал Ришелье сохранял каменное спокойствие, но его пронзительный взгляд, тяжелый и оценивающий, был прикован к Антонио. Он видел в этом жесте не только преданность, но и вызов — демонстрацию той самой «здоровой» преданности, которую он сам когда-то приказал выковать.
Слева Мария Медичи с едва заметным удовлетворением в уголках губ наблюдала за сценой. Она видела идеально отточенный инструмент, готовый к использованию. А рядом с ней королева Анна Австрийская, державшаяся с новой, обретенной после рождения дофина властностью, с холодным любопытством изучала человека, о котором столько слышала. Его преданность королю была очевидна, но что стояло за ней — фанатизм или расчет? Ответ на этот вопрос определял бы ее дальнейшую позицию.
Король медленно поднялся с трона. Золотые нити его одежд замерцали в свете сотен свечей.
— Капитан Антонио дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла, — его голос, обычно слабый, прозвучал твердо и ясно, заполняя собой все пространство зала. — Верность и мужество, явленные вами на службе Нам и Франции, не остались незамеченными. Сияющая доблесть вашего Легиона — меч, отныне навеки присягнувший трону.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание каждого присутствующего.
— Дабы явить всему христианскому миру нашу королевскую милость и признание ваших заслуг, а также дабы вы предстали перед лицом, уготованным вам судьбой, в достойном его звании… — Король протянул руку к церемониймейстеру, который поднес на бархатной подушке свиток с тяжелой королевской печатью.
Взгляд Людовика встретился с взглядом Антонио.
— Отныне мы даруем вам титул маркиза де Монсегюр, с передачей во владение всех земель, замков и укреплений, связанных с этим достоинством. Да послужит это укреплением могущества короны и вашей чести.
Мурашки пробежали с головы до пят Антонио, когда государь встал столь торжественно и заговорил. Но когда вердикт был вынесен, он был поражён до глубины души. Несомненно он ожидал титула, и по слухам знал что шла даже игра между Медичи и Ришелье, о том кто больший титул сможет предоставить жениху будущей принцессы Дома Альтери из рима. И он предполагал, что это будет титул баронства, не слишком частый (в основном связанный с немецкими подданными короля на востоке у Рейна) или быть может даже виконта. На самый конец, если незримая баталия между кардиналом и королевой матерью и королевой Анной при неё, дойдёт до апогея, он ожидал титула графа. Но тут он понял, что не вообразил как далеко могла позволить себе зайти Медичи, чтобы утереть нос своему старому врагу. Это был отголосок, эхо их многолетней борьбы, в последние годы в которой несомненное первенство держал первый министр, кардинал де Ришелье, но Медичи не была бы Медичи, она оставила последний удар за собой. Это всплыло в глазах Антонио невыразимое уважение его новой итальянской покровительнице, что выразилось в коротком взгляде на неё, и после его взгляд скользнул к королеве Анне, станет ли она достойной приемницей, он ощущал это преемство. Ощущал, кого он станет слушать. Наконец, всё же взор его сфокусировался на центре его поклонения. Церемонимейстер многозначительно посмотрел на капитана, и тот сделал шаг, другой сближаясь с королём, за два шага до него, он сделал изящный реверанс, завершающийся рыцарским преклонением колена, как то подобало в подобных ситуациях, и опустив голову протянув руки, он принял свиток с шёлковыми лентами и печатью государя, в свои руки, как божественный артефакт, как святыню. После чего медленно встал, и сделав три шага назад, выпрямил спину. Исполенный чувством торжественного, он произнёс в присутствии всех.
— Sire, je vous suis infiniment obligé, je mettrai ma vie et mon honneur au service de Votre Majesté. — За чем вновь последовал поклон.
Придворные застыли в немом изумлении. Шепот, подобный шелесту листьев, пронесся по залу. Маркиз де Монсегюр — титул, отсылающий к легендарной цитадели альбигойцев, был не просто повышением. Это был стратегический жест, вызов, брошенный кардиналу на его же поле. Земли и укрепления на юге — вотчина многих гугенотов — передавались в руки фанатично преданного католика и короля.
Кардинал Ришелье оставался неподвижным, лишь его пальцы слегка сжали ручку кресла. В его глазах, устремленных на преклонившего колено Антонио, читалось не гнев, а холодная, почти математическая переоценка фигуры на доске. Он видел, как мастерски Мария Медичи и королева Анна провернули эту комбинацию, используя его же протеже против него. Усталость, копившаяся в нем годами, в этот миг стала ощутимее.
Король Людовик, удовлетворенно кивнув в ответ на клятву Антонио, медленно вернулся на трон. Его миссия была выполнена — воля королевы-матери и супруги исполнена, а легитимность его власти в очередной раз публично утверждена через акт милости.
Церемониймейстер громко провозгласил:
— Haut et Puissant Seigneur Antoine del Cantarillari, Marquis de Monsegur, Seigneur de Scevolle
Это объявление прозвучало как приговор. Игры в салонах закончились. Отныне Антонио был не просто капитаном и теневым владыкой, но и маркизом, вассалом короны с серьезными земельными владениями и, что важнее, стратегической крепостью. Двери обратно, в прежнюю жизнь, для него захлопнулись навсегда.
Вкушая как звучит не только его новый титул, но и даже имя "Антуан" родное старое имя, но в новом ладу, по новому, маркиз проследил за королём вернувшимся на свой трон, после чего в соответствии с протоколом минуя шёпот и шелест платьев придворных мужчин и дам, он сделал несколько шагов отступления. Познаний об этикете, ему хватало для того чтобы не поклониться снова, и следуя протоколу уже не опуская головы развернуться и выйти. Церемония была завершена, Антонио вышел в приёмную, несколько ошарашенный, но присутствие разнообразных представителей придворных партий, не позволял ему окончательно сбросить маску невозмутимости, перед ним стоял капитан-лейтенант граф д'Тревиль.
Де Тревиль ждал его в приёмной, опираясь на подоконник. Он не выражал ни радости, ни неодобрения — лишь холодную оценку. Когда Антонио приблизился, капитан мушкетёров оттолкнулся от стены и коротко кивнул в сторону выхода.
– Маркиз, – произнес он, и в его голосе прозвучала не поздравление, а констатация нового статуса. – Теперь вы не просто солдат. Вам предстоит научиться сражаться на поле, где шпаги носят в ножнах.
Он сделал паузу, глядя на тяжелые двери тронного зала.
– Его Величество оказал вам высочайшее доверие. Монсегюр – это не только земли. Это ключ. И многие захотят его отобрать. Ваш Легион теперь – не просто отряд. Он – гарантия того, что этот ключ останется в руках короны.
Тревиль повернулся и двинулся к выходу, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Его уход был красноречивее любых слов: время церемоний прошло, началась настоящая игра.
Покидая тронный зал, маркиз де Монсегюр ощущал на себе тяжесть десятков взглядов. Воздух в галерее был густ от запаха духов, воска и человеческих страстей. Придворные, лишь мгновение назад застывшие в почтительном молчании, теперь образовывали живые, шепчущиеся группы.
Справа, у колонны, он заметил знакомого по салону мадам де Рамбуйе — герцога де Лонгвиля. Тот слегка кивнул, в его взгляде читалось не столько поздравление, сколько расчетливая оценка новой политической единицы. Рядом с ним юный граф де Гиш, фаворит королевы Анны, смотрел на Антонио с нескрываемым любопытством, смешанным с легкой насмешкой — словно видел перед собой диковинного зверя, неожиданно получившего право находиться в его мире.
Слева, в тени арочного проема, стояла группа клириков и придворных в темных, строгих одеждах — люди кардинала. Их взгляды были острыми и холодными, словно отточенные клинки. Один из них, сухой мужчина с бледным лицом — епископ Люсонский Пьер Нивелль, если память не изменяла Антонио, — не скрывал презрительной усмешки.
Издалека, из глубины галереи, на него смотрела пожилая дама в трауре — возможно, одна из многочисленных принцесс крови. Ее взгляд был полон неприкрытой враждебности. Для таких, как она, возвышение иностранца, да еще и обласканного ненавистной Медичи, было оскорблением.
Де Тревиль, шедший впереди, не оборачиваясь, бросил через плечо:
– Не обращайте внимания на взгляды, маркиз. Завтра у них появится новый объект для пересудов. Сегодня вы — главная новость Двора.
Они миновали группу дам. Одна из них, молодая блондинка в голубом платье, быстро опустила веер, встретившись с Антонио глазами. В ее взгляде читался не страх, а опасный, живой интерес. Шепоток, последовавший за этим, ясно дал понять — легенды о «дьяволе Кардинала» уже достигли ушей придворных дам, и новый титул лишь подлил масла в огонь.
Каждый шаг по блестящему паркету галереи отдавался в ушах Антонио гулким эхом. Он больше не был просто капитаном или теневым владыкой. Отныне он был маркизом де Монсегюр — мишенью, союзником, соперником, объектом желаний и ненависти в самом сердце французского двора.
Осознание его новой роли, роли меняющей всё и возносящей его на новый уровень действий приходило постепенно, не сразу. Он уже сделал очень многое для своего Шато, но только теперь он осознал, что ему понадобиться ещё больше. Антонио всё ещё числился капитаном короля, но теперь он стал землевладельцем, пусть главный замок его имя которого стало его именем, ныне был лишь оборонительным сооружением, крепостью для войска Его Величества, хранения припасов, в условиях перманентной войны с Испанской короной. Он понимал, что это был политический ход, и его маркизат был искусственным, скорее всего так и ограничивался замком-фортом Монсегюр, и окружающими его деревнями, что не выводило его в число владельцев самых обширных земель. И всё же маркизов в королевстве, по его собственным прикидкам и информационной осведомлённости, во всём королевстве было не больше двух сотен семейств, что делало его фигуру весьма значимой, по причине вхождения в столь узкую прослойку лиц. Он сам не заметил как оказался в карете, и после короткого путешествия из Лувра, в своём Шато де Вандом, поднявшись в свой кабинет он сбросил плащ и шляпу, которые тут же были подхвачены его дворецким Лоренцо, перед тем как маркиз грузно опустился в кресло за своим рабочим столом.
Лоренцо молча подобрал плащ и шляпу, его невозмутимое лицо скрывало понимание значимости произошедшего. В камине потрескивали дрова, отбрасывая танцующие тени на стены, уставленные книгами и картами.
На полированную столешницу перед Антонио лег свиток с королевской печатью — вещественное доказательство его нового статуса. Рядом с ним лежали неоконченные планы по укреплению Шато де Вандом, которые теперь казались наивными и мелкими. Мысли метались между необходимостью срочно найти управляющего для далеких владений в Монсегюре, подготовкой к завтрашнему прибытию невесты и осознанием, что отныне каждый его шаг будет рассматриваться под увеличительным стеклом врагов и союзников.
За окном сгущались сумерки. Парижский воздух, доносившийся через приоткрытое окно, больше не пах свободой и тайной. Теперь он был наполнен запахом власти — тяжелой, опасной и безграничной.
Он сидел всё ещё приходя в себя, и взглянув на Лоренцо сказал.
— Прикажи подать ужин, странно что Анри до сих пор не пришёл ко мне. Вот что Лоренцо — Он начал составлять приказ, — завтра у нас важный и значимый день, разошли приглашения от моего имени, это будет великий день для моей семьи и сегодня, государь подготовил меня... или точнее сказать королева мать, а может быть уже и королева Анна. Не забудь пригласить этого моего нового лейтенанта Армана д'Шомберга графа де Нантейль, и моих друзей Оливье, графа де Ла Фер , Рене, шевалье д’Эрбле, барона дю Валлон де Брасье де Пьерфон, а также Шарля Ожье́ де Батс шевалье д’Артанья́на, про шевалье Анри д'Сатийи я даже не говорю, мой "fratello" просто обязан быть здесь, ещё пусть будут приглашены маркиза д'Рамбуйе, маркиза Шарлотта д'Лаваль. Полагаю, представители придворных партий, так же прибудут. Также в скором времени, мне понадобиться назначить интенданта земель, бальи и капитана замка. Пусть Жан разузнает точные данные, о моих новых владениях, в Бюро финансов. Нужны имена достойных людей, коих я мог бы возвести в эти должности.
Лоренцо, не меняя выражения лица, склонил голову в почтительном поклоне. Его голос прозвучал безупречно ровно, но в глазах мелькнула тень понимания всей сложности предстоящих задач.
– Слушаюсь, монсиньор маркиз. – Он сделал небольшую паузу, подбирая слова. – Насчет монсиньора де Сатийи... Он действительно заходил ранее, но, видя, что вы в Лувре, удалился, попросив передать, что будет к ужину. Что касается интенданта и бальи... – Лоренцо слегка нахмурился. – Это деликатный вопрос. Люди, рекомендованные Бюро финансов, могут иметь... связи. Быть может, стоит сначала доверить оценку владений кому-то из ваших? Месье Пьеру, например. Его люди смогут незаметно выяснить истинное положение дел в Монсегюре, прежде чем вы назначите туда официальных лиц.

В его тоне не было неуважения – лишь практическая осторожность старого слуги, понимающего, что королевский подарок может оказаться ловушкой. Он ждал дальнейших указаний, готовый немедленно приступить к исполнению.
— Ты прав, — сказал ди Скеволла, — но Пьер мне нужен в Париже, пусть туда отправятся пара трио его теней. И получат точную и достоверную информацию. И коль скоро сегодня я отужинаю с Анри, поставь вино к ужину. — Он улыбнулся. После чего, добавил.
— Но для Жана у меня есть другое поручение. Пусть кавалеристы легиона отправятся в форт, как только он подберёт три десятка новых телохранителей, пусть это будут десять человек закреплённые за Шато де Вандом, десять человек за мной, и ещё десять человеку будут прикреплены к моей невесте и будущей жене. Это должны быть смешанные группы, из надёжных французов, и моих мастеров фехтовальщиков брави. А ещё, если получится пусть Жан найдёт каких-нибудь не богатых шевалье, чтобы те могли пойти мне в услужение, возглавляя каждый из этих трёх отрядов.
Прошло время, и к ужину в лёгком тёмно-синем колете, с элегантной вышивкой, и белоснежной рубашкой с кружевным воротом и манжетами, маркиз д'Монсегюр спустился в обеденный зал, где сел во главе стола, который накрывали слуги подчинённые Лоренцо. Теперь он ждал лишь прибытия своего старого друга, когда-то спасённого им юношу, а ныне взрослого и мудрого обитателя салонов, посвящённого в его Антонио криминальные тайны.
Слуги, руководимые Лоренцо, завершали последние приготовления. На столе, застеленном тонкой фламандской скатертью, уже стояли серебряные подсвечники и фамильное серебро дель Кантарильяри, привезенное из Италии. В воздухе витал аромат жареной дичи и свежеиспеченного хлеба.
Войдя в зал, Антонио не мог не отметить про себя контраст между этой, еще не обжитой до конца роскошью Шато де Вандом, и суровой простотой его кабинета. Здесь все говорило о статусе, о светской жизни, к которой он теперь был принужден. Пламя свечей отражалось в полированных поверхностях, отбрасывая блики на темные стены, украшенные гобеленами.
Он занял место во главе стола, ощущая непривычную тяжесть одиночества в этом просторном помещении. Ожидание Анри казалось томительно долгим. Каждый звук — шаги слуги в коридоре, скрип двери — заставлял его на мгновение напрягаться. В эти минуты покоя, перед бурей завтрашнего дня, его мысли невольно возвращались к свитку с королевской печатью, лежащему в кабинете, и к далекой крепости Монсегюр, чье имя он теперь носил.
Дверь в обеденный зал бесшумно отворилась, и на пороге появился Анри де Сатийи. Он был одет с присущей ему небрежной элегантностью – темно-зеленый камзол, кружевной воротник чуть сдвинут набок. Его взгляд, живой и насмешливый, сразу же нашел Антонио.
– Маркиз! – произнес он, и в его голосе звучала неподдельная теплота, приглушенная легкой иронией. – Поздравляю. Вас теперь величают не иначе как «монсиньор де Монсегюр». Звучит... внушительно. И несколько зловеще, если вспомнить историю этого места.
Он подошел к столу, не дожидаясь приглашения, и занял место справа от Антонио. Лоренцо, появившись как из-под земли, тут же наполнил его бокал темно-рубиновым вином.
– Париж гудит, как потревоженный улей, – продолжал Анри, отхлебнув вина. – Одни говорят, что вы продали душу кардиналу, другие – что королеве-матери. Третьи шепчутся, будто вы и есть тот самый Призрак, что вырезал стражу де Лаваля. – Он улыбнулся, но в его глазах не было веселья. – Ваша репутация обрастает легендами быстрее, чем вы – титулами.
В этот момент из глубины дома донеслись приглушенные звуки мандолины – Томмазо, видимо, репетировал новую мелодию. Запах жареного мяса становился все насыщеннее. Анри отложил бокал и посмотрел на Антонио прямо.
– Итак, fratello, – сказал он уже без тени насмешки. – Что мы будем делать с этим королевским подарком? Ибо крепость, названная в честь еретиков, – это не просто поместье. Это послание. Вопрос – от кого и кому?
Он встретил глубокий и заинтересованный взгляд Антонио или по документам короля Антуана, дель Кантарильяри. В нём по началу была улыбка, от безграничной радости видеть своего лучшего и самого близкого друга, но после он явно нечто желал узнать.
— Прошу тебя, расскажи что ты имеешь в виду, вроде бы название замка на слуху, я знаю точно что он расположен на юге, там на отрогах Пиренеев, знаю что это древние земли, всё же они уже были римскими до завоевания Галлии, моими соплеменниками. Но что с ним связано, когда это происходило, и главное поясни пожалуйста как это влияет на восприятие в свете?
Анри откинулся на спинке стула, его пальцы принялись обводить край бокала.
– Монсегюр, fratello... – он произнес это слово с театральным придыханием. – Это не просто замок. Это последний оплот катаров. Еретиков, которых Святая Церковь и королевская власть выжигали огнем и мечом больше ста лет назад. Осада, падение... костры. Много костров. – Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
– Подарить вам, итальянцу, католику до мозга костей, и к тому же... – он чуть заметно кивнул в сторону, где предположительно находились покои Шарлотты, – человеку с определенной репутацией, замок, ставший символом сопротивления власти – это не просто жест. Это вызов. Брошенный кому? Кардиналу? Всей старой аристократии, что до сих пор шепчется о тех временах? – Анри отхлебнул вина. – Вам вручили не землю, fratello. Вам вручили знамя. И теперь все будут ждать, под каким же девизом вы пойдете. Под орлом Скеволлы? Или под тем, старым, катаровским...
Это заставило вспомнить Антонио о его собственных магических экспериментах в Доме Командора, или ещё более старых временах до изгнания, проникновении в Апостольскую библиотеку в Риме, чтение гоэтических текстов, о практике ритуалов и наконец о его новом, философском салоне.
— Так вот кого они во мне видят. Полагаю что в купе с флёром теневого палача, по вине которого граф и принц крови оказались в Бастилии, это делает меня мишенью для... презрения или страха?
Анри рассмеялся, но в его смехе не было веселья.

– Презрения? Нет. Страха? Возможно, но не только. – Он отставил бокал и сложил пальцы домиком. – Они видят в вас *загадку*. И это куда опаснее. Католик, сжигавший гугенотов под Амьеном, получает замок последних катаров. Солдат, чья преданность королю граничит с фанатизмом, носит прозвище «дьявол». Философ, рассуждающий о Петрарке, – и хладнокровный палач. Вы не вписываетесь ни в одну категорию, монсиньор маркиз. А то, что нельзя categoriser, пугает сильнее всего. И одновременно... притягивает. – Он кивнул в сторону, откуда доносились звуки мандолины. – Вы для них – диковинный зверь из далеких земель, и каждый жаждет увидеть, на чью сторону он станет. Или чью шею перекусит.
Кивнув ему в ответ с пониманием, он представлял себе всё это в воображении, но после принимаясь за пищу, и слегка перекусив подняв бокал он произнёс.
— В таком случае, пусть легенда будет превосходным шлейфом к гербу и титулу. Кстати, я уже получил бумаги договора с Альтери. Tanto Alto Quanto Se Puote их девиз, герб я знал и раньше бирюзовый щит с шестью восьмиконечными серебряными звёздами. По договору, я обязуюсь изменить мой герб разделив его на две половины, правое поле Альтери, левое поле дель Кантарильяри ди Скевола, алое поле, чёрный римский орёл. Навершие шлема, с чёрной звездой. Думаю острословы салонов, наверняка в своих эпиграммах упомянут такое обилие звёзд — он усмехнулся, — и удивительно какое же это совпадение, учитывая моё отношение к звёздам.
Анри поднял свой бокал в ответ, сияние огней играло в тёмном вине.
– «Настолько высоко, насколько это возможно»… – он повторил девиз Альтери с лёгкой улыбкой. – О, они определенно знали, за кого отдают свою принцессу. Звёзды на их гербе и ваша чёрная звезда… Это не совпадение, fratello. Это предзнаменование.
Он отпил вина, его взгляд стал задумчивым.
– Острословы будут шептаться, это неизбежно. Но пусть говорят. Пусть видят в этом слиянии не просто брак, а союз двух звёздных судеб. Ваш новый герб будет говорить сам за себя: орёл, парящий среди звёзд. И пусть гадают, ведёт ли он их к свету или увлекает в бездну.
Анри поставил бокал.
– А что до легенды… – он усмехнулся, – …она уже пишется. И каждая её строчка делает вас сильнее в их глазах.
Кивая в ответ другу, Антонио вдруг задержал взгляд на бокале, и отказался когда Лоренцо уже собирался подлить ему вина.
— Завтра мне понадобиться ясный ум, сегодняшний вечер я хочу провести за книгой. Ты же докупил французские книги Лоренцо? Я бы хотел найти какие-нибудь хроники об этих событиях, где фигурирует Монсегюр. — Он посмотрел на Анри — как-то я рассказывал, как мы итальянцы смотрим на саму фамилию Медичи, теперь я хочу узнать как французы смотрят на моё имя. Что ж я хотел бы с тобой обсудить ещё кое что, я набираю три отряда по десять человек, на охрану этого шато, а также для моего сопровождения и сопровождения моей будущей супруги. Это будут мои фехтовальщики брави, на случай если надо будет успокоить пару голов, и надёжные французские ветераны, для надёжности службы, но над ними я хотел бы поставить трёх шевалье. В Париже вроде бы не мало бедных шевалье из провинций, они наверняка пытаются попасть в салоны, и ищут покровителей. Ты не мог бы привести ко мне таких людей, ты человек блестящего ума, да и кому кроме тебя я могу доверить поиск людей, которые будут охранять меня, мою супругу и моё имущество?
Лоренцо, стоявший в тени, бесшумно склонил голову.
– Хроники Альбигойских крестовых походов уже доставлены в вашу библиотеку, монсиньор маркиз. Включая манускрипты из частных собраний, которые удалось… приобрести.
Анри тем временем отложил нож, его лицо приняло сосредоточенное выражение делового человека.
– Шевалье? – Он мягко усмехнулся. – О, их в Париже больше, чем крыс в порту. Но найти троих, сочетающих честь с практичностью, а бедность – с отсутствием отчаянных долгов… это искусство. – Он встретил взгляд Антонио. – Доверьте это мне. Я приведу вам людей, которые будут видеть в службе у маркиза де Монсегюр не унижение, а возможность. Молодых волков с острыми зубами и трезвыми головами. Они будут знать, что их благополучие отныне связано с вашим.
В его глазах вспыхнул знакомый огонёк охотника, выслеживающего добычу.
– К утру у меня уже будет список кандидатов. К полудню – первые трое для личной аудиенции.
— Хорошо, я переговорю с ними перед церемонией знакомства. Она кстати пройдёт здесь, и если тебя не будет... у меня даже нет слов чтобы выразить — Он рассмеялся, но после стал серьёзнее — за девушкой все будут следить, анализировать, пока сам знаешь, всё что мы слышали о ней, тепличная, невежественная, пугливая, шестнадцать лет ... — он опустил голову и прошептал с чувством лёгкого волнения — о небеса. Эти люди знали кого выбирать. Как бы мы не были слишком уж парадоксальны в свете.
Анри отложил вилку, его взгляд стал пронзительным и лишенным обычной насмешливости.
– Шестнадцать лет, – повторил он тихо. – Возраст, когда душа – мягкий воск. *Тепличная, невежественная, пугливая...* – Он усмехнулся, но беззвучно. – Идеальная глина для скульптора. Или, прости мой цинизм, – идеальная марионетка для тех, кто рассчитывал дергать ее ниточки.
Он отпил вина, глядя на Антонио поверх бокала.
– Они ошиблись в расчетах, fratello. Они послали ягненка не в волчью стаю, а... к Архитектору. К человеку, чья воля способна высекать формы из самого неподатливого камня. Ваша задача – не утешать испуганного ребенка. Ваша задача – вылепить из этой девочки маркизу де Монсегюр. Ту, что будет не обузой, а оружием. Союзницей. – Он поставил бокал. – И поверьте, после жизни в тени ватиканских стен даже самый суровый свет Парижа покажется ей свободой. Главное – указать верное направление.
— Кстати об этом, по договору, я получу от неё титул принца д'Альтери jure uxoris, по праву жены она получит добавку к титулу, и станет для Французского довора принцессой д'Альтери маркизой д'Монсегюр. Её отец, Эмилио Альтери, имеет огромный вес при Папском престоле, и это всё точно отразится на всём. Уже наши дети, получат полный титуляр в едином флаконе. Таков контракт, таков договор с её отцом. Он кстати тоже завтра прибудет, правда как мне донесли не на долго, ибо дела в Риме. В общем-то как я теперь понимаю, мой будущий тесть не соглашался, на что-то меньшее, чем титул маркизы для его дочери. А королева мать, спешила перебить ставку кардинала. Теперь вся их игра более менее восстанавливается в моём понимании. Как думаешь, в чём тут подводные камни для нас?
Анри откинулся на спинку стула, его взгляд стал острым, аналитическим.
– Подводные камни? – Он мягко усмехнулся. – Их целое море. Во-первых, ваш тесть. Человек, обладающий влиянием в Ватикане, не станет отдавать дочь просто так. Этот брак – его щуп в политике Франции. Он будет ожидать ответных услуг. Возможно, в вопросах, которые... – Анри сделал многозначительную паузу, – ...противоречат интересам кардинала.
– Во-вторых, – он продолжил, понизив голос, – сам титул *jure uxoris*. Вы становитесь принцем Альтери, но ваша власть над этими землями в Италии будет призрачной. Однако в глазах французского двора вы – человек, имеющий вес за Альпами. Это сделает вас мишенью для подозрений. Людовик и Ришелье будут задаваться вопросом: кому вы служите в первую очередь? Франции или интересам Альтери и, через него, Папского престола?
– И наконец, – Анри отхлебнул вина, – дети. Ваш будущий сын унаследует все: и Монсегюр, и Альтери. Он станет фигурой, чье влияние простирается от Пиренеев до Рима. Для многих при дворе мысль о такой концентрации власти в руках одной семьи – особенно семьи «выскочки» – будет невыносима. Они начнут действовать против вас уже сейчас, чтобы не дать этой угрозе materialiser.
Он посмотрел на Антонио прямо.
– Вам предстоит балансировать между тремя огнями: Францией, Римом и амбициями вашей собственной семьи. Одно неверное движение – и вы окажетесь в эпицентре пожара.
Напряжённо выслушав друга, Антонио кивнул ему в ответ. Но после решил сменить тему, на последок когда пустые тарелки убирала прислуга.
— Я кстати начал брать уроки игры на этом новом инструменте... испанской гитаре, по книге False consonance della musica per toccar la chitarra sopra all partie in breve. — Он усмехнулся. Это разряжало обстановку тяжёлых тем.
Анри поднял бровь, и на его лице вновь появилась привычная насмешливая улыбка.

– Испанская гитара? – Он покачал головой, изображая ужас. – Монсиньор маркиз, вы действительно жаждете провоцировать скандалы. Кардинал, я уверен, будет в восторге, узнав, что его бывший протеже осваивает инструмент наших заклятых врагов. – Он откинулся на спинку стула. – Ну что ж, если вы собираетесь шокировать публику, делайте это со вкусом. Обещаю, я приложу все усилия, чтобы слухи о ваших... музыкальных экспериментах... достигли ушей нужных людей. В нужном, разумеется, свете.

Лоренцо, появляясь в дверях, бесшумно доложил:
– Библиотека готова к вашему визиту, монсиньор маркиз. И месье де Сатийи, ваш экипаж подан.

Анри встал, с легкостью отряхивая несуществующие крошки с камзола.
– До завтра, fratello. Завтра мы посмотрим, как ведет себя принцесса, впервые увидевшая своего Архитектора. – Его взгляд стал серьезным. – И помните, даже самая робкая птичка может клюнуть, если ее загнать в угол. Подходите к клетке с уверенностью, но без резких движений.
Встав вместе с другом, Антонио кивнул ему в ответ на его многозначительные слова.
— За столько времени знакомства, мой друг мы пережили невероятное количество испытаний, будучи вместе, выдержим и это. Доброй ночи fratello. — Он увидел как шевалье сделал лёгкий поклон, и покинул его, а потом Антонио отправился наверх, ему было очень любопытно изучить историю Катаров, коль скоро он носил столь необычный титул.






(Продолжаем)

Маркиз читал до поздна, и огонёк в его кабинете погас когда уже над Парижем лежала непроглядная ночь. Но от волнения предстоящего дня, его пробуждение было лёгким, он не томился желанием ещё поспать. Умывшись, он принялся одеваться, для встречи и готовиться. Для сего у него была рубашка с длинным кружевным воротником лежавшим оплечьем, и манжеты, поверх рубашки был дуплет с длинными рукавами тёмно-синего цвета, с серебристыми шнуровками по рукавам. Его пересекала бирюзовая лента, с металлическим знаком лили, капитана короля, на голове была его чёрная шляпа с тремя перьями, чёрным, тёмно-синим и серебряного цвета, на ногах чёрные широкие, чёрные кюлоты с серебряным шитьём по краям, и на ногах крепкие чёрные ботфорты, с золотыми рыцарскими шпорами. Его пояс и ременная перевязь (под лентой капитана) были из прочного, широкого листа кожи, с литыми пряжками, на которых справа покоилась его собственная шпага, с навершием украшенным ониксом. Слева на поясе красовался кинжал дага, подаренный кардиналом, инкрустированный изумрудами. На левой руке, на указательном пальце был старый родовой перстень из золота с печатью в виде римского орла, на правой руке, на мизинце был перстень с чёрным ониксом, символизм которого знали лишь представители криминального мира, это был его знак, знак Патрона иль Диаболо, безразделього владыки теневого мира Парижа.
Так при полном параде, он получил информацию от Лоренцо, что гости постепенно собираются в помещении салона его "Ордоса", а в приёмной ожидают трое шевалье, вместе с Анри. Отблагодарив слугу, маркиз вскоре вышел в приёмную, и произнёс.
— Доброго дня мьсе!
Трое шевалье, стоявшие рядом с Анри, выпрямились как по команде. Их одежда, хоть и чистая, выдавала бережливую экономию – слегка потертый бархат, потускневшее серебро на эфесах. Но позы были безупречны, а взгляды, полные решимости и скрытой надежды, пристально изучали вошедшего маркиза.
Анри, одетый с небрежной элегантностью, сделал легкий, почти неосязаемый жест рукой, представляя кандидатов.
– Маркиз, позвольте представить вам искателей чести, – его голос прозвучал легко и официально. – Шевалье Клод де Басон, из Пуату. Отличился в осаде Ла-Рошели. – Молодой человек с острым взглядом и шрамом через бровь четко склонил голову.
– Шевалье Флоран д’Обинье, из Гаскони. Его семья известна верностью короне, если не богатством. – Гасконец, коренастый и смуглый, ответил более сдержанным, но не менее почтительным поклоном.
– И шевалье Жерар де Марсийак, из Оверни. Отличный наездник и, как мне доложили, человек с холодной головой в горячей схватке. – Третий, самый старший из них, с спокойным, невозмутимым лицом, просто кивнул, его глаза быстро оценили и шпагу Антонио, и его осанку.
– Они осведомлены о характере службы и ожидающих вас… вызовах, – заключил Анри, давая понять, что кандидаты в общих чертах посвящены в ситуацию. Теперь все взгляды были прикованы к Антонио, ожидая его вердикта.
Заглянув каждому в глаза, изучающе осматривая их Антонио представлял в своём воображении каждого, представляя как кто будет служить ему в будущем. Он обратился к своему внутреннему чутью, после чего лицо его смягчилось и на нём появилась шутливая улыбка.
— В моём доверии другу, мсье де Сатийи, я приму каждого из вас на службу. Но продолжу некоторое время наблюдать. С вас господа, как с дворян, спрос будет несколько строже, чем с моих слуг простолюдинов. Вас будет видно везде, и в том числе в свете, в салонах включая не только мой, но и других, с этим я думаю у вас проблем не возникнет. Однако, скажите мсье ответьте каждый и от сердца, мы разрешим этот вопрос прямо сейчас. У меня не мало слуг из италии, некоторые из них могут показаться вам сомнительного вида, но все они безгранично мне преданы, и сам я как видите родом из Кампании, нет ли у вас внутренних предрассудков на этот счёт, да быть может вы пришли сюда за службой, в виду не доброго финансового положения, но обратитесь к своему нутру, и скажите честно. Поверьте, я смогу отличить ложь, иначе не смог бы получить признательные показания графа де Монтабана. Прошу.
Трое шевалье застыли, ощущая тяжесть взгляда маркиза. Угроза, скрытая в последней фразе, висела в воздухе, холодная и неоспоримая.
Первым нарушил молчание гасконец, Флоран д’Обинье. Он выпрямился, его смуглое лицо было серьезно.
– Месье маркиз, в Гаскони судят не по крови, а по шпаге и слову. Я служил с басками и бретонцами. Для меня ваши итальянцы – такие же солдаты, пока они держат строй.
Шевалье де Басон (Клод) ответил с легкой, почти дерзкой улыбкой, но его глаза оставались холодными.
– Предрассудки – роскошь для богатых, монсиньор. У меня их нет. Я пришел служить человеку, чья воля крепче стали. А из какой кузницы вышел клинок – мне безразлично.
Жерар де Марсийак из Оверни ответил последним, его низкий голос был спокоен и размерен.
– Честь не в происхождении, а в долге. Если ваши люди верны вам, они заслуживают моего уважения. Все остальное – пустой звук.
Анри, наблюдавший за сценой, едва заметно кивнул. Ответы, похоже, удовлетворили его. Теперь все снова смотрели на Антонио, ожидая его решения.
Ответы также более чем удовлетворили и Антонио и он улыбнулся.
— Господа, мой поверенный адъютант Жан, предоставит вам контракты на службу. Ваша служба начнётся с сегодняшнего дня, сегодня у меня день знакомств, должен прибыть мой лейтенант моего отряда "Легио ди Скеволла", но самое главное, сегодня пребывает моя невеста. Каждый из вас возглавит по десятку солдат, моей новой Домашней Гвардии. Полагаю шевалье де Сатийи уже известил вас о нашем будущем титуле. Поэтому вы как шевалье моей Домашней Гвардии, и будете частью той свиты, на которую будут смотреть. Вам конечно же не обязательно постоянно быть на службе, но передо мной вы будете отвечать за вверенных вам людей, поэтому то я и спросил у вас о предрассудках, спокойная атмосфера соратничества, между вами старшими и моими гвардейцами младшими, будут залогом безопасности, моей, моей супруги и этого шато. Мсье де Басон, вам я поручу отряд охраняющий шато, внешний периметр, коридоры, и центральная группа входа. Относительно тайного прохода, Анри вам расскажет не всех подозрительных лиц, можно будет задерживать. Скоро вы также познакомитесь с моим слугой Пьером, Лоренцо вам его представит, этот человек имеет доступ ко мне даже ночью. Мсье д'Обинье, вы возглавите команду охраняющую мою будущую супругу. Как вы понимаете, ответственность невероятная, и я буду наблюдать весьма пристально. Наконец, мсье Марсийак, вы будете охранять меня, сопровождать. Здесь будете заниматься охраной внутренних покоев, с вашим отрядом. Господа, нет ли возражений или желаний, вопросов? Прошу всех высказаться.
Трое шевалье выслушали маркиза с безупречным вниманием, их позы выражали готовность.
Шевалье де Басон (Клод) первым склонил голову, его дерзкая улыбка сменилась сосредоточенностью.
– Никаких возражений, монсиньор маркиз. Шато будет под надежной охраной. Я разберусь с периметром и протоколом допуска. – В его глазах вспыхнул азарт предстоящей задачи.
Флоран д’Обинье принял назначение с суровой серьезностью.
– Честь – охранять будущую маркизу. Моя жизнь станет щитом для нее. Вопросов нет. – Его гасконский акцент стал чуть заметнее, выдавая волнение.
Жерар де Марсийак из Оверни кивнул с привычным спокойствием.
– Внутренние покои и ваша персона под защитой. Я ознакомлюсь с планами помещений и расставлю посты. – Его взгляд был ясным и уверенным.
Ни у кого не нашлось вопросов или возражений. Они понимали уровень доверия и ответственности, который на них возлагался. Анри, наблюдая за сценой, оставался молчаливым, но довольным стратегом.
— Великолепно, — ответил Антонио и посмотрел на Анри, и в глазах дель Кантарильяри появилось лёгкое как ветерок волнение. — Теперь подступаем к задаче посложнее. За мной господа, мы спустимся к гостям. — Кивая в такт своим словам, маркиз направился в гостинную салона, где слуги под надзором Лоренцо уже обслуживали гостей, подавая лёгкую закуску, в ожидании. Самому ди Скеволле, было дьявольски интересно, кто как ответит на его приглашения, и кто пришёл в итоге. Он спустился по лестнице из приёмной кабинета, и перейдя коридор, вышел вместе с о свитой из четырёх шевалье, в зал "Mitras Ordo Templi Stella Orientalis".
Широкие двери в зал «Mitras Ordo Templi Stella Orientalis» распахнулись, и маркиз де Монсегюр в сопровождении своей новой свиты из четырех шевалье предстал перед собравшимися. Воздух в зале, уже наполненный тихим гулом светских бесед, на мгновение застыл.
Взгляд Антонио быстрым, аналитическим движением окинул собрание. Он отметил присутствие капитана де Тревиля, стоявшего у камина с невозмутимым видом, но чей внимательный взгляд ничего не упускал. Рядом с ним, к удивлению Антонио, находился лейтенант Арман д'Шомберг, граф де Нантейль, его новый офицер, явно чувствовавший себя несколько не в своей тарелке среди блестящего общества.
В другом конце зала, окруженная небольшим кружком дам, сидела маркиза де Рамбуйе — ее присутствие было знаком высокой светской благосклонности. И, конечно, его взгляд нашел маркизу Шарлотту де Лаваль. Она была безупречна и спокойна, ее поза выражала холодное достоинство, но когда их взгляды встретились на долю секунды, он уловил в ее глазах знакомый огонь — смесь поддержки, предупреждения и скрытого напряжения.
Среди гостей мелькали и другие лица — несколько знакомых по салону де Рамбуйе, пара молодых придворных, чье присутствие могло быть жестом вежливости или разведкой. Но Антонио с облегчением отметил, что ни кардинала, ни кого-либо из его ближайшего окружения не было. Пока что собрание оставалось относительно «дружественным».
Лоренцо, заметив вход маркиза, сделал почти незаметный жест слугам. Те замерли, готовые в любой момент возобновить обслуживание. Весь зал теперь смотрел на Антонио, ожидая его первого слова, первого жеста в этой новой для него роли хозяина и центра светского притяжения.
Ещё раз окинув всех взором, новоявленный макриз, заговорил.
— Mesdames et messieurs, приветствую всех вас в моём доме, и прошу принять мою предельную признательность, что сочли возможным разделить со мной, в моём шато, столь значимое событие. — Он сделал несколько шагов к середине зала — как мне доложили, экипаж апостольского нунция Эмилио Бонавентура Альтери, и его дочери, уже приближается. Очень скоро, начнётся встреча.
На этом официальная часть приветствия гостей, была завершена. Чуть склонившись к Анри, чтобы не вызывать подозрений, он прошептал ему направляя того переговорить с Шарлоттой, как бы завести разговор, чтобы потом к ним мог подойти и он. А сам тем временем, он обратил особое внимание к маркизе де Рамбуйе, сделав лёгкий поклон, после чего направился к графу д'Тревилю и своему новому лейтенанту.
— Монсиньор граф д'Тревиль, и я полагаю монсиньор граф д'Нантейль? Мой новый лейтенант легиона?
Де Тревиль ответил на поклон сдержанным кивком, его взгляд оценивающе скользнул по свите Антонио.
– Маркиз, – его голос был ровным и лишенным эмоций. – Поздравляю с новым титулом. Легионер, ставший маркизом… такое случается нечасто.
Лейтенант д’Шомберг, граф де Нантейль, выпрямился, слегка побледнев от того, что маркиз лично обратил на него внимание. Он сделал безупречный, почтительный поклон.
– Так точно, монсиньор маркиз, – его голос прозвучал чуть выше обычного, выдавая волнение. – Арман д’Шомберг, к вашим услугам. Для меня большая честь служить под вашим началом и… присутствовать здесь сегодня.
Де Тревиль, не меняя выражения лица, добавил:
– Я счел нужным, чтобы граф де Нантейль присутствовал. Ему полезно увидеть, кому и чему он служит. За пределами плаца. – В его словах прозвучал скрытый смысл: лейтенант был здесь не только как офицер, но и как глаза и уши капитана мушкетеров.
Тем временем Анри, следуя негласному указанию, с легкостью подошел к Шарлотте де Лаваль. Он что-то сказал ей тихо, с легкой улыбкой, и та, кивнув, бросила быстрый, ничего не выражающий взгляд в сторону Антонио, прежде чем ответить. Светская ширма была установлена.
— И ещё более редки случаи, когда из банкиров творятся короли, наверное это наша национальная черта, я читал о древнеримских императорах, которых называли "солдатскими императорами" — заметил маркиз, как бы невзначай отвечая капитану-лейтенанту полка Королевских Мушкетёров. Это было его поле, поле светских баталий, где Антонио превосходили графа д'Тревиля. Но сразу после этого, он заглянул в глаза Шомбергу.
— Я очень рад, что у меня будет лейтенант в отряде, тем более столь знатный, и статный как вы. Под вашим непосредственным управлением будет сержант Лефевр. Этот человек стойкий как сталь, и верный бесконечно, отечеству и королю, того же я жду от всех моих солдат и офицеров. Но я уже вижу, что мы с вами на одной волне, и по первому приказу Его Величества, выступим на любого врага, став для того карой королевской воли. К слову недавно как раз читал об альбигойцах, и той каре которую получили они от французской короны. Впрочем мы полагаю, станем более эффективным орудием в августейшей длани, чем мсье де Монфор, из прошлого. — Он улыбнулся. В его речи мешались светские разговоры, со строгим военным разговором.
Де Тревиль чуть заметно нахмурился, уловив историческую параллель. Сравнение с Симоном де Монфором, крестоносцем, выжигавшим ересь на юге Франции, было двусмысленным и опасным.
– Эффективность – понятие относительное, маркиз, – сухо парировал капитан мушкетеров. – Монфор пал жертвой мятежа. Надеюсь, ваша служба короне будет и долгой, и... менее кровавой.
Тем временем лейтенант д’Шомберг, польщенный вниманием маркиза, но смущенный историческими аллюзиями, выпрямился еще больше.
– Легион ди Скеволла не знает поражений, монсиньор, – произнес он с юношеским пылом. – Под вашим началом мы станем самым острым клинком в руках Его Величества. Сержант Лефевр уже заслужил мое уважение. Я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.
В его глазах горел огонь преданности, смешанный с желанием доказать свою значимость новому командиру. Он видел в Антонио не просто начальника, а живую легенду, и был готов следовать за ним.
— Отрадно это слушать мой друг. — Антонио коснулся плеча своего лейтенанта, и добавил откланиваясь — прошу меня извинить. После этого, он перешёл к другим гостям, коими стали Анри и Шарлотта, в его взгляде мелькнули заговорщические нотки, он был рад видеть своих близких людей, но не мог показать свою радость всецело. Кивнув им, он заговорил.
— Маркиза, Анри. — При приближении к больше чем друзьям, он не мог не расслабиться, так что клокочущая буря внутри, отразилась в глазах.
Анри, стоявший рядом с Шарлоттой, ответил легким, почти незаметным кивком. Его взгляд, обычно насмешливый, сейчас был серьезен и красноречив: *«Мы здесь. Ситуация под контролем»*.
Шарлотта де Лаваль сохраняла безупречную светскую маску, но ее глаза, встретившись с взглядом Антонио, выдали всю глубину переживаемого момента. В них читалось не волнение, а твердая, холодная решимость. Она слегка наклонила голову, приветствуя его.
– Маркиз, – ее голос был ровным и тихим, предназначенным только для их маленького круга. – Все готово к встрече. Экипаж должен подъехать с минуты на минуту. – В ее словах не было ни капли личного, лишь чистая информация, но сам факт, что она была здесь, в эпицентре событий, говорил о многом.
Анри, слегка повернувшись к Антонио, добавил чуть слышно:
– Публика собралась любопытная. Судя по всему, ваш будущий тесть предпочитает прибывать с размахом. Готовьтесь к спектаклю, fratello.

Волнение в очах Антонио уступило теплоте и признательности, которую он сейчас хотел бы выразить куда сильнее, чем это позволяли обстоятельства. Он повернулся к выходу, заслышав топот ног, из коридора…
И вот этот долгожданный час настал! Пока собравшиеся представители парижского света аристократии, точнее той из них части, что отозвалась на приглашения, или прибыла сама, разбившись как, обычно бывает по небольшим группам, и вела светские беседы, экипаж из Рима прибыл! Снаружи у парадного входа Шато де Вандом, по двум сторонам выстроились кавалеристы легио ди Скевола, в белых герольдических ливреях, таких же какие выдаются теперь и гвардейцам Домашней Гвардии. Они встали на караул, а встречал гостей Лоренцо с глубоким поклоном, он им объявил.
— Ваше Преосвященство, Ваше Высочество — склонившись перед нунцием Эмилио и потом перед его дочерью, несущей сейчас светский титул, — Добро пожаловать, прошу следовать за мной, вас ожидают монсиньор маркиз де Монсегюр и его почтенные гости! — Не давая итальянцам опомниться, он повёл их вместе со всей свитой через центральный парадный вход, фойе и главный коридор, выводящий к большому салонному залу. Поняв в один миг, что это за звуки, Антонио вышел встречать, подаваясь чуть вперёд, пока за его спиной встали и с интересом ожидали явления, все остальные гости. Свою шляпу, Антонио держал в правой руке. Первым вошёл Лоренцо, и сделав отточенный шаг в сторону, пропуская гостей он громко и чётко объявил.
— Поверенный апостольский нунций Его Святейшества Папы Иннокентия Четвёртого, его Преосвященство Эмилио Бонавентура Альтери и его дочь Её Высочество принцесса Луиза-Катерина Альтери прибыли из Рима!
Антонио осознал, что наступил для него один из решающих часов, почти как вчера, но тут не было короля, чтобы лицезреть повелителя, тут было иное. Итальянский чиновник Папского государства высокого ранга, был высокого роста, и уже седина была на его волосах, усах и бородке чуть более длинных, чем у самого Антонио, это сходство про себя ди Скеволла подчеркнул как плюс. Следом же за ним, вышла девушка в пышном и красивом платье, скромно поверху укрытая пелериной, и шалью на голове, на итальянский монер. Она была поистине воплощением красоты, тончайшая и изящная шея, длинные тонкие пальчики перебирали чётки, изящные черты лица, выдавали высокородное происхождение, но в глазах её был подлинный страх и безмерное волнение. Эти глаза были даже чуть увлажнены, и потому казались бирюзовыми океанами. Пряди её волос, цвета пепельного блонда, были собраны в сложную причёску, но были видны, ни смотря на шаль, и выдавали свою большую длину. Она следовала за отцом, периодически пыталась поднять глаза осматривая зал, но тут же опускала глаза в смущении. Мощным ударом этот вид был для Антонио сейчас. На миг его «Внутренняя Бастилия», возведенная из стали и цинизма, дрогнула. Это была не земная красота, а хрупкое, почти неестественное, ангельское изящество античной камеи, сошедшей с постамента. Длинная шея, тонкие пальцы — в ней не было ничего от плотской страсти Шарлотты, лишь возвышенная, трепетная утонченность. Её глаза бирюзовые, подернутые влажной пеленой безмерного ужаса. Этот страх был настолько чистым, таким обнаженным и детским, что пронзил его острее любой шпаги. В них не было ни расчета, ни надменности — лишь животная растерянность загнанного в угол зверька.

[Sven]

В этот миг его планы «лепки» и «воспитания» рухнули, сменившись леденящим осознанием. Перед ним не инструмент, не пешка и не соперница. Перед ним — жертва. Такая же, каким был он сам, когда его вышвырнули из Италии. И он, «Диабло», по воле судьбы стал тем, перед кем трепещут. Итогом стала не жалость, а яростная, собственническая решимость. Этот хрупкий шедевр, эта одушевленная Венера была теперь его. Его — чтобы защитить, его — чтобы сломать, его — чтобы вписать в свою черную легенду. Жалость и цинизм слились в единый сплав. «Она моя», — пронеслось в голове, и это «моя» значило куда больше, чем могла вместить простая marital собственность. В этом чувстве словно бы звенели древние римские песни, повествующие о Похищении Сабинянок.

В зале наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом платьев и сдержанными вздохами. Появление принцессы Альтери произвело эффект разорвавшейся бомбы, затянутой в бархат и шелк.
Шарлотта де Лаваль застыла, как изваяние. Ее пальцы, лежавшие на веере, сжались так, что костяшки побелели. Первой волной стало острое, почти злобное торжество. «Девочка. Перепуганный кролик. С ней не будет никаких проблем». Но триумф длился лишь мгновение. Следом накатило нечто иное, холодное и тягучее, когда она увидела, как тот самый ужас в бирюзовых глазах отразился в напряженной позе Антонио. Это не было ревностью. Это было горьким прозрением. «Он видит в ней себя. Ту же жертву. И это... это меняет все»*. План «воспитать союзницу» вдруг показался ей грязным и пошлым. Цинизм, бывший ее броней, дал трещину, и сквозь нее прорвалось щемящее чувство вины перед этой запуганной девочкой, которую они все здесь, в этом зале, собирались использовать.
Анри де Сатийи, напротив, не проявлял никаких внешних эмоций. Его взгляд, скользнув по принцессе, мгновенно оценил ее как тактическую единицу. «Слабое звено. Идеальная мишень для шантажа, покушения или интриги. Глупость Кардинала и Медичи». Его мысли работали с холодной скоростью, но, встретившись взглядом с Антонио, он увидел не расчет, а вспышку чего-то первобытного и собственнического. И это заставило его насторожиться. «Fratello, не поддавайся. Жалость — роскошь, которую мы не можем себе позволить». Он мысленно уже выстраивал систему ее защиты, видя в ней не человека, а ключевой актив и главную уязвимость их общего дела.
Капитан де Тревиль наблюдал за сценой с каменным лицом, но его опытный взгляд заметил и хрупкость принцессы, и мгновенную трансформацию в маркизе. Он тихо фыркнул, обращаясь к лейтенанту д’Шомбергу: «Запомните, граф. Личные привязанности командира — его ахиллесова пята». Д’Шомберг, впечатленный и красотой принцессы, и напряжением в зале, лишь кивнул, смутно понимая глубину этой мысли.
Лоренцо, стоявший у двери, сохранял бесстрастную маску, но его мозг уже анализировал новый расклад. Хозяин получил не просто жену, а проблему в шелках и кружевах.
Воздух в зале сгустился, наполнившись невысказанными мыслями, оценками и скрытыми угрозами. Антонио стоял в эпицентре этого молчаливого шторма, а хрупкая фигура принцессы стала живым символом той цены, которую приходится платить за власть и союзы в этом мире.
И это была высокая и тяжёлая цена для него, его сердце защемило от смеси невероятного количества чувств и эмоций, но всё же он был человеком необычайной внутренней силы, и смог взять себя в руки. Отточенным движением, от салютовал нунцию, отведя шляпу в правую сторону, и делая лёгкий приветственный поклон, после чего высоко подняв голову и расправивши плечи, он произнёс. В его тоне не было грома, лишь торжественно спокойная формальная интонация.
— Ваше Преосвященство, Ваше Высочество, добро пожаловать в Париж, и мою обитель, которая надеюсь в скором времени, станет милостию божией гнездом сильного и процветающего рода.
Голос маркиза, ровный и уверенный, разрезал напряженную тишину зала. Его поклон был безупречен – в нем читалось и уважение к сану нунция, и осознание собственного нового достоинства.
Апостольский нунций, Эмилио Альтери, принял приветствие с холодной, отстраненной вежливостью священнослужителя его ранга. Его пронзительный взгляд, лишенный отеческой теплотты, изучающе скользнул по Антонио, оценивая не столько будущего зятя, сколько новый политический актив. Он видел солдата, выскочку, но вынужден был признать в нем силу. Легкий, почти незаметный кивок был его единственным ответом.
Но все взгляды в зале, включая взгляд самого Антонио, были прикованы к принцессе Луизе-Катерине. При этих словах – «гнездом сильного и процветающего рода» – она вздрогнула, словно от прикосновения раскаленного железа. Ее пальцы судорожно сжали чётки, а широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, на мгновение встретились с взглядом Антонио, прежде чем она потупилась, и на ее ресницах заблестели предательские слезы. Она была похожа на антилопу, загнанную на арену к льву, и ее безмолвная паника говорила громче любых слов.
Шарлотта, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Ее первоначальный цинизм сменился чем-то иным – почти физическим отвращением к этому спектаклю. Она видела не стратегическую единицу, а живую, страдающую душу.
Анри, стоявший рядом, сохранял маску светской учтивости, но его ум уже работал, оценивая урон. Эта демонстрация слабости со стороны принцессы была тактической катастрофой. Ее страх делал ее уязвимой, а ее уязвимость становилась уязвимостью Антонио.
В зале вновь воцарилась тишина, на этот раз тяжелая и неловкая. Следующий ход должен был сделать нунций.
Нунций, Эмилио Альтери, тонко уловил неловкость момента. Его дочь, рыдающая на пороге будущего дома, была плохой рекомендацией и для семьи, и для Папского престола. Его голос, холодный и отточенный, как клинок, нарушил тягостное молчание, обращаясь не к дочери, а к Антонио, переводя внимание на политическую суть визита.
– Благодарю за гостеприимство, маркиз де Монсегюр, – произнес он, намеренно делая акцент на новом титуле, давая понять, что признает этот дар короны. – Его Святейшество питает большие надежды на этот союз, видя в нем залог укрепления уз между Святым Престолом и королевством Франция.
Тем временем Шарлотта, подавив в себе внезапный порыв, действовала с рефлекторной скоростью светской львицы. С легким шелестом шелка она сделала несколько шагов вперед, ее лицо озарила мягкая, почти материнская улыбка, которой не было в ее глазах.
– Ваше Высочество, – обратилась она к Луизе-Катерине голосом, полным теплой участливости, – вы должны быть измотаны долгой дорогой. Позвольте мне проводить вас. Иногда так необходимо сделать глоток воздуха и ненадолго уйти от этой... излишней суеты. – Ее предложение прозвучало как спасительный круг, брошенный тонущему. Это был жест, полный скрытого смысла: и демонстрация контроля над ситуацией, и попытка оградить девочку от испепеляющего внимания зала, и возможность для себя самой разобраться в буре собственных чувств.
Анри, видя маневр Шарлотты, тут же подхватил инициативу, обращаясь к нунцию с чисто мужской, почти военной прямотой, чтобы отвлечь его:
– Ваше Преосвященство, я уверен, что маркиз с радостью покажет вам библиотеку, пока дамы... приходят в себя. Он собрал там весьма интересные труды, в том числе и по истории ваших родных земель. – Его взгляд скользнул к Антонио, передавая невысказанное: «Я беру старого лиса на себя. Разбирайся с твоей... ситуацией».
Выступление Шарлотты, стало некоторым спасением и для самого Антонио, ибо когда она бросила взгляд ему в глаза, внутри всё словно бы сжалось едва в нём самом не вызвало слёзы беспредельной жалости, твёрдого страха напугать бедную девочку. Это сейчас последнее, что ему хотелось. Но быстро сориентировавшись в ситуации, он тут же проговорил нунцио и невесте.
— Позвольте представить, слава парижского света, маркиза Шарлотта де Лаваль — чтобы нунций оценил, жест и высоту рода дамы, что сейчас избавляла его от тягот краснеть за дочь, а после Антонио тут же представил и друга.
— Мой поверенный в делах, шевалье Анри д'Сатийи, — теперь ему было интересно, что будет делать нунций, ибо Антонио знал что с венчанием его торопили, оно было назначено уже на завтра, по политическим мотивам, и теперь у них оставался лишь вечер, чтобы закрепить договорённость, из заочно заключённый контракт, в котором указывались вопросы титула, и что самое главное, будущего детей и соответственно его княжеского рода принцев Альтери. Сам он метил на Папский престол, и как поговаривали метил имея все основания, но если бы он не подумал о роде, то это может повлиять на выборы в Конклаве. Делая благодарный кивок Шарлотте, маркиз де Монсегюр по свойски встал справа от тестя, и не громко проговорил ему по итальянски.
— Permettetemi di presentarvi i miei ospiti, tra cui l'alta nobiltà di corte della Corte di Parigi. — При этом он вёл себя учтиво с этим мужчиной, активируя свои врождённые итальянские сыновьи паттерны, и невербального уважения к старшим, тем более в будущем своём роду. Он начал обходить по кругу своих гостей, чтобы нунций мог кратко поприветствовать всех, и завязать знакомства.
Эмилио Альтери, казалось, на мгновение смягчился, услышав родную речь. Он оценивающе кивнул, принимая поддержку Антонио. Его дочь, все еще дрожащая, позволила Шарлотте увести себя в сторону, бросая на отца умоляющий взгляд, который он проигнорировал.

– *Grazie, figlio mio,* – тихо ответил нунций, впервые демонстрируя нечто, отдаленно напоминающее одобрение. – *È una situazione... delicata. Mia figlia è molto sensibile.*

Тем временем **Шарлотта**, уводя принцессу, говорила с ней тихими, успокаивающими словами, но ее собственный разум был полон противоречий. Вид этой абсолютной беззащитности вызывал в ней странное желание одновременно и защитить девушку, и воспользоваться ее слабостью.

**Анри**, сопровождая Антонио и нунция, мастерски направлял их к самым важным гостям, представляя Эмилио Альтери с подчеркнутым уважением. Он ловко вставлял комментарии, подчеркивающие влияние и связи Антонио, создавая картину прочного положения маркиза при французском дворе.

Капитан **де Тревиль** обменялся с нунцием сдержанным, но почтительным поклоном. Его присутствие здесь было молчаливым, но весомым знаком поддержки маркиза со стороны короны.

Когда группа приблизилась к **маркизе де Рамбуйе**, та встретила их с холодной вежливостью. Ее проницательный взгляд скользнул по нунцию, оценивая потенциальное влияние этого союза на культурный и политический ландшафт Парижа.

Лейтенант **д’Шомберг** и три новых шевалье из домашней гвардии наблюдали за этим шествием с почтительным трепетом, понимая, что становятся свидетелями сложной политической игры.

Воздух в зале постепенно наполнялся гулом приглушенных разговоров. Первый, самый опасный момент встречи миновал, но напряжение никуда не исчезло – оно лишь преобразовалось в более сложную и утонченную форму светского противостояния.
Примерно, через час светских бесед в ходе которых Антонио как подлинный сын буквально не отходил от своего будущего тестя, радуя его периодически комментариями на хорошем итальянском языке, и вспоминая об их общих знакомых в Неаполе, наступало время завершения светского раута. При этом, подходить к невесте необходимости не было, при ней была Шарлотта, но вместе с тем, Антонио искренне боялся к ней подходить или начинать говорить с Луизой, он очень боялся своего иль Диаболо, и его проявлений, он боялся нарушить чувствительность девушки, и боялся искренне и до дрожи, что изредка выражалось во взгляде в сторону принцессы, когда её отец не видел. Но в среде светских своих знакомых, он был раскован и благочестиво рекомендовал их нунцию. Но вот время, Лоренцо пересёкся взглядом с хозяином, и они поняли друг друга, Антонио же подошёл к маркизе де Рамбуйе, она судя по взгляду уже всё понимала, и ему даже не потребовался невербальный жест, лишь лёгкий кивок.
Маркиза де Рамбуйе, с ее врожденным талантом к управлению светскими потоками, уловила сигнал с полувзгляда. Легкий кивок Антонио был ей понятен как развернутая инструкция. С изящной улыбкой она обратилась к ближайшему кругу гостей, ее голос, чистый и негромкий, тем не менее, легко перекрыл общий гул:

– Mesdames, messieurs, я полагаю, мы все смогли разделить радость этого знаменательного дня с маркизом. Однако нашим дорогим гостям из Рима, несомненно, требуется отдых после столь долгого пути. – Ее слова прозвучали не как приказ, а как мудрая и заботливая рекомендация, не допускавшая возражений.

Это был безупречно исполненный маневр. Подобно опытному дирижеру, она дала мягкий, но четкий сигнал к завершению симфонии визитов. Гости, наученные годами салонной жизни, начали выражать сожаление, делать прощальные реверансы и направляться к выходу, унося с собой свежие впечатления и пищу для будущих сплетен.

Тем временем **Шарлотта**, все это время не отходившая от принцессы, почувствовала, как напряжение в хрупких плечах Луизы-Катерины немного ослабло при объявлении о конце приема. Сама Шарлотта испытывала странную смесь облегчения и опустошенности. Ее миссия «укротительницы» была выполнена, но цена этого успеха оказалась куда более сложной, чем она предполагала.

**Анри**, стоявший рядом с нунцием, тут же подхватил инициативу:
– Ваше Преосвященство, позвольте проводить вас. Я уверен, маркиз распорядился подготовить для вас самые комфортабельные апартаменты. – Его предложение позволяло Антонио высвободиться и, наконец, остаться наедине с мыслями, а нунцию – сохранить лицо, покидая зал в сопровождении важной персоны, а не в одиночестве.

За считанные минуты блестящее собрание начало растворяться, оставляя Антонио одного в центре зала, где теперь витали лишь отголоски невысказанных слов и тяжелый, сладковатый аромат ушедших духов. Присутствие принцессы, теперь уже скрытое в глубине покоев, ощущалось еще сильнее, как незаживающая рана.
Перед уходом Анри, нунция и его дочери, де Монсегюр успел сказать другу шёпотом.
— Задержи Аврору, я хочу поговорить с вами двоими тет-а-тет. — И после он отвлёкся пожимая руку своему новому лейтенанту Шомбергу, прощаясь с ним. Потом он подошёл к троим своим шевалье.
— Господа, ваши отряды ждут, можете приступать к службе. — Короткий кивок, отдавать приказы сейчас было легко и приятно после такого, но потом он пошёл в свой кабинет, и сев там в одиночестве закрыл лицо руками, в ожидании своих друзей.
Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Через несколько минут дверь бесшумно отворилась, пропуская сначала **Анри**, а затем и **Шарлотту**.
Анри без лишних слов занял привычное место у камина, его лицо было серьезно и лишено обычной насмешливости. Он понимал, что сейчас не время для светских шуток.

Шарлотта вошла медленнее. Ее осанка по-прежнему была безупречна, но в глазах читалась усталость и внутренняя борьба. Она не села, а остановилась у стола, ее пальцы слегка поглаживали резной край столешницы.

– Она плакала, – тихо произнесла Шарлотта, глядя куда-то в пространство. – Как только мы вышли из зала. Не рыдала, а... тихо, как ребенок. Ей шестнадцать лет, Антонио. – В ее голосе не было упрека, лишь горькое констатирование факта, которое она пыталась осмыслить сама для себя.

Анри, все так же глядя на огонь, добавил своим аналитическим тоном:
– Нунций – прагматик. Он видит в вас инструмент, а в ней – цену. Ее страх для него – досадная помеха, не более. – Он повернул голову, глядя на Антонио. – Эта «помеха» теперь наша самая большая уязвимость, fratello. И наш главный актив. Вопрос в том, как мы распорядимся и тем, и другим.

Они оба ждали, не произнося вслух главного вопроса. Что теперь? Каков будет его приказ? План? Архитектор должен был вынести свой вердикт.
Когда он поднял своё лицо они увидели лик полный страдания, от покрасневших глаз до страха в зрачках, это были слёзы гуманиста, выросшего в окружении высокого поэзиса Ренессанса, оставленного как наследие грядущим поколениям, в числе которых был и он сам. Иль Диаболо отчего-то совершенно куда-то пропал, словно бы испугавшись ангельского света Луизы-Катерины. Едва беря себя в руки, он заговорил.
— Я ожидал другого, глупышку но с амбициями, пустышку но избалованную, а не жертву на заклание! Что они за люди?! Что я за человек?! — Он потянулся за бокалом, но тот был пуст, а рук маркиза касалась дрожь, — Нет — он покачал головой, стараясь снова взять себя в руки. — Надо что-то придумать, надо действовать. Надо... — Тут он вспомнил дьявольское обещание Шарлотты, уничтожить всё, включая саму невесту если что-то пойдёт не так, он взглянул на Аврору, но увидел что и в ней случилась перемена, и его взгляд начал источать понимание. Он не один был шокирован, не один боролся сейчас с собой внутри.

**Шарлотта**, встретив его взгляд, не отвела глаз. В ее обычно холодных глазах плескалось то же смятение, что и в его. Вид его отчаяния и ее собственная неожиданная жалость к девочке растворили в ней остатки прежнего расчета.

– Обещание... – тихо начала она, и голос ее дрогнул. – Обещание, данное «Диаболо», не имеет силы здесь. Не перед этим. – Она сделала шаг к столу, опершись на него, будто ища опоры. – Я не могу... Мы не можем сломать ее. Это было бы... чудовищно.

Анри, наблюдая за ними обоими, тяжело вздохнул. Он подошел к столу и, без разрешения, налил в три бокала крепкого вина из графина. Поставив один перед Антонио, другой – перед Шарлоттой, он произнес с непривычной для него мягкостью:
– Вы оба ошибаетесь. – Его слова прозвучали не как упрек, а как констатация. – Вы видите жертву. Я вижу солдата, брошенного на передовую без оружия и брони. Ее не нужно «ломать» или «жалеть». Ее нужно *обучить*. И сделать это быстро.
Он отхлебнул вина, глядя на них поверх бокала.
– Она – наша слабость, пока она такая. Но она может стать нашей силой. Нашим самым неожиданным козырем. Никто не станет ждать от этой испуганной девочки ни ума, ни воли. Давайте докажем им, что они ошиблись. Обучим ее. Не как куклу, а как... соратницу.
В его словах прозвучала новая, дерзкая стратегия. Это был уже не план уничтожения или манипуляции, а план созидания. И в напряженной тишине кабинета он ждал их ответа.

То чувство полного взаимопонимания, которое искрой пробежало между ним и Шарлоттой, помогло ему наполнится силами. И уже теперь прислушавшись к голосу разума, коим выступил Анри, маркиз ответил.
— Ты несомненно прав, теперь мы должны... я полагаю обязаны, обучить её но не делая монстра подобного мне. Пусть она станет безупречным воином, но не демоном, это сломает её душу. Но если мы всё сделаем правильно, ты Анри подскажешь ей как не теряться и найтись в трудной ситуации в свете, ты Шарлотта сможешь укрепить в ней храбрость, хотя бы своим примером... — Он хотел было сказать, что он сделает, но не знал. Он боялся этой девочки не как силы или врага, а как чего-то, что разрушает большую часть его самого, своим светом.
— А я , мне наверное лучше держаться по-дальше, и если вы вспомните ту ночь, ночь тумана и теней, вы поймёте почему.
**Шарлотта** резко выпрямилась, ее глаза вспыхнули. Слова Антонио о «ночи тумана и теней» прозвучали для нее не как оправдание, а как отступление. Как побег.

– Нет, – ее голос прозвучал резко и властно, заставляя обоих мужчин вздрогнуть. – Ты не спрячешься в своей «Внутренней Бастилии» и не переложишь эту задачу на нас. Это *твоя* жена. *Твой* союзник. И *тебе* предстоит стать для нее главным учителем.

Она подошла к нему вплотную, ее взгляд был горящим и неумолимым.
– Ты боишься, что твое «дьявольское» начало ее испугает? Прекрасно. Значит, ты будешь учиться его контролировать. Не подавлять, а *направлять*. Она должна видеть не монстра, а силу. Не палача, а архитектора. Иначе все это бессмысленно.

**Анри**, наблюдая за этой сценой, медленно кивнул, его первоначальный план корректируясь под напором Шарлотты.
– Она права, fratello. Твое отстранение она воспримет как отвержение или, что хуже, страх. А страх – плохой фундамент для союза. – Он отхлебнул вина. – Ты будешь ее главным покровителем. Ты будешь тем, кто дает ей уверенность и защиту. Мы же, – он кивнул в сторону Шарлотты, – будем твоими... вспомогательными силами. Ее проводниками в тех сферах, где твое присутствие будет излишне давящим.

Шарлотта, не отводя взгляда от Антонио, добавила тише, но с прежней железной волей:
– Ты хотел быть Архитектором своей судьбы? Так строй. Начни с нее. Иначе эта хрупкая девочка сломается под грузом наших амбиций, и мы все рухнем вместе с ней.

Они поставили его перед выбором: не бежать от своей природы, а переплавить ее в нечто новое. Не прятать «Диаболо», а надеть на него маску учителя и покровителя. Это был самый опасный вызов из всех, что он когда-либо принимал.
И в этом было подлинное чувство, мощь их общего союза. Взгляд Антонио едва оторвался от наступления Шарлотты, когда он закрыл глаза. Он выслушал их слова и медленно начал кивать.
— Вы оба правы. — Его глаза открылись, — но это будет не просто, уж чего только в моей жизни не происходило. И проникновение в Апостольскую библиотеку в Риме, и проникновение в Лувр — он глянул на Анри, это было тогда, когда ему нужно было как раз таки спасти ещё тогда напуганного паренька Анри, — сражался в грязи Пикардии, с чёртовыми идальго, потом сложился наш союз, и чего только мы здесь не сотворили... Монтабан, де Вандом, но тут... Отчего-то всякий раз, я сталкиваюсь с новыми задачами которые кажутся на первый взгляд непреодолимыми, и в данном случае самым тяжёлым камнем преткновением стал я сам для себя. Ох как прав был Эдип, сражение с внутренними демонами, самое сложное для живого человека. — В этот момент, он снял с мизинца кольцо Патрона, то самое которое на глазах Анри целовали жуткие вожди головорезов, в трепете и поклонении. Покрутив его в руке, он сказал уже увереннее.
— Вот почему я вас и позвал, у нас почти нет времени. Уже завтра назначено венчание, вероятно появление кого-то большего по влиянию, чем те кто прибыл сегодня. Это будет церемония пышная, но не слишком, чтобы бросать вызов династии нашего государя. Скромно, но красиво. Мы все будем блистать, и пировать здесь после церкви — он улыбнулся, посмотрел с готовностью на де Лаваль, потом на де Сатийи, но тут логический ход мыслей подсказал то, что будет после обряда венчания вечером. Улыбка сошла с его лица, а брови сдвинулись. Как не сломать её, как не погубить цветок супружеским долгом.
**Анри** первым понял, куда уперся взгляд Антонио. Он слегка покачал головой, и в его глазах мелькнуло редкое для него сочувствие.

– Этого нельзя будет избежать, – сказал он тихо, но твердо. – Нунций и закон потребуют доказательств consummatio. Любая отсрочка будет воспринята как оскорбление и вызовет подозрения. – Он посмотрел на Антонио с безжалостной прямотой солдата, говорящего о неизбежном приказе. – Это тоже часть битвы. И ее нельзя проиграть.

**Шарлотта** застыла, ее лицо стало абсолютно бесстрастным, маской, скрывающей бурю. Она отвела взгляд к огню в камине, ее пальцы сжали край стола так, что побелели суставы. Для нее это была самая мучительная часть. Она могла говорить о стратегии, о воспитании, но мысль о том, что эта испуганная девочка разделит с Антонио ложе... это жгло ее изнутри холодным, безмолвным пламенем. Не ревностью собственницы, а чем-то более сложным – горьким осознанием собственной роли сводницы и болезненным предчувствием неизбежного страдания Луизы-Катерины.
– Ласка... – вырвалось у нее хриплым шепотом, все еще глядя в огонь. – Только ласка. Никакой силы. Никакого принуждения. Она и так напугана до смерти. – Она с силой выдохнула и, наконец, повернулась к Антонио, ее глаза были сухими и жесткими. – Ты должен быть... нежным. Это будет твоей самой сложной миссией, маркиз. Сложнее любого штурма. Ты должен завоевать ее доверие, а не сломать ее волю. Иначе... иначе все, что мы задумали, рухнет в первую же ночь.
Они оба смотрели на него теперь, возлагая на его плечи самую тяжелую ношу – необходимость сочетать в себе силу воина и терпение, нежность любовника, когда внутри бушевали его собственные демоны и леденящий страх причинить боль. Это было испытание, для которого не существовало ни военных уставов, ни светских учебников.
Это ужасало и потрясало, ведь у него никогда доселе не было в жизни его дефлорации девы. Его первая любовница, добродушная селянка из деревни далеко в Кампании, потом была ещё одна девушка из числа куртизанок, потом подобное, и наконец Шарлотта, и все они так или иначе девами уже не были. Он открыл рот хотел было оправдаться, что задача слишком тяжела, слишком тонка и как выполнить её... но поднимать столь интимную тему было, невыносимо.
Анри, видя его замешательство, сжал губы. Это была территория, куда его светский цинизм и военная логика не простирались. Он не мог дать советов там, где требовалась не тактика, а тончайшее понимание человеческой души.
Именно Шарлотта, скрепя сердце, нарушила тягостное молчание. Ее голос прозвучал приглушенно, лишенный прежней резкости, будто она заставляла себя говорить через внутреннюю боль.
– Страх... – начала она, глядя куда-то в сторону. – Ее страх – твой главный враг и... твой ориентир. Говори с ней. Тихим голосом. Все время. Расскажи что-нибудь... о звездах. О Италии. Отвлеки. – Она сделала паузу, глотая ком в горле. – Прикосновения... пусть сначала будут лишь к рукам. К волосам. Дай ей привыкнуть. Погаси свечи. Темнота... скроет ее смущение. И твое.
Она произнесла это как заклинание, как свод правил для самой сложной в мире осады – осады доверия. Каждое слово давалось ей ценой невероятных усилий, но она понимала – если он сорвется, их хрупкий альянс и судьба девочки будут разрушены в одночасье.
Анри молча кивнул, подтверждая ее слова. Больше им нечего было добавить. Теперь все зависело только от Антонио и от той капли человечности, которую ему предстояло найти в глубинах своей «Внутренней Бастилии».
Этот разговор был невероятно тяжёл, и изматывающим эмоционально. Вздохнув, с хрипотцой.
— Нам всем нужно отдохнуть. — Он встал и покачиваясь пересёк кабинет, после чего остановился и сказал, собрав всю возмжную твёрдость. — Мы также были несколько самонадеянны подобно первому министру и королеве-матери, но в нас есть большая сила, сила человечности, и мы должны...я должен научиться её применять.
Шарлотта кивнула, ее плечи слегка опустились, выдавая крайнюю степень усталости. Она повернулась к выходу, но на пороге задержалась, бросив на Антонио последний, пронзительный взгляд – в нем были и боль, и надежда, и суровая решимость.
– До завтра, Архитектор, – тихо сказала она и вышла, ее шаги почти не были слышны в коридоре.
Анри подошел к Антонио и на мгновение задержал руку на его плече. Жест был краток и скуп, но в нем читалась вся глубина их братства.
– Мы с тобой, fratello. Всегда, – его голос был низким и твердым. – Отдыхай. Завтра тебе понадобятся все твои силы. И не только физические.
С этими словами он вышел вслед за Шарлоттой, оставив Антонио в одиночестве.
Дверь кабинета закрылась. Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. В ней звенели отголоски только что пережитой бури – страх в бирюзовых глазах принцессы, боль в голосе Шарлотты, трезвый анализ Анри и тяжесть ответственности, легшая на его плечи. Он стоял один в центре комнаты, а за окнами медленно гас свет короткого майского вечера, словно провожая день, который навсегда изменил расстановку сил в его душе. Завтра предстояло не просто венчание. Предстояло первое сражение на самом трудном фронте – фронте его собственной природы.

[Sven]

Венчание
Сим вечером, Антонио постарался прогнать всяческие мысли обо всём, чтобы уснуть и у него получилось, но посреди ночи он проснулся. Сердце его тревожилось от того, какие он эмоции испытал при виде принцессы, ведь там была отнюдь не только отеческая жалость. Ворочаясь в постели, среди мягкого одеяла и пары подушек, он переживал ту трансформацию отношений, которая произошла между ним и Шарлоттой. Две "демонических" сущности, ведущие дуэль против всего мира, в этот день трансформировались, в нечто непреодолимо большее. Он в мыслях снова вспомнил слова Авроры, об отмене её ужасающего обещания разрушить жизнь ему или его будущей жене, а всё потому что кроме их "демонических" начал, и в мадам де Лаваль, и в нём самом было ещё очень много человеческого. Сегодня Антонио понял очень многое из того, что читал у Фичино, и из записок Да Винчи, но прежде не понимал с такой интенсивностью, о человеке, человечности, в самом сердце вселенной. Это было поистине подлинно. В той паутине, в которой они ныне жили. Он вдруг узрел гуманные корни того, почему он взял ответственность даже за маргинальные прослойки общества. Это не было чисто макиавелистским актом, в глубине за этим стояли гуманная тяга попытаться постепенно организовать отверженных, чтобы их возвысить. Поднявшись с постели, он был в длинном халате, и сорочке. Выйдя к окну своей спальни, он взглянул на улицу. Но поняв, что всё хорошо он лёг спать.
Проснулся маркиз на удивление без трудностей, словно переродившись и увидел как на потолке пробился сквозь щель в шторах, луч рассветного солнца. Улыбнувшись, он поднялся и принялся готовиться к сегодняшнему дню. Лакеи служившие при доме и лично отобранные Лоренцо, помогали маркизу с этим. Сегодня он должен был выглядеть с иголочки, и над этим слуги очень старались. Вместе с тем, Витторио уже во всю занимался свадебным ужином. Вчера гости обошлись закусками, поэтому он уличил время лично обойти рынок по такому случаю. Мало того, когда слух о свадьбе разошёлся между простыми горожанами, поздравлять покровителя собирались и представители "братства Сан Джорджо". У парадного входа, вновь готовился расчёт конной бригады "Легиона ди Скеволла", во главе с бригадиром и лейтенантом д'Шомбергом. Помимо них, готовились солдаты Домашней Гвардии д'Монсегюр, отряды закреплённые за женихом и невестой. Но это была внешняя, видимая сторона защиты, помимо неё был Пьёр и "итальянская бригада". Они контролировали безопасность вокруг, среди людей. Вокруг в Шато де Вандом, царила суета подготовки, пока маркиз д'Монсегюр одевался в своих покоях.
Рассветный свет заливал спальню, но не мог рассеять напряженную атмосферу в Шато де Вандом. За его стенами кипела деятельность, но внутри царила тревожная готовность.
**Лоренцо**, безупречный и невозмутимый, лично наблюдал за облачением маркиза. Каждый элемент парадного костюма — от тончайшего кружевного ворота до пряжки на башмаках — проверялся с особым тщанием. Он понимал: сегодня его хозяин должен был быть безупречен не только внешне, но и внутренне.
– Все приготовления идут в соответствии с планом, монсиньор маркиз, – тихо доложил управляющий. – Месье Витторио лично отбирает провизию. Улицы патрулируются. – В его голосе не было и тени волнения, лишь холодная уверенность в отлаженном механизме.
За окном слышался четкий **лейтенант д’Шомберг**, отдававший распоряжения кавалеристам Легиона. Его голос, еще не обретший командирской твердости, старательно копировал интонации де Тревиля. Он боялся опозориться перед маркизом в такой день.
Три новоиспеченных **шевалье домашней гвардии** уже занимали свои посты. **Де Басон** с острым, оценивающим взглядом обходил периметр шато. **Д’Обинье**, принявший свою миссию с гасконской серьезностью, проверял солдат, которым предстояло охранять принцессу, — его смуглое лицо было сурово. **Де Марсийак**, невозмутимый овернец, расставлял своих людей внутри здания с методичностью старого служаки.
Где-то в толпе, невидимый, растворялся **Пьер**. Его «итальянская бригада» была глазами и ушами Антонио в народе, живым щитом против любой неожиданности.
Воздух был наполнен запахом свежеиспеченного хлеба, жареного мяса и тревоги. Весь Париж — и светский, и уличный — замер в ожидании. Сегодняшний день должен был стать либо триумфом, либо началом падения. И каждый в шато, от маркиза до последнего слуги, чувствовал тяжесть этого момента на своих плечах.
Сим утром Антонио размышлял над тем, как сегодня одеться в виду торжественности события. Он разбирал, тёмно-синий сюртук, наиболее презентабельная вещь из имеющихся у него, как вдруг вошёл Лоренцо, на руках коий нёс нечто из одежды, при чём нёс довольно торжественно. И в ответ на немой вопрос своего господина, он склонился и произнёс.
— Ваша Светлость, подарок из Лувра, от Его Величества Людовика нашего государя! — Это было неожиданно, но Антонио увидел за спиной Лоренцо ещё пару слуг, которые также несли некоторые обновки. Так здесь были новые белые и мягкие ботфорты, которые можно было опустить до голени, как любил носить сам король, с золотыми шпорами подчёркивающими рыцарский статус ди Скеволлы, к ним следом шли широкие кюлоты красного цвета с застёжками по краям из позолоченных пуговиц, и такой же коллет, что нёс Лоренцо, расшитый позолоченным нитками, с золотыми пуговицами, пышными плечами, воротник коего украшен чудесным белоснежным воротником с кружевами до груди, рукава можно было расстегнуть, так что они бы свисали с плечей. К оному комплекту, светлая шляпа жемчужного цвета, с белым и голубым перьями. Наконец завершался подаренный комплект коротким плащом-накидкой, с длинной перевязью, белого цвета и голубым расшитым кантом. Не став больше гадать, маркиз нарядился в подарок короля, и выглядел безупречно. Он дополнил комплект своими белыми перчатками с длинной крагой, поясом-перевязью со шпагой, и голубой лентой с металлическим бейджем на ней, с выгравированной королевской лилией. Наконец, он был готов! Его волосы были расчёсаны назад, и нанесён легкий оттенок духов, усы свои он зачесал как обычно, слегка поднимая кончики, и небольшая бородка как у будущего тестя, на подбородке дополняла образ. Выступая в своём наряде, он направился из кабинета в фойе, замечая как по дороге к нему присоединяются телохранители Домашней Гвардии д'Монсегюр, во главе с Жераром д'Марсийак. На них были белые плащи-казакин (casaquin) с его гербовой геральдикой на спинах и груди. В фойе лестница уходила в две стороны, сияя мрамором, сейчас она была отмыта и блестела. По сторонам коридоры уходили в разные залы и комнаты, а впереди был парадный вход. Большие двери шато де Вондан были открыти, снаружи также стояла гвардия.
Войдя в фойе, Антонио увидел картину, напоминающую развертывание войск перед сражением. **Лейтенант д’Шомберг**, завидя маркиза в новом, ослепительном наряде, выпрямился так, что, казалось, треснул его позвоночник. В его глазах читалось не только восхищение, но и робость перед тем, в чьем облике теперь явственно проступала королевская милость.
– Эскадрон к выступлению готов, монсиньор маркиз! – отрапортовал он, и его голос чуть не сорвался на фальцет. Он явно нервничал, понимая ответственность момента.
Три **шевалье домашней гвардии** стояли навытяжку, но их реакция была более сдержанной и профессиональной. **Де Марсийак**, возглавлявший личную охрану, оценивающе кивнул, его взгляд скользнул по возможным подходам к маркизу, проверяя расстановку своих людей. **Д’Обинье** и **де Басон** обменялись быстрыми взглядами, понимая, что их хозяин сегодня – не просто жених, а живой символ союза короны, Папского престола и их собственной, зарождающейся династии.
Слуги, замирая у стен, смотрели на Антонио с благоговейным страхом. В этом наряде, подаренном королем, он казался существом иного порядка – не просто дворянином, но ставленником самой судьбы.
За дверями слышалось ржание лошадей и металлический лязг сбруи. Конная бригада Легиона была готова. Воздух у входа был наполнен запахом лошадей, кожи и тревожного ожидания. Весь этот безупречный механизм – от лейтенанта до последнего слуги – замер в ожидании его приказа. Первый шаг к алтарю должен был сделать он.
Папский нунций Эмилио со своей дочерью уже отбыл, так как он должен был первым вывести дочь к алтарю, а маркиз д'Монсегюр должен был прийти следом, для передачи руки девушки в его руку из рук отца напрямую, перед подходом непосредственно к алтарю где пройдёт церемония.
— Ваша Светлость, Ваша Светлость — Антонио или как его называли французы иногда, Антуан маркиз д'Монсегюр оглянулся, и увидел Лоренцо который нёс господину, превосходную трость.
— Часть подарка Его Величества — он склонился и протянул господину это изделие. Принимая его с лёгким благоговением, Антонио рассматривал трость с изумлением, подобной дорогой вещи у него не было никогда в его жизни. Деревянная основа выкрашена в бордовый цвет, и покрыта лаком, её нижняя часть, из позолоченного металла, с изящными формами заканчивается острием, выше идут золотые опоясывающие ствол кольца, и наконец на самом верху большое золотое навершие, верх которого словно цветок инкрустирован бриллиантами, а посреди белых бриллиантов, сиял большой сапфир. В белых перчатках она выглядела поистине по-королевски, достойно того который вот вот будет зваться принц Альтери. Кивнув с благодарностью слуге, маркиз направился к своей лучшей карете. Той самой, где были геральдические борельефы. И на ней он выдвинулся в путь, вместе с кавалькадой своего сопровождения.
Кавалькада маркиза де Монсегюр двигалась по улицам Парижа как триумфальное шествие. Впереди ехал эскадрон Легиона в парадной форме, за ним – карета Антонио, окруженная **шевалье домашней гвардии** в белых плащах с его гербом. Замыкали процессию остальные солдаты.
Горожане, столпившиеся вдоль улиц, провожали кортеж восхищенными и испуганными взглядами. Шепотки про «дьявола Кардинала», получившего королевский подарок и принцессу, смешивались с возгласами одобрения. Для них Антонио был живой легендой – человеком, поднявшимся из ниоткуда.
У входа в церковь их уже ждал **капитан де Тревиль** со своим адъютантом. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по новому наряду Антонио и королевской трости. Он молча кивнул, давая понять, что все под контролем. Рядом с ним виднелись знакомые лица – **Анри де Сатийи**, уже занявший свое место, и **маркиза де Рамбуйе**, наблюдавшая за происходящим с холодным интересом.
Но все взгляды были прикованы к самому Антонио, когда он вышел из кареты. В его облике сегодня не было и тени «Диаболо» – лишь величие маркиза и уверенность солдата, идущего на самую важную в своей жизни битву.
Оглядев своих знакомцев, он кивнул в ответ графу д'Тревилю, а когда взгляд его пересёкся с очами маркизы д'Рамбуйе он сделал лёгкий учтивый поклон, признавая главенство маркизы более древнего рода. Пока ещё не были прочитаны слова священника, парижского епископа, он имел титул ниже чем у маркизы д'Рамбуйе и маркизы Шарлотты д'Лаваль, т.е. родов маркизов более древних. Пройдя к дверям храма Сен-Жозеф-де-Карм, выполненного в романском стиле. Церемонию должен был проводить Епископ Парижа, Жан-Франсуа де Гонди, который специально для этого приехал сюда. Карету остановили у центральных ворот во двор церкви, пройдя мимо железных ворот, собственно Антонио и увидел и поприветствовал всех знакомых лиц, а также и незнакомых, но благородного вида. Того требовал этикет учтивости и признательности. Сняв шляпу, он осенил себя крестным знамением у входа, мокнув рукой в купель святой воды, как того требовал обычай. И вот он вошёл внутрь, в главный зал церкви.
Войдя в прохладную полутьму церкви, Антонио был встречен торжественным гулом органа и приглушенным шепотом собравшейся знати. Воздух был густ от запаха ладана, воска и дорогих духов.
**Капитан де Тревиль** занял место в первом ряду, его поза была прямой и безупречной, словно на военном смотру. Его присутствие здесь было молчаливым, но весомым знаком поддержки со стороны короны.
**Маркиза де Рамбуйе**, сидевшая неподалеку, ответила на его поклон легким кивком. Ее проницательный взгляд скользнул по его костюму, отмечая каждую деталь, словно составляя каталог для будущих светских бесед.
**Анри де Сатийи** стоял чуть поодаль, у колонны. Его поза была расслабленной, но взгляд – острым и аналитическим. Он следил не только за Антонио, но и за реакцией собравшихся, считывая малейшие признаки одобрения или неприятия.
Их взгляды, как и взгляды десятков других придворных, были прикованы к нему. Но вскоре все головы повернулись к алтарю. Из бокового придела появился **епископ де Гонди** в полном облачении, а следом за ним – **нунций Эмилио Альтери**, ведущий под руку свою дочь.
**Луиза-Катерина** была бледна как полотно. Ее пальцы судорожно сжимали руку отца, а широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, были прикованы к полу. Она шла к алтарю как на эшафот. Ее хрупкая фигура в белом свадебном платье казалась еще более беззащитной в сумраке огромного собора.
Нунций подвел ее к Антонио. Его лицо было холодным и отстраненным. Он выполнил свою часть церемонии – доставил товар. Теперь настала очередь покупателя.
– *Ti affido mia figlia,* – произнес он тихо на итальянском, вкладывая дрожащую руку дочери в руку Антонио. Его взгляд был тяжелым и предостерегающим. Церемония начиналась.
Он смотрел на неё заворожено, а в момент получения её руки он не стал давить но лишь слегка окутал её тонкие пальчики, демонстрируя не собственничество но аккуратность и заботу. В левой же руке его, была трость, а шляпу держал стоящий позади шевалье д'Марсийак. Еписком д'Гонди улыбался, вид будущей пары выглядел довольно красиво. Зная же протокол, в ответ на слова апостольского нунция, Антонио кивнул отвечая.
— Accetto tua figlia con onore e dignità, Santo Padre. — Но вот, пришла пора к церемонии. Взгляд Антонио упал, на одного из служек, который держал открытым Dispense, официальный свиток разрешения Папы на брак, в виду того что женилась дочь князя Папской Области. Чистая формальность, но она придавала весь текущему событию, подписью Римского Понтифика, в купе с благоволением короля Франции. Наконец, гимн затих вместе с органом, и епископ испросил у жениха, желает ли он вступить в брак, ни сколько не сомневаясь он уверенно и ясно заявил.
— Volo — После чего такой же вопрос, поступил от д'Гонди в адрес невесты.
Голос епископа, гулко разносившийся под сводами, обратился к невесте. Вопрос, прозвучавший на латыни, повис в воздухе, тяжелый и неизбежный.
Все затаили дыхание. **Анри** перестал дышать, его аналитический ум замер в ожидании. **Де Тревиль** слегка нахмурился, его пальцы сжались. **Маркиза де Рамбуйе** замерла с веером у губ.
Рука Луизы-Катерины в руке Антонио задрожала так сильно, что это почувствовали все, стоявшие рядом. Она подняла на епископа свои огромные, наполненные слезами бирюзовые глаза. Губы ее шевельнулись, но звука не последовало. Казалось, она вот-вот лишится чувств или вырвет свою руку и бросится прочь.
В эту долю секунды напряжение в церкви достигло пика. Сцена, столь тщательно подготовленная, висела на волоске от панического шепота испуганной девочки.
Но тут ее взгляд, полный безотчетного ужаса, скользнул по профилю Антонио, по его руке, так осторожно держащей ее пальцы. И сквозь ком в горле, едва слышно, подобно выдоху, вырвался ответ:
– *...Volo...*
Слово было произнесено. Церковь выдохнула. Епископ де Гонди, скрывая облегчение, торжественно воздел руки. Но для Антонио эта тихая, испуганная клятва прозвучала громче любого грома. Она была не триумфом, а тяжелой ответственностью.
Брак был заключён, дальше началась более длительная часть благословения. Перчатки были сняты, и приняв от служки два золотых кольца, предназначенных для данной церемонии, с французской надписью с внутренней стороны "loyauté". Уже без перчаток, приняв её руку с той же лёгкостью, без излишнего нажима, словно хрупкую вазу, которую нельзя было разбить Антонио надел кольцо на пальчик Луизы-Катерины. Впереди ожидалась важная часть, когда она наденет кольцо на него, а после епископ "свяжет" их руки епитрахилью, и начнётся месса. А главное, когда будет произнесена ключевая фраза Quod Deus conjunxit, homo non separet.. После чего будет торжественная месса, в ходе которой новобрачные просидят на коленях, пред алтарём, до завершения для чего им были здесь подстелены подушечки.
Церемония медленно, но неотвратимо двигалась к своей кульминации. Когда настала очередь Луизы-Катерины надеть кольцо Антонио, ее пальцы дрожали так сильно, что тонкое золотое кольцо чуть не выскользнуло на каменные плиты пола. Она с трудом надела его, едва касаясь его пальца, словно боялась обжечься.
Епископ де Гонди, видя ее состояние, ускорил темп. Его могучий бас, произносящий сакральные слова на латыни, звучал как попытка затопить собой хрупкость происходящего.
– *Quod Deus conjunxit, homo non separet!* – провозгласил он, и слова эти прозвучали не как благословение, а как нерушимый приговор, скрепляющий две столь разные судьбы.
Когда же епитрахиль обвила их соединенные руки, **Шарлотта де Лаваль**, наблюдающая из первых рядов, не смогла сдержать легкого вздрагивания. Ее собственные пальцы сжали молитвенник так, что костяшки побелели. Она видела, как Луиза-Катерина зажмурилась при этом жесте, словно ее связывали по рукам и ногам.
Началась месса. Новобрачные опустились на колени на приготовленные бархатные подушечки. **Антонио** держался с безупречной выправкой, но для **Луизы-Катерины** долгое стояние на коленях стало новым испытанием. Ее стройная спина сгорбилась под тяжестью не столько физической усталости, сколько морального истощения. Время от времени она слегка пошатывалась, и лишь близость Антонио, его неподвижная фигура, служили ей единственной точкой опоры в этом море чуждых звуков, запахов и взглядов.
**Анри**, стоя у колонны, мысленно отмечал про себя каждое дрожание плеч принцессы, каждый вздох облегчения в зале. Он уже составлял список тех, кто смотрел на эту сцену с излишним любопытством или злорадством. Эта церемония была не только венчанием, но и идеальной разведкой сил противника.
Когда же месса, наконец, подошла к концу, и епископ объявил их мужем и женой, в церкви воцарилась не радостная атмосфера, а тяжелое, церемониальное молчание. Луиза-Катерина поднялась с колен с трудом, ее лицо было залито слезами, которые она уже не пыталась скрыть. Нунций смотрел на это с холодным одобрением – долг был выполнен. Для всех остальных это зрелище было одновременно жутким и завораживающим: маркиз де Монсегюр, «Диабло» Кардинала, получил в жены не союзницу, а живое, дышащее напоминание о цене, которую приходится платить за власть и положение.

[Sven]

Первая брачная ночь. Шато де Вандон
С торжественностью достойной высокосветских дел Парижа эпохи, не взирая на шепотки, Антонио держался бесподобно. Поднятая рука, в которой теплилась рука его юной супруги, смотрела вперёд как бы направляя их процессию. Голова его высоко поднята как и полагалось. Ни смотря на то, что перешёптывания гостей, особенно слышно не было, он догадывался о чём могут сплетничать те, кто плохо его знал. Например о дипломатическом характере брака, желании короны Франции, иметь канал связи с Римом. Во-вторых о том, что невеста не совсем укладывается в стандарты красоты эпохи. Конечно её ангельское личико и тонкие линии лица признавались вполне красивыми, но это для Парижа была красота лёгкая, едва уловимая даже эфемерная, ведь многие господа высокого света наоборот, предпочитали дам в теле, каковой была например Мария Медичи, когда приехала во Францию. Но всё это, для Антонио не имело значения, он шёл со своей молодой, даже юной супругой к своей карете, где теперь они вместе поедут домой. И он был рад, что её страх, не создал поводов для скандала и сплетней в салонах, по крайней мере не на том уровне, как если бы она выполнила кольцо, или что-то такое. Совсем от сплетен конечно было не избавиться. Всё же...Париж. Но вот они прошли, через двор церкви под салютующими салями кавалеров легиона, и пропустив жену в карету, Антонио забрался вслед за ней. Он сел напротив, и процессия двинулась к дому. Он внимательно смотрел на девушку, пару мгновений, а потом тёплым тоном не громко сказал.
— Мадам, — подчёркивая её новый статус — сегодня вы держались, выше всяких похвал. Свет Парижа привык подмечать каждую мелочь, и ни смотря ни на что вы выглядели безупречно.
Луиза-Катерина сидела, вжавшись в угол кареты, словно пытаясь стать как можно меньше. Его слова, произнесенные тихим, теплым тоном, заставили ее вздрогнуть. Она медленно подняла на него глаза, полные недоумения и слез. Ее губы дрогнули, но вместо ответа она лишь прошептала, почти беззвучно:
– ...Ho avuto così tanta paura... (Я так боялась...)
И снова опустила голову, ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Она не пыталась ни на что жаловаться, ни в чем его обвинять. Это было простое, горькое признание в своем страхе, вырвавшееся на родном языке, словно у ребенка, ищущего утешения.
В этот момент вся ее светская маска, вся вымученная стойкость окончательно рухнули, обнажив беззащитного, испуганного ребенка, которого выдали замуж за незнакомого человека в чужой стране.
Невероятная буря хлестала в душе Антонио, и потому он решил перейти ненадолго, на их родной язык.
— Signora, non ha nulla da temere. Mi permetta di prestarle il mio giuramento. — после этого, он снова заговорил по французски — как в супруге, вы найдёте во мне надёжную опору, друга и покровителя. И я не допущу дурного к вам отношения, а тем более и сам, ни за что не осмелюсь соделать вам зла. Ни смотря ни на какие слухи обо мне, вы не увидите во мне терзающего вас злодея. Вот вам моё слово, мадам д'Монсегюр.
Их слегка качало в карете, пока они ехали.
Луиза-Катерина затихла, прислушиваясь к его словам. Когда он заговорил на итальянском, ее плечи непроизвольно расслабились, будто отозвавшись на знакомую мелодию. А его клятва на французском, столь простая и лишенная привычной для нее напыщенности, заставила ее впервые за этот день поднять на него долгий, изучающий взгляд.
Слезы на ее ресницах еще не высохли, но в ее бирюзовых глазах появилась тень чего-то нового – не надежды, но, возможно, крошечной искорки любопытства. Она молча кивнула, сжимая в кулачке платок, но уже не так судорожно. Это был не ответ, а первый, робкий шаг к возможному доверию.
Карета, тем временем, подъезжала к Шато де Вандом, где их уже ждал новый вызов – свадебный пир и десятки глаз, жаждущих увидеть, как поведет себя новая маркиза де Монсегюр.
Он выглянул в окно, у них ещё было немного времени в пути.
— А всё же, мадам. Меня съедает любопытство. Что вам рассказывали, о вашем будущем супруге, если вообще хоть что-то рассказывали, — уголки его губ приподнялись в улыбке.
Вопрос, заданный с такой легкой, почти дружеской улыбкой, казалось, озадачил ее еще больше. Она на мгновение застыла, ее пальцы снова забегали по складкам платья.
– Mi... mi dissero... – ее голос был тише шепота, и она говорила, глядя в свои колени. – ...che eri un uomo pericoloso. Un diavolo al servizio del Cardinale... (Мне... мне сказали... что ты опасный человек. Дьявол на службе у Кардинала...)
Она сделала паузу, сглотнув, и добавила еще тише, словно признаваясь в чем-то постыдном:
– ...e che avevi fatto sparire delle persone nella notte... (...и что ты заставлял людей исчезать по ночам...)
Произнеся это, она снова взглянула на него, и в ее глазах читался немой вопрос, смешанный с остатками страха. Она только что описала монстра из чужих рассказов, а сейчас сидела напротив человека, который дал ей клятву защиты и говорил с ней на ее языке. Этот разрыв между легендой и реальностью, видимо, был для нее слишком велик, чтобы его сразу осмыслить.
Искренне усмехнувшись, не от того, что это было неправдой, или он бы умел так замечательно лгать, но от того как это поэтично звучало из уст этой юной красавицы. Картина мрачна, но весьма таинственная. Когда же его ответ воплотился в слова, он проговорил.
— Как всегда и бывает с мифами, сударыня тут лишь части правды. Мою службу я начинал у кардинала графа дю Ришельё это так, раскрыл пару заговоров против короны. Однако сейчас, — он указал на значок, висящий на бирюзовой широкой полосе перевязи — я напрямую слуша Его Величества короля Франции. Милостью которого, отчасти и инспирирован наш брак. Вам не о чем волноваться Mia cara moglie.
Его слова, смесь откровенности и легкой иронии, казалось, озадачили ее еще сильнее. Упоминание прямого служения королю, видимо, было новостью для нее. Ее взгляд на мгновение задержался на королевской лилии на его перевязи, а затем снова встретился с его глазами.
– ...Il Re? – тихо переспросила она, и в ее голосе прозвучало недоумение. Казалось, в ее картине мира не было места тому, что «дьявол Кардинала» мог быть просто солдатом, верным королю.
Но последние слова, сказанные им на итальянском – Mia cara moglie (Моя дорогая жена) – заставили ее слегка вздрогнуть. Это было не просто обращение, это было признание, принятие нового статуса. Легкий румянец выступил на ее бледных щеках, и она потупила взгляд, смущенная. Страх в ее позе все еще читался, но к нему добавилась капля растерянности. Монстр из рассказов начал обретать сложные, человеческие черты, и это, возможно, было пугало ее не меньше, но уже по-другому.
В этот момент карета плавно остановилась. Они прибыли в Шато де Вандом.
Её реакция показалась Антонио невероятно милой, и он любовался Луизой-Катериной, в этот момент а где-то внутри, в нём загоралась тяга нового типа, уже не метафизического, а вполне человеческого желания. И неизбежность исполнения сего желания, в виду необходимой проверки простыней, после первой брачной ночи, начинала его пьянить. Выйдя первым из кареты, он галантно подал жене руку, дабы помочь ей сойти и уже вести её в дом, где вся армия слуг, уже готовила торжественный ужин. Справа и слева на дороге, подступали другие кареты с дорогими гостями. Новоявленный принц Альтери маркиз д'Монсегюр повёл супругу в свой дом.
Перед входом в шато их встретил безупречный **Лоренцо** во главе построившихся в ряд слуг. Управляющий склонился в глубоком поклоне, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось одобрение – его хозяин вернулся не просто женихом, а мужем, и с королевским подарком на плечах.
– Мадам маркиза, монсиньор маркиз, – его голос был ровным и почтительным. – Все готово к приему гостей.
Войдя в главный зал, Антонио и Луиза-Катерина оказались в центре всеобщего внимания. Гости, только что прибывшие, замерли, оценивая новобрачных.
Анри де Сатийи, уже занявший стратегическую позицию у буфета с бокалом вина, наблюдал за парой с удовлетворением стратега. Он видел, как Луиза-Катерина инстинктивно прижалась к Антонио, и в этом жесте читалась не только робость, но и зарождающееся чувство безопасности рядом с ним.
Шарлотта де Лавал стояла чуть поодаль, ее лицо было бесстрастной маской. Но ее взгляд, скользнувший по тому, как рука Антонио поддерживает его жену, был острым как бритва. Она видела перемену в нем – ту самую «тягу нового типа», которую сама же и предвидела, и этот вид вызывал в ней сложную гамму чувств, от горькой резиньяции до холодной решимости.
Капитан де Тревиль, беседуя с кем-то из офицеров, кивнул Антонио с редкой для него почтительностью. Брак был заключен, союз с Римом скреплен – с точки зрения короны, все шло по плану.
Воздух в зале гудел от приглушенных разговоров, в которых самое частое слово было «Монсегюр». Все ждали, как поведет себя новая маркиза, этот хрупкий цветок, пересаженный в суровую почву французского двора. А Антонио, ведя свою жену к их свадебному пиру, чувствовал на себе тяжесть сотен взглядов и осознавал, что самая сложная часть дня – светское испытание для Луизы-Катерины – еще только начиналась.
Они были размещены во главе длинного стола, рассадка гостей само собой была проведена с тщательностью Лоренцо. Однако Антонио не расслаблялся, он был готов парировать и даже атаковать, если придётся, в словесных баталиях, пока на стол подавали шедевры итальянской и французской кухонь от Витторио. Понимая, что основное испытание это для супруги, он всё же с предельной готовностью мог прикрывать её, благо они сидели рядом. Девушка сидела слева от него, а справа Эмилио Бонавентура, её отец.
Пир был в самом разгаре. Стол ломился от яств, воздух гудел от разговоров, но напряжение в зале не ослабевало. Все взгляды, так или иначе, возвращались к хрупкой фигуре новой маркизы.
Эмилио Альтери, сидевший по правую руку от Антонио, сохранял холодную, отстраненную вежливость. Он вел светские беседы с соседями, но его внимание было приковано к дочери. Каждое ее движение, каждый вздох он отмечал про себя, оценивая, насколько хорошо она справляется со своей новой ролью. Его удовлетворение было сугубо прагматичным – пока скандала не случилось, союз можно было считать удавшимся.
Первый тост предложил капитан де Тревиль. Подняв бокал, он говорил кратко и по-солдатски прямо:
– За маркиза де Монсегюра! Да послужит этот союз укреплению мощи Франции и рождению новых героев для ее славы! – Тост был безупречен, но в нем не было ни слова о любви или счастье – лишь о долге и пользе для короны.
Затем поднялся Анри де Сатийи. Его тост был изящнее, отточеннее, но не менее двусмысленным:
– За новобрачных! Пусть мудрость Рима и доблесть Франции, слившись в этом союзе, принесут нам всем мир и процветание! – Он чокнулся с Антонио, и в его глазах читалось предупреждение: «Будь начеку, fratello. Они ждут твоей ошибки».
Но главным испытанием для Луизы-Катерины стали не тосты, а светские атаки. Одна из дам, сидевшая неподалеку, с сладкой улыбкой обратилась к ней:
– Милая мадам, вы, должно быть, еще не оправились от дороги и столь волнующего дня? Вы выглядите такой... хрупкой. Как вы находите наш Париж после Рима?
Вопрос был отравленным. В нем звучало и пренебрежение, и попытка вывести ее из равновесия. Все замерли, ожидая ответа. Луиза-Катерина побледнела, ее пальцы сжали край скатерти. Она растерянно перевела взгляд с дамы на Антонио, ища защиты.
Именно в этот момент Шарлотта де Лаваль, сидевшая через стол, вмешалась. Ее голос, холодный и ясный, разрезал напряженную паузу:
– Мадам, я уверена, что впечатления мадам де Монсегюр от Парижа столь же глубоки и многообразны, сколь и ее собственные достоинства. Позвольте дать ей время освоиться, прежде чем требовать отчет. – Ее слова были безупречно вежливы, но в них звучала сталь, заставившую даму поспешно отступить.
Шарлотта не смотрела на Антонио, но ее вмешательство было своевременным и безошибочным. Она защищала не столько Луизу-Катерину, сколько общую стратегию, понимая, что публичный провал маркизы ударит по ним всем.
Пир продолжался, но каждый момент был полем битвы, где оружием служили улыбки, тосты и колкости. Антонио предстояло провести свою жену через это минное поле, и одно его неверное движение или промедление могло обернуться поражением.
После тактиля, блистательно парированного де Лаваль, Антонио поймав взгляды, улыбнулся говоря с ироничным тоном.
— Тем более теперь, у мадам д'Монсегюр есть человек, — он коснулся её руки, мимолётным касанием, призванным показать, что говорит о себе — который уже достаточно знает Париж, чтобы показать ей все достопримечательности, и рассказать о них на родном языке.
Его ответ, легкий и ироничный, произнесенный с таким естественным касанием ее руки, вызвал новый виток шепота среди гостей. Это было не просто парирование – это была демонстрация близости, пусть и показной, и твердого намерения выступать щитом для своей жены.
Эмилио Альтери на мгновение перестал жевать. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Этот жест зятя – публичная демонстрация покровительства – был именно тем, на что он рассчитывал. Прагматичное одобрение застыло в его глазах.
Анри едва заметно кивнул, оценивая ход. «Хорошо, fratello. Покажи им единство фронта».
Но самым красноречивым было лицо Луизы-Катерины. Прикосновение заставило ее вздрогнуть, но на сей раз – не от страха. Легкий румянец вновь выступил на ее щеках. Она не посмотрела на Антонио, но ее плечи, до этого сгорбленные, чуть выпрямились. Это было крошечное, почти невидимое движение, но в нем читалось облегчение. Он не оставил ее один на один с враждебным миром. Он вступил в бой на ее стороне.
Взгляд Шарлотты, скользнувший по этой сцене, был быстрым и острым, как удар стилета. Она видела этот румянец, это микроскопическое расслабление в позе девушки. И в ее собственных глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то неуловимое – не ревность, а скорее горькое понимание. Игра усложнялась, и фигура «несчастной жертвы» начинала обретать новые, непредсказуемые очертания.
Уделяя внимание и своему тестю, Антонио указал на одно из французских блюд говоря.
— Святой Отец, предлагаю вам угоститься и этим блюдом, у нас на родине его не готовят, но мой повар Витторио мастерски подошёл к делу, так что убеждён, что вы уловите нотки и нашей родины.
После чего он чуть склонился к уху нунция, и сказал потише.
— Для меня было большой отрадой наше знакомство. E io non sono uno straniero, e conosco i nostri costumi, venerabile, padre. Conosco le usanze della Famiglia. Род Альтери будет процветать и развиваться, и в Риме, и при дворе короля Франции.
Эмилио Альтери наклонил голову, чтобы лучше слышать. Слова Антонио, произнесенные на родном языке и с подчеркнутым уважением к традициям семьи, достигли цели. Легкая, почти невидимая складка одобрения легла вокруг его строгих губ.
– Sono lieto di sentirlo, figlio mio, – тихо ответил он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего тепло. – La famiglia è tutto. E la sua continuità – il nostro dovere più sacro. (Я рад это слышать, сын мой. Семья – это всё. А ее продолжение – наш священный долг.)
Он отпил вина, его взгляд на мгновение задержался на бледном профиле дочери. В его глазах читалось сложное переплетение отцовской тревоги и холодного расчета. Антонио доказал, что понимает суть договора не как простой политической сделки, а как династического союза. Это значило для нунция гораздо больше, чем любые клятвы в верности королю или кардиналу.
С этого момента его осанка стала чуть менее напряженной. Он даже попробовал указанное блюдо, кивнув в сторону Витторио с молчаливым одобрением. Один из самых опасных и влиятельных гостей за столом был, если не завоеван, то временно обезоружен. Антонио мастерски сыграл на главной струне итальянского аристократа – фамильной гордости и династических амбициях.
Но он на этом не остановился и добавил, уже совсем конфиденциально.
— Se hai bisogno di sapere qualcosa, padre, puoi scrivermi una lettera. — Слова были подкреплены жестами рук, не просто свойственными итальянцам, но носящими невербальные смыслы, понятные интуитивно лишь соотечественникам. Он давал понять, что даже при столь скором знакомстве, Эмилио Бонавентура для него ныне, старший родственник большой итальянской семьи.
Жест Антонио – тонкий, почти незаметный для непосвященного взгляда, но кристально ясный для итальянца – стал последним, решающим аргументом. Это был не просто жест уважения; это был код, признание общей крови, общей культуры, общих правил игры.
Эмилио Альтери замер на мгновение, его пронзительный взгляд изучал Антонио с новой, пристальной интенсивностью. Затем его лицо, обычно напоминающее маску римского патриция, смягчилось. Он медленно кивнул, и в этом кивке было больше значения, чем в десятках торжественных клятв.
– Lo terrò a mente, – тихо ответил он, и в этих словах был целый договор. (Я приму это к сведению).
В его позе произошла почти незаметная трансформация. Напряжение, исходившее от него все это время, наконец-то рассеялось. Он откинулся на спинку стула, и его следующая фраза, обращенная к соседу, прозвучала уже с непринужденностью человека, находящегося среди своих.
Антонио добился того, что казалось невозможным – он превратил расчетливого нунция, видевшего в нем лишь политический инструмент, в союзника на почве кровных уз. Это была победа, одержанная не шпагой и не угрозами, а знанием человеческой природы и умением говорить на языке, понятном сердцу старого итальянского аристократа.
После этого, он перехватил взглядом проходящего мимо слугу, и подхватив пустой бокал своей супруги, приподнял его позволяя его наполнить, после чего приподнёс супруге со словами.
— Provalo, mia splendida moglie. Questo è il miglior vino che la grande Francia abbia da offrire. — В его интонации, была теплота, забота и мягкость. Ни резкого звука, ни хрипа, лишь мелодичность в её ушки.
Луиза-Катерина взяла бокал своими тонкими, все еще дрожащими пальцами. Она послушно сделала маленький глоток, ее глаза широко распахнулись от неожиданного вкуса. Это было так далеко от сладких, легких вин, к которым она привыкла при Папском дворе.
– È... forte, – прошептала она, слегка морщась, но в ее голосе не было отвращения, лишь детское удивление.
И тогда случилось нечто, чего никто в зале не ожидал. Уголки ее губ дрогнули и приподнялись в робкой, почти невесомой улыбке. Это была первая улыбка, которую Антонио – да и, возможно, все присутствующие – увидели на ее лице. Она была похожа на луч солнца, внезапно пробившийся сквозь свинцовые тучи.
Это мгновение не ускользнуло ни от кого. Анри приподнял бокал в немом салюте, его собственный цинизм на миг отступил перед этой хрупкой сценой. Даже Шарлотта, наблюдая за этим, почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри – не ревность, а невыразимая грусть и, возможно, тень надежды. А Эмилио Альтери, увидев улыбку дочери, на мгновение отвел взгляд, и в его строгих глазах мелькнуло что-то, напоминающее облегчение.
В переполненном людьми зале, среди звона бокалов и гула голосов, на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь биением сердец. И в этой тишине робкая улыбка испуганной девочки прозвучала громче любого королевского указа.
Ужин завершался, теперь Эмилио ожидали его покои, дабы он мог отдохнуть и отоспаться перед отъездом, а Антонио соблюдая приличия, встав из-за стола и подав руку супруге, вывел её к дверям, где они вдвоём как хозяин и хозяйка Шато де Вандом, учтиво прощались с каждым выходящим гостем. Точнее конечно, большую часть взял на себя принц маркиз, улыбаясь и благодаря гостей за участие в их семейном торжестве.
Процессия гостей медленно двигалась к выходу, и каждый, прощаясь, бросал на новобрачных оценивающий взгляд.
Капитан де Тревиль пожал руку Антонио коротким, твердым рукопожатием.
– Маркиз. Мадам, – его поклон был безупречно почтительным, но в его глазах читалось напутствие: основное испытание пройдено, но игра только начинается.
Анри де Сатийи, прощаясь, задержал на мгновение руку Антонио. Его взгляд был красноречивее любых слов: «Ты справился. Но ночь впереди». Он галантно поцеловал руку Луизы-Катерины, и его улыбка, для единожды, была лишена привычной насмешки.
Маркиза де Рамбуйе удалилась с видом удовлетворенного ценителя. Она получила богатый материал для салонных бесед и убедилась, что новый маркиз – фигура, достойная ее внимания.
Последней подошла Шарлотта де Лаваль. Ее прощание было безупречно холодным и светским.
– Маркиз. Мадам маркиза, желаю вам спокойной ночи, – ее голос был ровным, но, проходя мимо, ее взгляд на мгновение встретился с взглядом Антонио. В нем не было ни вызова, ни упрека – лишь тяжелое, общее для них обоих понимание неизбежности того, что должно произойти дальше. Затем она развернулась и вышла в ночь, ее силуэт растворился в темноте.
Когда за последним гостем закрылась тяжелая дверь, в просторном холле воцарилась оглушительная тишина, контрастирующая с недавним гамом. Антонио и Луиза-Катерина остались одни в центре зала, под пристальными взглядами портретов прежних владельцев шато. Слуги бесшумно расходились, давая им полное уединение. Воздух был густ от запаха ушедших духов, дорогого вина и невысказанного напряжения.
Луиза-Катерина стояла, опустив глаза, ее плечи снова были напряжены. Веселье пира осталось позади, и теперь ее ждала ночь с мужем, незнакомцем, о котором ей рассказывали такие страшные истории. Тиканье напольных часов отмеряло секунды, каждая из которых приближала их к моменту, которого они оба, каждый по-своему, ждали и боялись.
Когда их взгляды с Шарлоттой пересеклись, она впервые могла видеть со стороны Антонио, трещины в его светской безупречной маске. Ему было не легко отпускать её, но это было необходимо и потому, они разделяли грусть в глазах друг друга. Лишь только маркиза д'Лаваль растворилась в темноте, он ещё смотрел ей в след, до того момента, когда когда слуги закрыли дверь. Маркиз отдал драгоценную трость уходящему Лоренцо, который пошёл справиться о комфорте для тестя. И вот они остались одни. Собравшись с силами, и прогоняя тоску о Шарлотте, Антонио посмотрел на свою супругу. После чего приподнял её руку и поцеловал нежно, едва касаясь. Он заглядывал ей в глаза, приподняв брови и потом второй рукой нежно приобнял за талию делая шаг и начав вести её в свои покои, точнее в свою спальную. Им предстояло подняться на третий этаж. Спальная мужчины представляла из себя просторную квадратную комнату. Но кое какой детали он и сам не видел, пока они отсутствовали, слуги приготовили белоснежную постель, и развесили наверху бордовые шторы балдахина. Помимо большой кровати, тут было и зеркало и шкафчики, небольшой стол (на случай если придётся быстро что-то написать) но главное лестница, уходящая наверх, где виднелся полукруглый купол, открывающийся при необходимости, и стоял крупный телескоп, примерно в метр длинной.
Подъем по лестнице прошел в гробовой тишине. Луиза-Катерина шла, опустив голову, ее шаги были неслышными, словно она пыталась стать невидимой. Войдя в спальню, она замерла у порога, ее взгляд скользнул по огромной кровати с белоснежным бельем и остановился на полу. Казалось, она вот-вот расплачется.
Но потом ее глаза, полные страха, поднялись и уловили странный силуэт в глубине комнаты. Она медленно, почти неосознанно, сделала несколько шагов вперед, оторвавшись от Антонио. Ее взгляд был прикован к лестнице, ведущей под купол, и к темному окуляру телескопа.
– Cos'è? – вырвался у нее тихий, полный изумления шепот. (Что это?)
В ее голосе не было страха, лишь чистое, детское любопытство. На мгновение даже ее собственное несчастье было забыто перед лицом этой загадочной, величественной машины, устремленной в небо. Это был первый раз, когда она проявила инициативу, первый луч чего-то, кроме страха и покорности.
Её любопытство, такое чистое и искреннее, сразило Антонто этой непосредственностью, унявшей даже страх девушки. Он искренне улыбнулся и подошёл к ней сзади, на миг он смотрел на изгиб шеи, плеча, она нравилась мужчине. Но не изливая на девочку своей страсти, он указал наверх рукой, и тихо проговорил.
— Это для наблюдения за звёздами, моё сердце. Телескоп не такой грандиозный какой был у Галилео Галелея, но достаточный для моих изысканий и астрологических расчётов. Я очень люблю звёзды, лицезреть их слушать их беззвучные песни. Точно те же, какие можно увидеть, на вашем гербе, моя милая. Желаете посмотреть поближе? Сегодня не слишком много облаков.
Его слова, такие неожиданные и волшебные, казалось, заворожили ее. Она медленно повернула голову, ее бирюзовые глаза, еще влажные от слез, смотрели на него с выражением, в котором страх смешивался с растущим изумлением.
– Le stelle? – прошептала она, и в ее голосе прозвучало что-то, напоминающее благоговение. (Звезды?)
Она снова посмотрела на телескоп, а затем – на него, словно пытаясь совместить в своем сознании образ «дьявола», исчезающего людей, и человека, говорящего о беззвучных песнях звезд. Этот разрыв между легендой и реальностью был настолько велик, что, казалось, парализовал ее страх, вытесняя его жгучим любопытством.
Она неуверенно кивнула, не в силах вымолвить ни слова, но ее взгляд, прикованный к лестнице, ведущей в небо, был красноречивее любого согласия. Впервые за весь вечер в ее позе не было готовности к удару, а лишь робкое, трепетное ожидание чуда.
— Одно мгновение. — Сказал он отойдя к сундуку, откуда достал свой черный плащ, после чего подошёл к девушке и бережно укрыл её плечи, проговаривая.
— Мы откроем часть крыши, будет прохладно. — Потом он взял её за руку, и повёл за собой наверх. Бережно придерживая, он помогал ей забраться наверх. Обстановка тут была скудная. Стул, телескоп и стол с бумагами. Свеча что тут стояла, была погашена. Усадив юное создание на стул, Антонто подошёл к ручке и сказал.
— Итак, моя Луиза-Катерина, представляю тебе звёздное небо — Он был подхвачен внутренним энтузиазмом поделиться с кем-то, этим своим увлечением. Раскрыв часть крыши, он открыл вид на ночное небо.
Механизм сработал бесшумно, и часть купола отъехала, открыв черный бархат ночного неба, усыпанный бесчисленными алмазами звезд. В прохладный ночной воздух ворвался слабый свет луны, озарив их двоих призрачным сиянием.
Луиза-Катерина резко вдохнула, ее глаза расширились от изумления. Она сидела, закутанная в его черный плащ, и смотрела вверх с выражением, в котором не осталось и тени страха – лишь чистое, безграничное благоговение. Она была похожа на ребенка, впервые увидевшего море.
– Mio Dio... – вырвалось у нее тихим, прерывающимся шепотом. (Боже мой...)
Она сидела неподвижно, полностью поглощенная зрелищем. Холодный ночной воздух, запах старых книг и воска, тишина, нарушаемая лишь их дыханием, и бесконечность над головой – все это создавало атмосферу, далекую от ужасов брачной ночи, которых она, несомненно, ждала. В этом звездном храме она была не жертвой, а просто зрителем, пораженным красотой мироздания.
Подойдя к ней, он тихо присел рядом и приобнял её за плечи, рукой указывая на группу звёзд.
— Полярная Звезда, а вон там Пояс Ориона, вот те сияющие три звезды. А вон та, самая яркая это Юпитер, одна из блуждающих, планетарных звёзд, что летят в ночной тиши, освещая наше мироздание...— Его лицо было близко к её, и после он заглянул ей глаза.
— Я не исчадие зла, моё сердце. Я твой супруг, тот кому ты можешь доверить, любой уголок твоего сердца. Луиз-Катрин — В его устах, на французский манер, это имя прозвучало сладко, с нежностью.
Она не отстранилась от его прикосновения. Ее плечи под плащом все еще были напряжены, но это было напряжение олененка, завороженного приближением охотника, а не желающего убежать.
Ее взгляд медленно оторвался от звезд и встретился с его. В ее широких, сияющих в лунном свете глазах отражались далекие светила и его собственное лицо. Слезы, навернувшиеся на ресницы, уже не были слезами страха. Это были слезы потрясения, смирения и чего-то нового, хрупкого, что только начинало прорастать в глубине ее души.
– Antonio... – прошептала она, впервые назвав его по имени. Ее голос был тихим, как шелест крыльев ночной бабочки, но в нем не было ни страха, ни отчаяния.
Она больше не смотрела на него как на монстра или незнакомца. Она смотрела на человека, который показал ей звезды. И в этой тишине, под бесстрастным взглядом ночного неба, самая страшная часть ночи – брачный долг – вдруг перестала казаться невыносимой. Она все еще пугала ее, но теперь этот страх был смешан с доверием, рожденным под бескрайним звездным куполом.
Чуть подавшись вперёд, он поцеловал её в губы, но это был не страстный поцелуй, а поцелуй исполненный нежности. Его рука ласково коснулась её щеки и подбородка. От её нежной кожи, внутри он ощутил внутреннее потрясение, она была невероятно обворожительна сейчас.
— Моя принцесса, вы словно фея, что спустилась ко мне по мостику лунного света.
Поцелуй, нежный и почтительный, заставил ее глаза снова широко распахнуться от изумления. Но на этот раз в них не было паники. Было лишь тихое, потрясенное принятие. Ее губы, холодные и мягкие, оставались неподвижными под его прикосновением, но она не отстранилась.
Когда он оторвался и произнес эти слова, сравнение с феей, спустившейся по лунному свету, вызвало на ее лице новую, еще более яркую волну румянца. Она опустила глаза, смущенная, но в уголках ее губ дрогнула ответная, робкая улыбка.
– ...Sei strano... – прошептала она, пряча лицо в складках его плаща, но в ее голосе не было упрека, лишь растерянное признание. (Ты... странный...)
В этом слове был весь парадокс ее восприятия. Он был не тем, кем его малевали – не дьяволом, не монстром. Он был «странным» – человеком, который вместо того, чтобы торопиться в постель, вел ее смотреть на звезды, целовал с нежностью и говорил ей поэзию. И эта «странность» была куда страшнее и притягательнее любой демонической легенды, потому что она была реальной и принадлежала только ему.
Он улыбнулся в ответ на её слова, и честно признался.
— Твой голос, и то как звучит из уст твоих родной язык. — Он коснулся рукой сердца своего, — Будто лекарство на сердце.
Улыбаясь он поправил ей прядь волос.
Его признание, столь простое и искреннее, казалось, обезоружило ее окончательно. Она сидела, закутанная в его плащ, и смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах происходила тихая революция. Страх отступал, уступая место целому калейдоскопу новых, незнакомых чувств: смущению, робкой благодарности и первому, едва зарождающемуся интересу к этому «странному» мужу.
Она больше не напоминала загнанного зверька. Теперь она была похожа на распускающийся ночной цветок, нерешительно поворачивающийся к лунному свету.
– ...Fa freddo... – тихо сказала она, и в этих словах не было просьбы вернуться вниз, а лишь констатация факта, за которой могло скрываться что-то большее. (Холодно...)
Она позволила ему поправить свою прядь, не отводя взгляда. Звезды над ними продолжали свое немое шествие, но теперь они были лишь свидетелями, а не главными действующими лицами. Фокус сместился на двух людей, сидящих под ними в тишине, где каждый шаг, каждое слово и каждое прикосновение было частью медленного, осторожного танца двух одиноких душ, только начинающих узнавать друг друга.
— SÌ — он кивнул — лучшее время для наблюдения, августовские ночи. — Поднявшись, он закрыл астрономический люк, а после подал ей руку, чтобы помочь спуститься. Он спустился первым, и помогал ей пока она спускалась, но на последних ступеньках, подхватил девушку на руки. Она была чрезвычайно легкой и эта ноша, колебала в нём огонь страсти, что загорался в его тёмно-карьих глазах и необходимость быть нежным. Мужчина понёс свой цветок к постели, бережно укладывая её, не отводя глаз.
Когда он подхватил ее на руки, она не вскрикнула, а лишь обвила его шею тонкими, дрожащими от волнения руками, прижавшись к его груди. Ее легкость, хрупкость, которую он ощущал каждой клеткой, заставляла его собственное дыхание сбиваться. Это была уже не жалость, а всепоглощающее, почти болезненное желание, смешанное с железной решимостью причинить как можно меньше вреда.
Он уложил ее на белоснежные простыни с почти религиозной бережностью, словно возлагал на алтарь самое ценное сокровище. Она лежала, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых страх окончательно уступил место трепетному ожиданию. Ее грудь быстро вздымалась, выписывая на тонкой ткани ночной рубашки прерывистый ритм.
– Antonio... – снова прошептала она, и в этом шепоте был и вопрос, и разрешение, и мольба.
Он медленно опустился рядом, его тень накрыла ее, но на этот раз она не зажмурилась. Она смотрела на него, доверяя тому, что видела в его глазах под звездами – нежности и обещанию защиты. Ее рука робко потянулась и коснулась его щеки, и этот крошечный, инициативный жест стал для него большей наградой, чем любая страсть.
В эту ночь «Диабло» умер, чтобы дать жизнь Антонио, мужу, который учился любить. А испуганная девочка начала свое превращение в женщину, нашедшую в своем муже не тирана, а самого преданного покровителя.
Ощущая её прикосновение, самостоятельное, нежное он чувствовал как в нём всё переворачивалось. После сего, он бережно и аккуратно принялся раздевать её. Петелька за петелькой, пуговица за другой, он разоблачал от излишних одежд свою жену, и наслаждался открывающимся ему зрелищем. Дыхание Антонио учащалось, и он не сдерживаясь прильнул к её нежной, девичьей груди сладострастными поцелуями.
— Луиза-Катрин, моя ласточка, — Он прошептал это, а поцелуи поднимались всё выше, к её шее чтобы вернуться к её устам, где поцелуй его стал страстным, язык его раскрывал её уста, даря новые ощущения.
Его поцелуи, сначала робкие, затем все более уверенные, вызывали у нее целую бурю противоречивых чувств. Она зажмурилась, когда его губы коснулись ее груди, и тихий, сдавленный вздох вырвался из ее губ. Это была не боль, а шок от новых, незнакомых ощущений, смешанный со стыдливым любопытством.
Когда его язык коснулся ее рта, она сначала замерла, ее тело напряглось. Но затем, повинуясь какому-то древнему инстинкту или доверию, рожденному под звездами, ее губы начали неуверенно отвечать. Ее ответ был робким, почти неуловимым, но он был. Ее руки, до этого беспомощно лежавшие по сторонам, поднялись и легли на его плечи – не отталкивая, а ища опоры в этом водовороте новых чувств.
– ...Non so... – прошептала она, разрывая поцелуй, ее голос был полон растерянности и смущения. (Я не знаю...)
Но в ее глазах, темных в полумраке комнаты, уже не было паники. Был вопрос, обращенный к нему и к самой себе, и тихое, трепетное доверие к тому, кто вел ее через этот неизведанный мир.
В этот миг его руки разомкнули последние пуговицы его собственного колета, сбросив его с себя, мужчина сделал шаг назад, и завершал своё раздевание, чтобы она могла спокойно смотреть со стороны, и собрать успокоить свои чувства. Уже совершенно обнажённый он начал подходить, говоря томно.
— Я буду нежен к тебе, я желаю подарить тебе удовольствие. — Он сел на кровать, и медленно склонился над девушкой.
— Не бойся, моё сердце.
Он подступился взволнованный и предельно возбуждённый, к её лону. А потом...касание, и медленный вход. Его смуглое тело, казалось бы со стороны тенью нависшей над бледным телом прелестного, юного создания. В его движении не было, напора лишь осторожное проникновение, после чего последовал нежный выход, и снова выход. Он действовал не быстро, целуя её тело, лаская её, стараясь заглушить первую боль, наслаждением.
Когда он вошел в нее, ее тело напряглось как струна, и из ее губ вырвался тихий, сдавленный стон – не крик, а скорее звук удивления и преодоления первого, самого острого барьера. Ее пальцы впились в его плечи, но не отталкивали, а искали якорь в этом море новых, смешанных ощущений.
– ...Fa male... – прошептала она, и в ее голосе слышались слезы, но это уже были не слезы панического страха, а слезы неизбежности и первого физического шока. (Больно...)
Но он сдержал слово. Его движения оставались медленными, почтительными, ритмичными. Он не поглощал ее, а вел, давая ей время привыкнуть, прислушаться к собственному телу. И постепенно, по мере того как боль отступала, ее дыхание начало выравниваться. Напряжение в ее теле стало понемногу растворяться, сменяясь странной, доселе неведомой тяжестью и теплом в низу живота.
Ее взгляд, сначала испуганно устремленный в потолок, снова нашел его глаза. И в этот раз в нем читалось не только доверие, но и зарождающееся, смутное понимание того, о чем он говорил, обещая «подарить удовольствие». Это было начало долгого пути, но первый, самый трудный шаг был сделан. Не как насилие, а как странный, болезненный, но не лишенный нежности ритуал, соединивший их плоть.
Ему же эта сдержанность давалась с большим трудом, потому что он уже страстно желал её, в нём горела жажда любить её, снова и снова, пыл постепенно начал воплощаться в ускорении ритма, его мышцы напряглись, и вырвался полный страсти шёпот, исполненный внутреннего желания, и восхищения её красотой.
— Моя...моя жена...моё сердце...моя Луиза-Катрин...— Он уже не сдержанно покрывал её шею поцелуями.
Его страсть, наконец вырвавшаяся на свободу, уже не пугала ее, а увлекала за собой. Его шепот, горячий и прерывистый, повторяющий ее имя как мантру, стал новым якорем в бушующем море ощущений.
Ее собственное тело начало отвечать ему, повинуясь древнему ритму. Тихие, прерывичные вздохи сменились глубже, более осознанными. Ее руки, до этого беспомощно лежавшие на простынях, обвили его спину, прижимая его к себе в инстинктивном порыве. В ее глазах, затуманенных страстью и невысказанным удивлением, не осталось и следа страха – лишь полное, безоговорочное доверие и робкое, но настоящее участие в этом акте.
Когда волна нахлынула на него, и он, с содроганием, излил в нее свое семя, она не оттолкнула его, а лишь тихо ахнула, ее пальцы впились в его плечи, а тело на мгновение выгнулось в немом, шокированном экстазе. Она лежала под ним, дыша часто-часто, ее взгляд был прикован к его лицу, полному блаженства и нежности.
В ту ночь в Шато де Вандом умерла девочка Луиза-Катерина Альтери и родилась Луиза-Катерина, маркиза де Монсегюр. А Антонио, «Диабло» и Архитектор, открыл в себе новую, незнакомую грань – способность к нежности, рожденной не расчетом, а подлинной, захватывающей страстью.
Он восстанавливал дыхание, лёжа над ней упираясь руками в постель. Антонио просто наслаждался её красотой, редкими капельками пота на лбу, её глазами, её лицом, волосами что закрывали подушку.
— Ты моё совершенство...— Вдруг сказал он удивляя самого себя такими речами.
Эти слова, сорвавшиеся с его губ с такой непосредственностью, заставили ее глаза снова широко распахнуться. Но на этот раз в них не было ни страха, ни изумления – лишь тихое, бездонное потрясение. Легкий, почти неуловимый трепет прошел по ее губам, и они дрогнули в ответной, сияющей улыбке – первой по-настоящему счастливой улыбке за весь этот бесконечный день.
– Antonio... – прошептала она, и в этом одном слове был целый мир новых чувств – благодарность, доверие и робкая, зарождающаяся нежность.
Она медленно подняла руку и робко, почти невесомо, коснулась его щеки, проводя пальцами по его скуле. Этот жест был полной противоположностью всему, что она демонстрировала до этого, – не защитой, а лаской. Несмотря на усталость и пережитый шок, в ее позе не было ни капли отторжения. Она лежала, доверчиво отдавшись его весу, и в ее глазах отражались не звезды за окном, а его собственное лицо.
В этот миг все политические расчеты, брачные контракты и титулы растворились в тепле их тел и тишине комнаты. Оставались только они двое – муж и жена, нашедшие друг в друге неожиданное прибежище.
Он лёг рядом, но продолжал смотреть на её лицо, с искренним изумлением и восхищением. Она казалась Антонио богиней Дианой, столь же светлая, невинная и прекрасная.
— Моё чудо, — сказал он с накатывающим потрясением, после чего сказал, — чего бы ты хотела, повелевай...— Антонио нежно коснулся её подбородка.
Вопрос, столь неожиданный и далекий от любых условностей, заставил ее задуматься. Она повернула к нему лицо, и в ее глазах, все еще сияющих от пережитого, плескалась тихая, почти детская серьезность.
– ...Vorrei... – начала она медленно, подбирая слова. (Я бы хотела...) – ...vedere di nuovo le stelle con te... domani. (...снова посмотреть на звезды с тобой... завтра.)
Она не просила драгоценностей, не жаловалась на усталость или боль. Она просила продолжения того единственного волшебного момента, когда страх отступил перед красотой мироздания, а он был ее проводником в этот мир.
Эта просьба, такая простая и искренняя, тронула его сильнее любой страсти. В ней не было расчета, лишь чистое желание продлить ту нить доверия и удивления, что связала их под ночным небом.
– Allora le guarderemo ogni sera, se lo desideri, – тихо ответил он, сжимая ее руку. (Тогда мы будем смотреть на них каждую ночь, если ты захочешь.)
В этих словах был новый, незнакомый ему доселе обет – обет не только защищать, но и делиться самым сокровенным, тем, что составляло суть его одинокой души. И в ее сияющем, благодарном взгляде он видел, что это – правильный путь.
После этого обещания, которое шло из самого его сердца, Антонио приблизился, и нежно но крепко обнял свою жену, прижимая её к своей груди. Он не понимал до конца, что сейчас с ним происходило, хотя и был склонен к саморефлексии. Но тут мысли отступали, перед ощущением бесконечной нежности и чувства семьи. Той самой Familia.
Она не сопротивлялась, а, наоборот, прильнула к его груди, как будто искала защиты и тепла в этом новом, пугающем мире. Ее головка устроилась в изгибе его плеча, дыхание стало ровным и глубоким. Впервые за весь день ее тело полностью расслабилось, отдавшись его заботе.
Тишина комнаты больше не была напряженной. Она была наполнена мирным звуком их синхронного дыхания, шелестом простыней и тиканьем часов где-то вдалеке. В окно пробивался первый призрачный свет зари, окрашивая комнату в пепельно-серые тона.
Он лежал, обняв ее, и слушал, как ее сердцебиение успокаивается и сливается с ритмом его собственного сердца. В этом простом act не было страсти или расчета, лишь глубокая, первобытная потребность в близости и защите. Все сложные хитросплетения его жизни – «Легион», «Диабло», интриги кардинала и королевы – отступили на второй план, уступив место чему-то простому и настоящему.
В предрассветные часы маркиз де Монсегюр нашел не просто жену, а якорь, который мог удержать его в бурном море его собственной судьбы. А испуганная девочка из Рима нашла в его лице не тирана, а крепость, в стенах которой можно было, наконец, перевести дух и почувствовать себя в безопасности. И пока Париж просыпался за стенами шато, они спали, сплетясь воедино, как два одиноких корабля, нашедших друг друга в открытом море.

[Sven]

Начало банковской деятельности, через лигурийский торговый дом Альберто Гондольфини

Проснувшись от звуков, что исходили из за двери с инстинктом воина, Антонио открыл глаза но скоро опознал звуки, как обычная суета слуг. Взглянув на свою жену, он не мог сдержать улыбку умиления и нежности. Луиза-Катерина спала так нежно, что страшно не хотелось прерывать, столь ангельский сон. Отдаваясь моменту, он ласково коснулся её волос, удивляясь поворотам судьбы. Не отправь его испанские священники Неаполя в изгнание, он бы едва ли мог рассчитывать, на брак с этой принцессой. И сейчас, не имел бы возможности, услаждать взор свой столь очаровательной картиной.
Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь тяжелые штофные занавеси, лежал в спальне бархатным золотом. Пылинки танцевали в лучах, словно частицы самого света. Антонио лежал неподвижно, прислушиваясь к затихающему в нем адреналину. Сердце, секунду назад бившееся в ритме тревоги, теперь успокоилось, подстраиваясь под ровное, безмятежное дыхание спящей жены.
Луиза-Катерина спала, повернувшись к нему лицом. Ее пепельные волосы, распущенные по подушке, казались ореолом, а длинные, темные ресницы отбрасывали легкие тени на щеки, на которых еще сохранился румянец вчерашнего волнения. Во сне она что-то беззвучно прошептала, и ее пальцы чуть сжали край одеяла — жест детского доверия и беззащитности.
Антонио медленно, почти боясь нарушить хрупкое заклинание, протянул руку и коснулся пряди ее волос. Шелковистая прохлада под его пальцами вызвала новую волну умиротворения. Мысли текли плавно, как вода в Сене.
Изгнание... Проклятие, обернувшееся благословением. Если бы не высокомерные испанские попы, жаждавшие костра для вольнодумца, он бы сейчас, наверное, дышал пылью фамильной библиотеки в Кантарильяри или прозябал при дворе какого-нибудь итальянского герцога. Он никогда не услышал бы шепота звезд над Парижем, не почувствовал бы веса королевского доверия... и не узнал бы вкус ее слез, соленых и чистых, смешавшихся со сладостью вина и первоткрытием близости.
Его взгляд скользнул по ее хрупким плечам, укрытым одеялом, и он почувствовал не знакомый ему доселе инстинкт — яростный, животный порыв защитить это хрупкое существо от всего мира. От его собственных демонов в первую очередь.
За дверью послышались сдержанные шаги Лоренцо, его дворецкого. Старый итальянец, судя по всему, уже выстроил всю домашнюю челядь в шеренгу, дабы утро нового маркиза и принцессы началось безупречно. Слышался отдаленный звон фарфора — вероятно, в будуаре накрывали утренний шоколад.
Антонио не стал будить ее. Он продолжал лежать, наблюдая, как солнечный луч медленно ползет по ее щеке, освещая изнутри фарфоровую кожу. В этой тишине, в этом утреннем покое, он чувствовал странное умиротворение, которого не знал даже после самых громких своих побед. «Il Diavolo» отступал, уступая место Антонио-мужу, и в этой капитуляции не было поражения, а было обретение новой, неведомой доселе силы.
Аккуратно покинув постель, он набросил на себя сорочку, и укрыл балдахином покой своей юной супруги. После этого набросив на себя халат и подпоясавшись, он вышел в будуар, где уже ожидали слуги. Оглядев их, он задержал взгляд на женщинах служанках тестя. Он знал зачем они здесь и приказал.
— Не спешите, пусть госпожа проснётся, потом вы осмотрите прорстыни. Вас не ждёт разочарование, консумация состоялась. — Потом он перевёл взор на Лоренцо.
— Пусть наши слуги после перестирают бельё. И Лоренцо, приставь к новой госпоже этого дома экономку итальянку но говорящую на французском. Она должна быть достаточно не глупой, чтобы помочь принцессе освоиться с языком её новой страны. — Он говорил не громко, чтобы своими командами не разбудить, то юное чудо что спало в его покоях.
Лоренцо, неподвижная статуя в ливрее цвета воронова крыла, склонил голову в почтительном кивке. Его взгляд, привыкший читать между строк, уловил не только приказ, но и скрытую в нем заботу.
«Слушаюсь, синьор маркиз, — его голос был тихим, но отчетливым, идеально выверенным для утренних покоев. — У меня уже есть на примете несколько кандидатур. Маддалена, вдова из Пьемонта. Она жила в Лионе пятнадцать лет, язык знает в совершенстве, характер — твердый, но не грубый. Идеально подойдет для наставничества юной госпоже».

Пока он говорил, его быстрый взгляд скользнул по служанкам нунция. Женщины застыли, опустив глаза, но в их позах читалось напряженное ожидание. Они были посланы сюда не только для службы, но и как глаза и уши своего хозяина, Эмилио Альтери. Услышанное их, несомненно, успокоит: брак состоялся во всех смыслах. Одна из них, чуть старше, с умными, внимательными глазами, едва заметно выдохнула, будто с нее сняли тяжесть.
Антонио тем временем подошел к столу, где на серебряном подносе дымился густой, терпкий шоколад. Он взял чашку, ощущая исходящее от нее тепло.
«И чтобы с утра ей подавали это, — тихо добавил он, глядя на темную жидкость. — С ванилью. Или с миндальным молоком, как она пожелает. Узнайте».
Вместе с приятным и пробуждающим вкусом из Нового Света, принц Альтери маркиз д'Монсегюр пробуждал свой ум, и ему пришла интересная идея, но прежде чем её осуществить... Он посмотрел на служанок.
— Ступайте к ней, и ждите пробуждения. — Интонация не подразумевала обсуждений, а после он обратился к своему дворецкому.
— Лоренцо, прошу подать мне лист и чернила с пером. Также пусть Жан озаботиться своей командой курьеров, я хочу чтобы они были на готове. О нашем разговоре... не было ли через Пьера информации от моих агентов в Монсегюре, кандидатуры на должности бальи, управляющего и капитана стражи, для охотничьего домика?
Лоренцо, не меняя выражения лица, сделал еще один почтительный кивок. Его движения были отточены годами службы в знатных домах.
«Служанки удалились, синьор, и ожидают пробуждения принцессы в смежной комнате», — его голос по-прежнему был тихим и четким, не нарушая утренней тишины. — «Канцелярские принадлежности будут доставлены в ваш кабинет мгновенно. Что касается курьеров — адъютант Жан уже докладывал на рассвете, что команда готова к выполнению поручений».
Он сделал небольшую паузу, собирая информацию.
«От консильери Пьера поступили три кандидатуры. Для должности бальи рекомендован мэтр Робер Леклерк — бывший судейский чиновник из Тулузы, человек педантичный и неподкупный. На пост управляющего охотничьим домом — Гастон Бернар, он долгое время служил у маркиза де Вантадура и знает все тонкости лесного хозяйства. Что касается капитана стражи...»
Лоренцо слегка понизил голос, хотя кроме них в будуаре никого не оставалось.
«...Пьер настойчиво советует шевалье де Марсийака. Он утверждает, что личная охрана маркиза в Париже может быть временно усилена за счет брави, тогда как в Монсегюре требуется человек, чья преданность не вызывает сомнений. Шевалье уже проявил себя, и ему можно доверить командование гарнизоном в ваших новых владениях».
Лоренцо замолчал, ожидая реакции. В его глазах читалось понимание — выбор капитана для Монсегюра был не просто кадровым решением, а жестом доверия или недоверия к одному из своих людей.
Допивая шоколад, маркиз кивнул.
— Пьер прав. Пусть мсье д'Марсийак прибудет в мой кабинет. — Антонио поднялся и направился в кабинет, дабы заняться делами. — Как наш гость, Его Светлость отец Альтери? Надеюсь завтрак для него уже подан? У него сегодня обед с епископом Парижа, а после долгий путь домой.
Лоренцо, сделав шаг в сторону, чтобы расчистить путь, ответил с лёгкой, почти незаметной улыбкой:
«Его Преосвященство уже поднялся с рассветом и отслужил мессу в нашей домовой капелле. Завтрак был подан в его покои, как вы и приказывали, с особым акцентом на тосканские вина, которые, как я заметил, он весьма ценит. Карета для визита к епископу подана к одиннадцати, багаж упакован и будет отправлен в сопровождении охраны сразу после его отъезда».
Он на мгновение замолчал, подбирая слова.
«Если позволите, синьор, я бы сказал, что Его Преосвященство пребывает в исключительно благодушном расположении духа. Утренний доклад служанок, судя по всему, лишь укрепил его уверенность в... правильности сделанного выбора».
— Это великолепно — сказал в ответ маркиз, — я очень рассчитываю на его благорасположение, итальянское священство может стать защитой для моего имени в италии, а заступничество представителей конклава, может помочь снять с меня статус изгнанника. Для моего тестя, по возвращению домой это станет делом чести семьи, а я получу доступ к моим доходам из Кантарильяри и Скеволла. Видел бы ты мои виноградники в Кампании.
Он вошел в кабинет, тут стоял сундук с нарядами и мужчина оделся надев чёрные свои кюлоты, ботфорты коричневые и коллет, тот что серый с серебряной вышивкой, а после набросил перевязь со шпагой и ленту человека короля. Он разместился за столом, когда увидел вошедшего шевалье.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь свинцовые переплеты окна, упал на серебряную вышивку на колете Антонио, заставив ее холодно сверкнуть. В дверях кабинета, отбросив на паркет длинную тень, замер шевалье де Марсийак. Он был в дорожном плаще, сдвинутом на одно плечо, словно явился по первому зову, едва успев облачиться в доспех верности.
«Маркиз», — его голос, привыкший отдавать команды, сейчас звучал сдержанно-почтительно. Он склонил голову, и взгляд его на мгновение задержался на бирюзовой ленте — символе королевской милости, столь неожиданно сочетавшейся с тенью «Иль Диаболо». В его позе читалась готовность, но и вопрос: какое задание потребует личного присутствия капитана личной охраны в такой час?
Антонио, откинувшись в кресле, оценивающим взглядом окинул своего вассала. Он видел не просто солдата — он видел инструмент, чью преданность теперь предстояло испытать на новом поприще. Возвышение всегда было связано с удалением от старой гвардии. Или с ее перековкой.
— Вы блистательно показали себя на прошедшей церемонии. У меня к вам несколько вопросов. Не хотели бы вы, отправиться на юг, к Монсегюру и моему охотничьему дому. Возглавив там, а если надо и реорганизовав, стражу моих владений. Я говорю о должности капитана, коя подразумевает не только охрану владений, но и своевременное уничтожение лихих людишек, лесных разбойников. Земли у меня не слишком обширны, пять деревень пастухов и лесорубов, плюс охотничьи угодья, там к слову нужно будет следить чтобы крестьяне не посягали на охотничий лес. И наконец гора с руинами древнего замка. Что скажите?
Шевалье де Марсийак замер на мгновение, его взгляд, привыкший к ближнему бою в тесных парижских улочках, будто устремился вдаль, к дымчатым вершинам Пиренеев. В его глазах вспыхнула искра – не разочарования от удаления от двора, а азарта феодального командора, получившего в управление настоящую, пусть и небольшую, пограничную марку.
«Маркиз, — его голос прозвучал тверже, с легким отзвуком овернского акцента. — Охранять руины, где камни помнят еретиков, и земли, где каждый лесной просек может таить угрозу... это честь для солдата. Я не буду просто капитаном. Я стажу вашим соколом на южных рубежах».
Он выпрямился, и в его позе читалась уже не только преданность, но и собственная, внезапно обретенная значимость.
«Разрешите взять с собой двоих из моих брави – Лоренцо, того, что из Флоренции, с глазом-алмазом, и гасконца Пьера. Они станут костяком новой стражи. А местных парней... — он чуть усмехнулся, — я научу их не только стоять на посту, но и чувствовать лес, как чувствуют его волки. Ни один браконьер не проскользнет, ни один разбойник не обустроит логово на землях Монсегюра. Это я вам обещаю».
Маркиз расплылся в довольной улыбке.
— Мне отрадно слышать вашу решимость, мой друг. Но я не хотел бы, чтобы вы в столь ответственной и продолжительной службе, забывались на службе. Брави можете взять с собой, но быть может вы изволите и разделить жизнь в землях Монсегюра с кем-то? У вас есть супруга?
Тень легкого смущения скользнула по суровому лицу шевалье. Он отвел взгляд, разглядывая узор на паркете.
«Супруги... нет, монсеньор, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала не солдатская грубоватость, а нечто более личное. — Были планы, еще в Оверни... но ее отец счел мои доходы слишком скромными для своей дочери».
Он снова поднял глаза на Антонио, и в них читалась уже не просьба, а тихая, затаенная надежда.
«Земля, должность капитана... это меняет дело. С вашего позвновения, я мог бы... написать ей. Если она еще не замужем. Дом коменданта в Монсегюре не должен пустовать».
Резко подняв указательный палец, макриз отметил.
— И приложите к письму, мои рекомендации! — Он взял перо и бумагу, начав выводить буквы. — Вы совершенно правы, мой комендант, это моё лицо как защитника в этих землях. Я бы желал видеть там лицо счастливое, отражающее моё собственное счастье в браке. — Он заверил рекомендацию своей печатью, с новым титулом Антуан принц д'Альтери, маркиз д'Монсегюр сеньор дель Кантарильяри и ди Скеволла. — Прошу вас. И я буду ждать письма от вас, как только вы разместитесь. Вместе с тем, быть может в скором времени, мы с принцессой посетим вас там.
Шевалье де Марсийак принял пергамент с таким благоговением, словно ему вручили королевскую хартию. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять шпаги, с неожиданной нежностью обхватили свиток.
«Монсеньор... — его голос дрогнул, и он на мгновение опустил голову, скрывая вспыхнувшие в глазах чувства. — Эта милость... она дороже любого поместья. Я буду служить не только мечу, но и вашему доверию. И если вы почтите Монсегюр своим визитом... — он выпрямился, и в его взгляде загорелся огонь преданности, смешанной с гордостью, — ...то встретите не просто гарнизон, а ваш дом. Ваш истинный дом на юге».
Он сделал шаг назад, прижав рекомендацию к груди, и склонился в низком, почти ритуальном поклоне — не подданного сюзерену, а младшего брата — старшему в семье. Затем, не поднимая глаз, пятясь к двери, он вышел, унося с собой не просто приказ, а частицу человеческой теплоты, столь редкой в их мире расчетливых теней и стальных клинков.
Жан, чья выправка даже в утреннем кабинете выдавала в нем солдата до мозга костей, принял письмо с той же четкостью, с какой принимал боевые приказы.
«Слушаюсь, монсеньор, — его голос был звонким и собранным, без следов недавней свадебной суеты. — Курьер будет в седле в течение получаса. Шевалье д’Обинье и д’Басон уже ожидают в приемной. Прикажете их ввести?»
Пока он говорил, его взгляд на мгновение задержался на пустом месте у стола, где секунду назад стоял де Марсийак. В глазах адъютанта мелькнуло понимание — кадровые перестановки начались, и легион, как живой организм, уже отреагировал на них едва заметным внутренним смещением.
Антонио кивнул, и Жан, отсалютовав, развернулся на каблуках с безупречной выучкой. Стук его ботфортов по паркету отмерил ровно пять секунд, прежде чем в дверях возникли две новые фигуры.
Шевалье д’Обинье, гасконец, вошел с легкой, почти танцующей походкой, его усы закручены в игривые стрелки. Шевалье де Басон из Пуату, напротив, ступал тяжело и основательно, его взгляд был прямым и немного суровым. Оба замерли в ожидании, и в напряженной тишине кабинета будто повис невысказанный вопрос: какую судьбу определит им «Меч Короля» в этот новый день его жизни?
— Господа, — Анторио оглядел их обоих. — В виду отбытия мсье д'Марсийака комендантом моих угодий в Монсегюр, — маркиз улыбнулся — и я надеюсь его скорой свадьбы — я желаю узнать у вас. Только прошу не скромничать и быть откровенными. Вы дворяне, люди чести и достоинства. Имеете ли в какие-то дела, в коих я мог бы вам помочь, быть может в устроении личной жизни, или ещё в чём-то?
Оба шевалье застыли, пораженные не столько вопросом, сколько его тоном — патриархальным, почти семейным.
Д’Обинье, гасконец, ответил первым, его глаза сверкнули азартом:
«Монсеньор, дела мои просты — долги за карточным столом и старая вражда с капитаном гвардейцев. Но если говорить о будущем... — он бросил быстрый взгляд на портрет Луизы-Катерины, — ...служить охраной ангелу — честь, но ангелу не нужен гасконец с пустыми карманами. Место в королевской гвардии решило бы все».
Де Басон из Пуату молчал дольше, его грубоватое лицо было серьезно:
«У меня, монсеньор, есть младшая сестра в Пуату. Благородная, но без приданого. Местный барон предлагает ей... недостойную партию. Вашего слова хватило бы, чтобы найти ей место среди фрейлин при дворе. Это сохранило бы честь нашей семьи».
Ничего не отвечая, маркиз принялся за новое письмо, на этот раз в личную канцелярю Её Величества королевы Анны Австрийскйой, с прошением о милости государыни, и принятии к услужению, юного дарования из Пуату. И достав из нижней части стола небольшой мешочный кошель, он протянул бумагу Басону, и постпвил на стол мешок.
— Передайте Жану, он отправит это прошение секретарю Её Величества королевы от меня. А это, мой скромный презент, который я надеюсь пригодиться, в качестве приданного. А теперь ступайте, оставьте нас наедине. — Он перевёл взгляд командира на гасконца.
Дождавшись, когда они останутся одни, принц заговорил.
— Её защита, это приоритет — в голосе Антонио зазвенела тяжёлая серьёзность. — Мы кстати с вами, в некотором смысле теперь земляки, ведь и мои земли, в губернаторстве Гиень и Гасконь. И я хочу сказать. Я мог бы похлопотать за вас перед д'Тревилем или даже Его Величеством, но тогда я потеряю вас сударь. Впрочем, если вы желаете роста карьеры, а не службу иностранному принцу и маркизу Франции, я отнесусь с пониманием. Что до ваших карточных долгов, это пыль я их покрою, при любом вашем решении.
Глаза гасконца, обычно насмешливые и быстрые, застыли. Он смотрел на маркиза, словно видел его впервые. Щеки его слегка покраснели — не от стыда за долги, а от внезапно обрушившегося понимания.
«Монсеньор... — его голос, обычно звонкий, стал тихим и хриплым. Он медленно опустился на одно колено, и его плащ разлился по паркету темным крылом. — Вы предлагаете мне честь... и просите меня выбрать между ней и славой. — Он поднял голову, и в его взгляде горела уже не азартная искорка, а ровное, серьезное пламя. — Слава — призрачна. А честь служить тому, кто видит душу своего вассала... это редкость. Я остаюсь. Моя шпага — ваша. И долги... — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую мошкару, — ...я верну вам каждый су, монсеньор. Своей службой».
В его поклоне не было подобострастия — лишь принятое раз и навсегда решение. Он поднялся, и в его позе читалась уже не легкость придворного щеголя, а твердость человека, нашедшего своего сюзерена.
— Мне кажется во Франции — задумчиво произнёс Антонио — многие стали забывать, что такое вассальная преданность, сколь высокоморальное это чувство, и феномен не знающий равных в истории. Многие, но не вы Флоран. — Встав, он подошёл к шевалье, и возложил ему руки на плечи.
— Встаньте друг мой, и служите с честью.
Шевалье д'Обинье поднялся, и в его глазах, обычно таких насмешливых, стояли слезы, которые он и не думал скрывать. Он не просто встал — он выпрямился во весь свой рост, словно с него сняли невидимые цепи, и теперь он мог дышать полной грудью.
«Монсеньор... — его голос сорвался, и он на мгновение сжал рукоять шпаги, чтобы обрести опору. — Во Франции... да, забыли. Но в Гаскони — нет. И в моем сердце — никогда».
Он сделал шаг назад, и его рука легла на эфес шпаги в знакомом жесте, но на этот раз это был не просто жест фехтовальщика — это была клятва.
«Моя преданность... — он выдохнул, и его взгляд стал ясным и твердым, — ...будет как эти стены. Нерушимой».
Повернувшись, он вышел из кабинета, и его шаг, всегда такой легкий и танцующий, теперь отдавал по паркету стальной уверенностью человека, нашедшего не просто господина, а причину служить до последнего вздоха.
— Постойте — остановил его у дверей маркиз, и нагнав тихо проговорил, с искренней страстью — я знаю сударь, что вы не предадите меня, но я тоже имею слабости. Быть может от части, исходящие из моего происхождения, но я прошу вас не как командир и работодатель, а как человек. Будьте предельно бдительны, маркизу д'Монсегюр могут пытаться атаковать, не только силой. Но и соблазном, не допустите этого, если меня не будет рядом...— Его взгляд чёрных глаз, сосредоточился на глазах вассала.
Взгляд гасконца не дрогнул, встретив черную глубину глаз маркиза. Вместо ответа он медленно, почти ритуально, снял с шеи потертый серебряный медальон — тусклый, с выцветшим изображением Девы Марии.
«Монсеньор, — его голос был тише шепота, но тверже стали. — Это мне дала мать. Больше у меня ничего от нее нет».
Он не стал клясться на шпаге — это было бы слишком обыденно. Вместо этого он с силой сжал медальон в кулаке, так что костяшки пальцев побелели.
«Пока это сердце бьется, — он прижал кулак к груди, — ни золото, ни угрозы, ни женские уловки не найдут дороги к моей чести. Ваш дом — моя крепость. Ваша супруга — под защитой моей крови».
Он не поклонился. Он просто встретил взгляд Антонио, и в этом молчаливом обмене было больше доверия и понимания, чем в самых пышных клятвах. Развернувшись, он вышел, оставив маркиза с странным чувством — будто только что стал свидетелем не просто обещания, а таинства посвящения.
Он вернулся за стол в уверенности, что никакой прощелыга шевалье, и даже ни какой граф или маркиз, уже не будет иметь возможности испытать, принятую в дворянском Париже culture de la passion, к его молодой жене. Его кулаки сжались, даже самому королю не будет такое позволено. Её свет, стал в ровень со светом короля, в сознании Антонио. По счастью у него был теперь путь к отступлению и серьёзные связи в Италии. Впрочем выбросив это из головы, он написал следующую записку. На этот раз к метру Бертраму, предоставить отчёт о доходах, за последний месяц.
— Лоренцо — одновременно продолжая писать, позвал он — я буду работать здесь, но если госпожа изволит видеть меня, немедленно проводить её ко мне, для неё все двери открыты, что бы я не делал. Это письмо, курьером пожалуйста к Бертраму.
Лоренцо, появившийся в дверях с беззвучной стремительностью тени, принял письмо с тем же церемонным кивком.
«Будет исполнено, синьор. Я также распоряжусь, чтобы в будуаре для мадонны Луизы установили её клавесин и принесли книги из вашей библиотеки, которые она выразила желание просмотреть вчера. Чтобы ей не было скучно в ожидании», — добавил он с тонким пониманием, что лучшая защита для хрупкого «ангела» — не только стальные клинки телохранителей, но и уют, занятость и ощущение дома.
Пока Лоренцо удалялся, Антонио снова погрузился в работу. Но теперь его перо выводило цифры и распоряжения с новым чувством — осознанием, что за стенами кабинета, в лучах утреннего солнца, просыпается не просто его жена, а живой символ всего, что он теперь должен был защищать: её беззащитность, её доверие, тот хрупкий свет, что разбудил в нём не «Диаболо», а человека. И этот человек был готов ради своего света перевернуть землю и небо.
Он взялся самостоятельно пересчитывать деньги, и проводить сметы своих предприятий, занятие коим почти ни кто из французских дворян, не занимались самостоятельно. Но во-первых Антонио был итальянец, во-вторых он всю свою жизнь рачительно относился к деньгам, допуская большие траты, прежде создав возможности ещё больших доходов. И вот теперь, настал час для того чтобы расширить свою финансовую сеть. Раньше, на заре карьеры когда он давал отпускникам солдатам возможность заработать на сопровождении караванов, он познакомился с генуэзским купцом синьором Гондольфини, весьма богатым человеком, что зарабатывал в Генуе, Савойе и Франции. Именно ему было написано и отправлено следующее письмо.
"Vi mando i miei saluti e vi auguro buona salute!
Пишу к вам, по нашему старому знакомству, в виду новых моих возможностей и перспектив, кои могут обогатить нас обоих, при тесном, и взаимовыгодном сотрудничестве. Я имею средства и намерения, вложить их в рост, для чего под покровительством моего титула, вы как человек сведущий, могли бы открыть банковские конторы. Титул итальянского, иностранного принца, с итальянскими фамилиями партнёров, будут привычны французским и савойским аристократам, желающим взять деньги в долг, а моя репутация в светских кругах станет фактором стабильного возврата с процентами. В рамках партнёрства, я возлагаю на вас организацию так как маркизу Франции не пристало этим заниматься, в глазах света. Однако, если вы соблаговолите подписать прилагаемый к этому письму контракт и заверить его печатью вашего торгового дома, это послужит нашему общему обогащению в текущих условиях.
С надеждой, ваш друг Антонио принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, синьор дель Кантарильяри и ди Скеволла". И действительно, к письму было приложение по-пунктного контракта. Гондольфини мог получать 30% от общей доходности банковского предприятия, ведь маркиз вкладывал не только деньги, но и имя и репутацию.
Лоренцо принял письмо с особым, почтительным прикосновением. Деловые бумаги на итальянском языке он, судя по всему, ценил выше придворных записок.
«Контракт составлен с истинно генуэзской хитростью, синьор, — тихо заметил он, бегло просмотрев документ. — Синьор Гондольфини не сможет отказаться. Тридцать процентов — щедро, но ваше имя и доступ к французской аристократии стоят дороже золота. Это заставит даже старого лиса с Лигурийского побережья забыть о своей прохладности после... инцидента с его коллегами».
Он имел в виду тех генуэзских купцов, которые когда-то отказались от услуг легионеров Антонио и вскоре столкнулись с необъяснимыми проблемами в своих парижских делах.
«Курьер из моих личных, проверенных людей доставит это в Геную быстрее королевской почты. У Гондольфини будет время оценить вашу дальновидность, пока вы будете в Монсегюре».
С этими словами Лоренцо исчез, оставив Антонио в тишине кабинета, где в воздухе уже витало обещание новой, невидимой миру финансовой империи, столь же прочной, как стены Шато де Вандом, и столь же незримой, как тень «Иль Диаболо».

[Sven]

Пройдя в фойе, макриз увидел Пьера и Жана, двух старых друзей которых он знал с самого своего первого приезда во Францию. Улыбнувшись в ответ своим воспоминаниям, он проговорил.
— Пьер, рад видеть. Что там в Монсегюре? Есть известия? — Здесь же в приёмной, маркиз разместился на диване обычно предназначенном для ожидания гостей.
Пьер, чье лицо обычно ничего не выражало, кроме готовности к службе, на этот раз позволил себе легкую, почти неприметную улыбку. Он сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по бирюзовой ленте Антонио — символу его нового статуса.
«Маркиз, — его голос был тихим, но отчетливым, будто доносящимся из самой толщи стен. — От наших людей в Тулузе. Земли ваши... особенные. Местные шепчутся о «белых призраках» в руинах старой крепости. Говорят, катары оставили там не только кости, но и свою веру. А еще... — он понизил голос до шепота, — ...по слухам, сам кардинал де Ришелье интересовался этими руинами. Не для охоты, маркиз. Для чего-то иного».
Жан, стоявший чуть поодаль, мрачно хмыкнул, скрестив руки на груди. В его позе читалось недоверие ко всему, что пахло ересью и тайнами, но безоговорочная готовность следовать за капитаном хоть в ад, хоть в проклятые замки.
Выслушав доклад, маркиз кивнул вдумчиво.
— О да, я успел прочитать всё что Лоренцо нашёл для меня, о тех событиях. Что же сейчас, я ожидаю ответа от капитана-лейтенанта д'Тревиля, и если он отпустит меня, так сказать в свадебное путешествие, то мы отправимся туда вместе. У нас будет четыре недели, двигаться будем неспешно, неделю туда, неделю обратно. Парой карет и конными, Жан докупи лошадей в мою конюшню, для сего предприятия. Не обязательно лучших, главнее в данном случае надёжность и выносливость, а не скорость. — Он бросил взгляд на адьютанта, а после снова вернул внимание к Пьеру с улыбкой — теперь твой отряд теней, бригада брави будет моим чёрным эскадроном Squadrone Nero, в противовес моей Домашней Гвардии Squadrone Bianco. Вы мои личные силы, и будете со мной не только на войне или торжественных мероприятиях, как мой добрый легион, но совершенно всюду. Впрочем ты начинай готовить людей к поездке уже сейчас, если Тревиль отклонит моё прошение, часть твоих людей всё-равно отправится туда, всё разузнать подробнее, и заодно сопроводить моего нового коменданта там д'Марсиньяка, который объявит нового интенданта и бельи, для селян от моего имени. Твои же люди окажут ему помощь из тени, устранят враждебные элементы буде таковые появятся, и соберут всю возможную информацию более подробно.
Чуть откинувшись на спинку дивана, Антонио посмотрел на Пьера и Жана в ожидании ответов.
Пьер кивнул с холодной эффективностью, его ум уже просчитывал логистику.
«Squadrone Nero к вашим услугам, синьор. — Его взгляд стал острым, как клинок. — Я отправлю вперёд разведку из трёх человек под видом паломников. Они оценят обстановку и подготовят почву. Если нам придется действовать... тени Монсегюра поглотят любую угрозу бесшумно».
Жан, в свою очередь, хмыкнул с одобрением, мысленно составляя список надежных коннозаводчиков.
«Лошади будут, монсеньор. Выносливые, как мулы, и неприметные, как пыль на дороге. — Он бросил оценивающий взгляд на Пьера. — И эскорт будет согласован. Мои курьеры обеспечат связь, ваши тени — безопасность. Легион может спать спокойно, пока его капитан в отъезде».
В их синхронных ответах читалась отлаженная машина совместной службы — Пьер, невидикий клинок в тени, и Жан, стальной кулак на виду.
Всё было как всегда, как когда их команда работала против графа д'Монтабана, или принца крови герцога д'Вандон. Все эти высокородные господа, ныне пребывали в Бастилии, по указу короля за тяжёлые обвинения, а он ... Антонио теперь учился жить так, как подобает жить человеку, мужчине в его положении и статусе. Кивнув своим верным слугам, он поднялся и проследовал к покоям. По дороге увидел как Лоренцо инструктировал лакея в чём-то, окликнув его маркиз произнёс.
— Лоренцо, если прибудут гости, письма, ответы на мои сегодняшние записки, не бойся меня потревожить, приоритетно доставляй мне всю корреспонденцию. — С этими словами, уверенный что приказ будет исполнен в точности, он проследовал дальше и наконец зашёл в покои, которые покидал утром. Осторожно приоткрыв дверь, он сделал пару мягких шагов, оглядываясь и ища взором супругу.
Дверь бесшумно отворилась, впуская в полумрак спальни полосу солнечного света. И тут же Антонио замер, пораженный открывшейся картиной.
Луиза-Катерина стояла у высокого окна, залитая утренним светом. На ней было простое утреннее платье цвета слоновой кости, а её пепельные волосы, еще не убранные в сложную прическу, струились по плечам живым водопадом. Она не видела его, полностью поглощенная видом из окна — возможно, первым самостоятельным открытием своего нового дома.
В её позе не было и тени вчерашнего страха. Была лишь сосредоточенная, тихая завороженность. Лучи солнца ласкали её щеку, и в профиле Антонио уловил что-то новое — не детскую беззащитность, а пробуждающуюся внутреннюю ясность.
Она услышала его шаг и обернулась. И вместо испуга или робости в её больших голубых глазах вспыхнул теплый, неуверенный, но безошибочно радостный огонек.
«Антонио... — её голос прозвучал тихо, но уже без дрожи. — Я смотрела на сад. Там... так много птиц. Совсем не как в Риме».
В этих простых словах, в её взгляде, был целый мир — мир, где она больше не была затравленной невестой, а становилась хозяйкой, открывающей для себя новую жизнь. И в этом мгновении все расчеты «Иль Диаболо», все тревоги маркиза и амбиции принца разом поблекли перед хрупким чудом этого утреннего преображения.
— Не желаете ли прогуляться там, моя милая? — Он остановился на середине комнаты, протягивая руку в приглашении — надеюсь вы уже позавтракали?
Именно сейчас, он с полной ясностью осознал, сколь великолепной победы достиг вчера. Правда, это была отнюдь не та победа, которую планировал их тайный триумвират, это была победа нового рода, и наградой стало не только доверие супруги, но и нечто большее в нём самом.
Луиза-Катерина сделала несколько легких шагов навстречу, и ее пальцы доверчиво легли на его протянутую руку. Ее прикосновение было прохладным и легким, как крыло бабочки.
«Я... я только что выпила шоколад, — призналась она, и на ее щеках вспыхнул легкий румянец, словно она созналась в небольшом грехе. — Он был таким густым и ароматным... Совсем не таким, как дома».
В ее глазах читалась не только благодарность, но и робкая попытка поделиться с ним своим маленьким открытием, частью своего нового мира.
«Прогулка... — она бросила взгляд на залитый солнцем сад за окном, и в ее голосе зазвучала нотка смелости, — ...да, я очень хочу. Мне кажется, я видела там розы. Белые розы».
Взяв ее руку под свою, Антонио почувствовал, как что-то замершее и холодное в глубине его души окончательно растаяло. Это была не просто прогулка. Это было начало их общего пути — путь, на котором «Диаболо» отступал, уступая дорогу Антонио-мужу, а испуганная девочка превращалась в маркизу д’Монсегюр. И белые розы в саду казались им обоим прекрасным предзнаменованием.
Они вместе вышли из покоев и спустились по большой лестнице, закручивающейся в большое фойе, сплетаясь внизу со второй такой же лестницей, с другой стороны. Здесь внизу ожидали лакеи, и завидев намерения господ сего дома, они тут же забежали в гардеробную каморку, и вышли вдвоём готовые с тёплыми накидками. Солнце грело всё теплее, но всё же ещё была весна.
— Набросим плащи — сказал супруге Антонио — сегодня лёгкий ветер.
Сделав это, они вышли в сад, расположенный с обратной стороны от центрального парадного входа в Шато де Вандон. Он был не слишком большой, но довольно красивый, и сейчас силы самой природы и весны, пробуждали цветы, что тут росли. По периметру ограждение было выкрашенной кирпичной стеной, с небольшими башенками под три с половиной метра. Само поместье располагалось за старыми городскими стенами, но перед каналом прорытым с небольшими брустверными укреплениями за ним. Вокруг были небольшие дома, отели и осталось пару мельниц. Южнее протекала Сена, а чуть юго-восточнее за городской стеной и далее был Лувр, самое близкое из значимых зданий.
Воздух в саду был свеж и прохладен, пах влажной землей, распустившимися гиацинтами и дымком из далеких труб. Легкий ветерок, о котором предупреждал Антонио, шелестел молодыми листьями лип, высаженных вдоль аккуратных гравийных дорожек.

Луиза-Катерина шла рядом, ее пальцы все еще лежали на его руке, но теперь ее взгляд жадно ловил каждую деталь: розовые кусты, на которых лишь начинали набухать бутоны, аккуратно подстриженные самшитовые бордюры, каменную вазу, обвитую плющом.
«Он такой... ухоженный, — тихо произнесла она, и в ее голосе слышалось удивление. — В Риме сады бывают или дикими, или... слишком правильными. А здесь... — она не нашла слов, но ее сжатые пальцы чуть сильнее легли на его рукав, словно благодаря.
Они дошли до небольшой каменной скамьи, стоявшей в полутени под старой сиренью. С этого места был виден фрагмент кирпичной стены с одной из декоративных башенок, а над ней — дальний конек крыши Лувра, увенчанный королевскими лилиями.
Антонио наблюдал, как ее глаза скользят от цветка к цветку, от стены к силуэту королевского дворца, и видел, как в них рождается новое понимание. Это был не просто сад. Это была ее новая территория, ее маленькое королевство, защищенное стенами и его волей. И в тишине этого утра, под щебет птиц и шепот ветра, их брак, заключенный по расчету, начинал пускать в землю свои первые, хрупкие, но живые корни.
В этот миг, Антонио заметил как со стороны дома, к ним идут Лоренцо и некий пожилой мсье. Погладив супругу по руке, принц Альтери сказал.
— Насладись видами, дорогая. Я сейчас...— встав он пошёл навстречу гостю, и держась с достоинством кивнул. Гость же, склонился в изящном поклоне. Это был пожилой, богато-одетый человек который сняв шляпу оголил залысину на лбу с поклоном. Он желал быть максимально учтив, поэтому на время решил обратиться так как не потерпели бы при дворе принцы крови Франции, к иностранному принцу (тем более принцу по праву жены).
— Ваше Высочество. Моё имя Жиль Анри д'Бореньи, имею честь служить в Chambre des comptes. И у меня к вам дело — достав из-за пазухи большой титулярный лист — точнее это просьба, на ваше рассмотрение. Видите ли, после того как герцог д'Вандом был арестован по приказу короля, его сыновья Людовик и Франсуа оказались в опале. Их не тронули, но отослали. Сейчас, они живут в замке носящем такое же название Шато д'Вандом, на берегах реки Лауры. И узнав о том, что также вы переименовали это место, в месте с Её Величеством королевой-матерью, они не в праве требовать, обратились с просьбой в нашу службу. Мы же разработали для Вашего Высочества возможности переименования. — Он хотел уже начать предлагать варианты, когда Антонио понял суть дела и сказал.
— Давая показания по делу герцога, я ни в коей мере не имел ничего дурного против его семьи и детей. Поэтому, позвольте — он посмотрел варианты переименования, и указал на один из них — вот это превосходный вариант, предместье и вот этот странноприимный дом, рядом с нами оставят название старое Отедль де Вандом, а это место, пусть именуется Шадо д'Альтери.
— Прекрасно, Ваше Высочество — улыбнулся чиновник и склонился подходящей из-за спины принцессе, а Лоренцо уже держал поднос с пером и чернилами, взяв которые Антонио поставил свою подпись.
— Я благодарю вас мсье д'Бореньи за столь своевременную работу. Сожалею о потраченном времени, но теперь надеюсь герцоги д'Вандом будут удовлетворены.
Мсье д'Бореньи принял подписанный документ с выражением глубочайшего почтения, но в его глазах читалась легкая растерянность. Он привык к капризам и амбициям знати, требовавшим полного стирания памяти о прежних владельцах. Эта благородная уступчивость была для него неожиданной.
«Ваше Высочество проявляет великодушие, которое делает честь вашему новому титулу, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Семья Вандом, несомненно, оценит этот жест. Это... мудрое решение».
Лоренцо, непроницаемый как всегда, принял от чиновника чернильницу и перо, но его взгляд на долю секунды встретился с взглядом Антонио. В этой мгновенной молчаливой коммуникации читалось одобрение: этот поступок не был слабостью, это был расчетливый ход, смягчающий возможное недовольство других аристократических кланов и демонстрирующий уверенность нового владельца.
Когда чиновник удалился, Антонио вернулся к Луизе-Катерине. Она наблюдала за всей сценой с тихим интересом, и в ее глазах светилось доверие. Она, возможно, не понимала всех тонкостей придворной политики, но видела в своем муже не только воина или тень, но и дипломата, способного на милосердие. И для ее формирующегося представления о нем это было важнее любых титулов.
— Благодарю на добром слове мсье. — Он знал, что слух об этом несомненно разнесётся по салонам Парижа, об этом великодушии по отношению к опальной семье, к опале которой он приложил руку. Распрощавшись с уходящим чиновником поклоном, Антонио снова подал руку супруге говоря.
— Ну вот, такое бывает когда переезд был осуществлён лишь недавно. Теперь сие поместье именуется, Шато д'Альтери. Правда убеждён, что почти все мои французские друзья — он иронично улыбнулся — будут ставить ударение на последний слог.
Луиза-Катерина тихо рассмеялась, и этот звук был похож на звон хрустального колокольчика.
«Аль-те-*ри*... — произнесла она, нарочито растягивая слоги на итальянский манер, и в ее глазах играли озорные искорки. — Пусть ставят, как хотят. Для меня это будет звучать только так, как вы научите».
Она доверчиво положила руку на его протянутую руку, и они снова пошли по дорожке, но теперь ее шаг был еще увереннее. Она уже не просто осматривала сад — она изучала владения *Шато д'Альтери*. Ее взгляд скользнул по кирпичной стене, и она спросила с внезапной серьезностью:
«Антонио... а в Монсегюре... сад тоже есть? Или там только руины и горы?»
В ее голосе не было разочарования, лишь любопытство и готовность принять любую его реальность — будь то ухоженные клумбы Парижа или дикие склоны Пиренеев.
Время для прогулок было приятное, солнце, лёгкая прохлада не дающая вспотеть, всё это создавало прекрасную атмосферу. Выслушав вопрос, он ответил.
— Из доклада тридцатилетней давности, который я вычитал в одной из книг об этом месте, мне известно что там, очень хорошо сохранились стены, как самой крепости так и её донжона. Но вот во всём остальном... боюсь пока это лишь действительно руины. Но у меня там есть и охотничий домик, правда признаюсь я и сам бы хотел на него посмотреть. Если вы не против, мы могли бы совершить небольшое путешествие в эти места, на четыре недели, что скажите?
Глаза Луизы-Катерины вспыхнули, словно в них отразилось само пиренейское солнце. Она сжала его руку с неожиданной силой.
«Руины... — прошептала она, и в ее голосе звучал не страх, а благоговейный трепет. — Настоящие руины, видевшие еретиков и крестоносцев... — Она посмотрела на него, и в ее взгляде читалось не детское любопытство, а зарождающаяся общность интересов. — Я хочу увидеть место, которое теперь носит наше имя. Хочу увидеть ту крепость, которую... — она запнулась, но мысль была ясна: *которую ты отвоевал у принца крови и подарил мне*.
Она сделала шаг вперед, словно уже готовая отправиться в путь сию же минуту.
«Четыре недели... — она произнесла это как заклинание, и в ее голосе зазвучала мелодия приключения, столь незнакомая римской принцессе, выросшей в стенах палаццо. — Это будет нашим первым... общим открытием».
В ее согласии не было покорности жены. Это был выбор соратницы, готовой делить с ним не только роскошь парижского дворца, но и пыль дорог, и тайны древних камней.
— Да будет так — с улыбкой кивнул ей маркиз д'Монсегюр, и потихоньку повёл её обратно в дом.
Они вернулись в дом, и тихая утренняя атмосфера Шато д'Альтери сменилась привычным ритмом. Вскоре после их возвращения Лоренцо доложил о прибытии курьера от капитана-лейтенанта д'Тревиля.
Антонио вскрыл конверт с королевской печатью. Его глаза пробежали по аккуратным строчкам, и на его лице появилась удовлетворенная улыбка. Он протянул письмо Луизе-Катерине.
«Его Величество, — произнес он, и в его голосе звучало торжество, смешанное с легкой иронией, — счел, что «Мечу Короля» после стольких верных служб полагается отдохнуть в обществе своей прекрасной супруги. Нам даруют не четыре, а целых шесть недель».
Внизу, рукой Тревиля, была сделана приписка: *«И постарайтесь, маркиз, не разоблачить по дороге очередной заговор. Провинция Гиень жаждет покоя, а не ваших триумфов. Приятного путешествия».*
Путешествие к подножию Пиренеев было официально благословлено. И для Антонио оно означало не просто осмотр новых владений, а первую главу их общей жизни — жизни, которая начиналась сегодня, в стенах Шато д'Альтери, под щебет птиц в саду и с обещанием древних камней Монсегюра на горизонте.
— Отправляемся завтра же утром! — Заявил он на обеде, когда они сели вкушать пищу, заботливо приготовленную Витторио. А после, маркиз сопроводил супругу в гостинную при библиотеке, тут он разложил перед ней карту Франции, точнее копию более живописной карты и начертил дорогу их будущего путешествия, а также передал ей книгу об альбигойцах, которую читал не так давно. Сам же он направился в кабинет, и там написал два письма.
"Mio fratello
С соизволения короля, мы с супругой отбываем в небольшое путешествие к стенам, точнее руинам Монсегюр. Осмотрю свои деревни, охотничий дом, и конечно сами руины. Не удивляйся новому названию моего дворца в Париже, я пошёл на уступку просьбам опальных герцогов д'Вандом, сыновья за отца не в ответе, к тому же я не хотел бы, чтобы меня в свете считали врагом всего их рода. Отправляемся завтра на рассвете, тебе же я желаю на эти недели, славно провести время и не скучать.
Твой друг, с сердечным приветствием к тебе. А."
Второе письмо, за него браться было тяжелее, но он начал.
"Mio Aurora
Наш план, хоть и был на грани, но воплотился победоносно. Ни королевский двор, ни покои первого министра, не смогут оказать влияния на нашу ласточку. Впрочем, и использовать её не представляется возможным. Я кажется начинаю путь своего постепенного очищения внутреннего нрава, через знакомство с ней и приглашаю тебя, к этому же. Завтра на рассвете, мы отбываем в мои владения в Монсегюр, с соизволения короля. Отправляемся на несколько недель. Пожелаешь ли ты присоединиться, или нет оставляю за тобой это право.
Lucifer"
Это письмо, он вышел и отправил к адресатам, а потом присоединился к своей супруге в большом кабинете, пока слуги снаружи готовили экипажи для большого путешествия.
Сумерки застали Антонио в большом кабинете, где Луиза-Катерина, устроившись в кресле у камина, с глубоким вниманием изучала книгу об альбигойцах. Огонь играл на ее пепельных волосах, отбрасывая золотистые блики, а на лице застыло выражение сосредоточенного понимания. Она не просто читала — она погружалась в историю земли, что теперь стала ее судьбой.
Она подняла глаза на его шаги, и в ее взгляде не было прежней робости — лишь тихая, серьезная уверенность.
«Они верили, что душа может очиститься, пройдя через многие жизни, — тихо произнесла она, проводя пальцем по странице. — И предпочли огонь отречению. Это... страшно и прекрасно одновременно».
В этих словах Антонио услышал отзвук собственных мыслей — о внутреннем очищении, о выборе между прагматизмом и верностью своим принципам. Он сел рядом, и они молча смотрели на огонь, каждый — на свою тень, отброшенную пламенем вглубь комнаты. За стенами дома слышались приглушенные голоса, скрип колес, звон упряжи — звуки подготовки к путешествию, что станет для них обоих паломничеством не только к руинам замка, но и к руинам их собственных душ, готовых к преображению.
И в этой тишине, полной обещаний и предчувствий, рождалось нечто новое — не стратегический союз, не придворная игра, а медленное, трудное, но неотвратимое сплетение двух судеб в одну.
— Вы тонко уловили тот взгляд, который и я разделяю. С самого детства, я вырос на книгах наших соплеменников эпохи прошлого столетия, и вы знаете они поистине расширили мой кругозор, позволяя смотреть на многие вещи шире, чем это принято в благочестивом обществе. Не удивительно, что именно Италия подарила нашему миру, таких гениев. Сердце католического мира, прожившее уже все этапы совершенствования и роста над собой. Обратите внимание на то как отпали еретики протестанты, не беря англичан которые стали просто жертвами амбиций своего короля. Но другие, гугеноты, кальвинисты, лютеране они все лишь любят узко и буквалистски толковать Писание. Мы можем представить католическое вероисповедание как середину, слева от неё буквалисты еретики севера Европы, справа же фанатики, подобные испанцам таким как Торквемада, или нашему Джироламо Савонароле, но есть путь выше, путь преодолевающий. Путь герметиков, алхимиков духа таких как кардинал Николай Кузанский, Марсилио Фичино. И если мы идём в эту сторону, то мы увидим удивительные открытия метафоричности Святого Писания. В самих словах Христа, мы увидим нечто большее, чем учат крестьянских детей. Хотя конечно, эта интеллектуальная забава для избранных. Чему к слову и посвящён наш с вами салон, в этом замке.
Луиза-Катерина слушала, не сводя с него глаз. В ее взгляде не было осуждения или слепого восхищения — лишь глубокая, сосредоточенная мысль. Она отложила книгу, и ее пальцы сложились на коленях в изящном замке.
«Вы говорите о пути над схваткой, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала не детская робость, а зреющая уверенность. — Где вера становится не клеткой для ума, а... лестницей к звёздам. Как в вашей обсерватории».
Она посмотрела на огонь, и тень задумчивости легла на ее лицо.
«В Риме... такие речи услышали бы с большим подозрением. Но здесь, под вашей защитой... — ее взгляд вернулся к Антонио, и в нем читалось не просто доверие, а интеллектуальный союз, — ...я чувствую, что могу думать. Искать. И, возможно, найти».
В этих простых словах она не просто соглашалась с ним — она становилась его единомышленницей. И в этом вечернем кабинете, в преддверии путешествия к древним руинам, рождался не просто брак, но и союз двух умов, готовых вместе искать тот «путь выше», о котором он говорил.
— Мне доводилось бывать в Риме — кивнул он с улыбкой, — и действительно в обществе о таком не говорят, в Риме для таких разговоров есть скорее такие места как покои Пап, Апостольская Библиотека, и отдельные закрытые встречи, мыслящих о таких вещах людей. И да вы совершенно правы, это путь личностный и он над схваткой между фанатиками.
Луиза-Катерина задумчиво провела пальцем по корешку книги.
«Значит, наш салон... — она подняла на него ясный взгляд, в котором читалось не просто понимание, а принятие, — ...будет таким местом. Местом для тех, кто ищет лестницу к звездам, а не довольствуется свечой в подвале».
Она произнесла это с такой естественной уверенностью, словна всегда была хозяйкой этого интеллектуального пространства. В ее словах не было вызова — лишь спокойное признание факта. И в этом мгновении Антонио с поразительной ясностью осознал, что его юная жена — не просто хрупкий сосуд, который предстоит наполнить, но и самородок, ждущий огранки. Их брак, начавшийся как политическая необходимость, с каждым часом обретал новые, неожиданные и куда более прочные основы.

[Sven]

В этот момент в гостинной библиотеке, появился Лоренцо, он изящно поклонился господам дома, и представил вновь вернувшегося д'Бореньи. Удивлённо подняв брови, маркиз д'Монсегюр спросил.
— Мсье д'Бореньи, какая неожиданность. Возникла какая-то неприятность с нашим решением?
— Нет нет — мягким голосом заговорил гость, поднимая примирительно руки — я прошу прощения у Ваших Высочеств за повторное вторжение, дело в том что в виду скоротечности свадьбы Ваших Высочеств, видимо Ваши Высочества были несколько заняты, и мы не получили заявления об обновлении герба. Конечно при вас остаются вашил личные гербы, но наш héraut d'armes, из Chambre des comptes de Paris, направил меня к вам, дабы утвердить то что бы вы хотели зарегистрировать и получить от вас все бумаги, нужны записи из церкви. На сколько мне известно вас венчал сам Парижский Епископ, так что я убеждён, что с этим проблем нет, а также ваши геральдические грамоты.
Антонио кивнул, и перевёл взгляд на Лоренцо.
— Возьми из документов в кабинете, и передай их мсье д'Бореньи.
— Не могу не спросить, Ваше Высочество желаете ли помимо объединения, нечто добавить. Ваш титул маркизов совершенно нов, и о нём нет никаких записей...— спросил д'Бореньи, и Антонио задумался. Сейчас, он размышлял об их скором путешествии. Взглянув на супругу, он взял её за руку и в глазах загорелся огонёк связанный с их предыдущим разговором с ней. Мужчина повернулся к чиновнику и заявил.
— Да мсье. Я бы хотел добавить на моё алое поле, под чёрным орлом моего рода, золотой грааль, сие и будет символом нашего титула маркизов д'Монсегюр! — Он улыбнулся, а чиновник откланялся, разрешить документационные дела с дворецким.
Луиза-Катерина застыла, глядя на мужа с открытым изумлением. Ее взгляд скользнул от его вдохновленного лица к книге об альбигойцах, лежавшей у нее на коленях, и обратно. В ее глазах вспыхнуло глубокое, почти благоговейное понимание.
«Грааль... — прошептала она, и в ее голосе звучало не просто удивление, а узнавание. — Символ не столько чаши, сколько поиска. Вечного стремления к недостижимому свету...»
Она не стала спрашивать, не слишком ли это смелый и даже рискованный символ, способный вызвать пересуды. Вместо этого ее пальцы сжали его руку с новой силой — силой соучастника, понявшего скрытый смысл его жеста. Для света это был бы просто новый геральдический знак. Для них же двоих он становился тайным обетом — обетом совместного поиска того «пути выше», о котором они только что говорили.
Когда д'Бореньи удалился с Лоренцо, в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена новым, глубоким смыслом. Антонио не просто утверждал герб. Он бросал вызов условностям, заявляя о своих интеллектуальных и духовных устремлениях на языке геральдики. И его юная жена, с ее внезапной проницательностью, стала первой, кто этот вызов принял и разделил.
Вскоре вернулся Лоренцо и поклонившись сказал.
— Мсье д'Бореньи отбыл, я поведал ему о том, что в ближайшие недели вас не будет здесь, и он сказал, что всё будет готово к вашему возвращению, включая всю документацию и работу художников. — Кивнув ему в ответ, Антонио сказал.
— Закажи тогда и большой герб, наш общий герб дабы он в виде раскрашенного барельефа располагался над парадным входом здесь, и закажи ливреи для Squadrone Bianco. Вышивки для костюмов, щитки...словом всё что необходимо. Когда мы приедем, мы узрим наш грааль на новом гербе, вместе с звёздным полем моего сердца и моим чёрным орлом.
Лоренцо склонился в почтительном поклоне, но в его обычно невозмутимых глазах вспыхнул огонек редкого воодушевления.
«Слушаюсь, синьор. — Его голос прозвучал с особой торжественностью. — Я немедленно закажу мрамор для барельефа у лучших мастеров из Тосканы. Что касается ливреи... — его взгляд скользнул по гербу в его воображении, — ...серебряная вышивка на лазурном поле для *Squadrone Bianco*? Чтобы их белые плащи оттеняли синеву, а ваш грааль сиял, как обещание».
Он уже видел мысленным взором, как штандарт с новым гербом будет реять над кортежем, направляющимся к Монсегюру. Это был не просто приказ — это было рождение новой геральдической традиции, и Лоренцо, старый слуга, чувствовал себя причастным к истории.
Уходя, он бросил последний взгляд на пару, сидящую у камина. Они были больше не просто господами — они становились основателями рода, чей символ отныне говорил не только о крови и землях, но и о тайне, и о духовном поиске.
И сам Антонио сейчас представлял их новый герб, который будет украшать не только дом, кареты, ливреи, он же будет рисоваться на титульных листах для особо важных сообщений от их семьи, кому бы то ни было и ещё много где. Он улыбался взглянув на камин, и начал проговаривать.
— Моя прекрасная супруга, — начал он приобнимая девушку за плечи, — представь щит поверх сеньорской мантии, навершие щита корона маркизов, над которой крест в кайме семи-конечной звезды. Сам щит разделён на два поля, правое мужское поле алое, с чёрным римским орлом сверху, с опущенными крыльями и золотым граалем снизу; на левой женской стороне, герб Дома Альтери бирюзовое поле, и шесть серебряных, восьми-конечных звёзд, по две сверху вниз. Мне кажется великолепное сочетание цветов, и смыслов.
Луиза-Катерина закрыла глаза, позволяя образам ожить в ее воображении. На ее лице играла улыбка, в которой читалась не только радость, но и глубокая сосредоточенность.
«Алый — страсть и сила, — тихо проговорила она, словно расшифровывая геральдический код. — Орел — гордая мысль, парящая над миром, но с опущенными крыльями... в смиренной готовности служить высшей истине. — Она открыла глаза, и ее взгляд упал на воображаемый левый щит. — А грааль... — ее голос стал еще тише, почти благоговейным, — ...это цель. То, что венчает путь и придает ему смысл».
Она повернулась к нему, и в ее глазах светилось полное понимание.
«А мои звезды на бирюзе... они как шесть ступеней лестницы, что ведет к вашей чаше. И корона над щитом, увенчанная звездой... — она замолчала, находя нужные слова, — ...это не власть над людьми. Это власть над самим собой, обретенная в поиске».
В ее толковании не было ни тени легкомыслия. Она увидела в гербе не просто украшение, а карту их общей судьбы — судьбы, в которой ее римское происхождение и его итальянская страсть сливались в едином стремлении к духовной вершине, символизируемой Граалем. И в этом мгновении Антонио понял, что его юная жена не просто приняла его мир — она стала его полноправной соучастницей.
Вечер наступил за чтением. И прежде чем начать подготовку к уходу в покои, Антонио вызвал Лоренцо колокольчиком, а когда тот предстал перед принцем и принцессой, хозяин шато спросил его.
— Пусть подготовят мою спальную, и тёплые плащи в обсерватории. Нужно два. Нет ли какой-либо корреспонденции для меня?
Лоренцо, появившись с беззвучной стремительностью, склонил голову.
«Спальня уже приготовлена, синьор, и плачи ждут в обсерватории, — доложил он своим ровным, бесстрастным голосом. — Что касается корреспонденции... — он сделал почти незаметную паузу, — ...пока нет. Ни от синьора д'Сатийи, ни от... других адресатов».
В его глазах мелькнуло понимание. Он знал, какие именно письма ожидал маркиз, и его молчание было красноречивее любого ответа. Отсутствие вести от Шарлотты в такой вечер было ответом — ясным, сдержанным и полным недосказанности.
«Возможно, курьеры задержались в пути из-за вечерней толчеи в городе, — мягко добавил Лоренцо, давая господину возможность сохранить лицо. — Все необходимое для наблюдений за звездами готово».
Его слова плавно вернули реальность к тому, что было важно здесь и сейчас: к тихой ночи, к звездам и к молодой жене, чье доверие нужно было лелеять, как редкий и хрупкий цветок.
Склонив голову, д'Монсегюр слегка ощутил сожаление. Конечно, он понимал что может чувствовать мадам д'Лаваль, но он и решил, что окончательно поймёт её решение завтра утром. Но вот д'Сатийи, без его иронии, лёгких шуток в ответном послании, и наконец без рассказа о последних слухах, он ощущал себя несколько необычно. Но быстро взяв себя в руки, принц Альтери подал руку своей супруге помогая ей подняться с дивана в библиотеке.
— Сударыня, нам следует принять вечерний туалет, а после я буду ждать вас в нашей обсерватории. — После чего кивнул девушке в медленном головном поклоне.
Луиза-Катерина приняла его руку с мягкой улыбкой, в которой читалась уже не робость, а тихая уверенность. Ее пальцы легли на его рукав с естественной легкостью, словно это место принадлежало им по праву.
«Я не заставлю себя долго ждать, — ответила она, и в ее голосе прозвучала теплая, интимная нотка, предназначенная только для него. — Звезды... кажется, стали нашей традицией».
Она поднялась, и ее платье мягко зашуршало, нарушая тишину библиотеки. Прежде чем выйти, она на мгновение задержалась, бросив прощальный взгляд на книгу об альбигойцах, лежавшую на столе. В этом взгляде было что-то от адепта, готовящегося к таинству.
Когда дверь за ней закрылась, Антонио остался один в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Отсутствие писем все еще висело в воздухе легким холодком, но предвкушение вечера под звездами с женой, которая начинала понимать самую суть его натуры, было сильнее любой земной корреспонденции. Взглянув на лестницу, ведущую в обсерваторию, он почувствовал, как «Диаболо» окончательно отступает, уступая место человеку, нашедшему свой Грааль не в чаше, а в доверии хрупкого существа, готового делить с ним не только брачное ложе, но и тайны вселенной.
Жена наполняла его удивительными чувствами, новыми чувствами. Он предался воспоминаниям, вспоминал опасные события, страшные моменты, лицо отца Жозефа "Серого Кардинала", холодный взгляд Ришельё, отстранённо тёплый взгляд короля, государя Людовика XIII, суровый взгляд д'Тревиля. Искажённое гримасой ужаса лицо графа д'Монтабана. Все эти лица, словно бы были из какой-то другой жизни. Брак для Антонио поделил его жизнь на до и после. И он отправился наконец, выгоняя мысли принять все туалетные мероприятия, и чистым да свежим, пришёл в свою опочивальню. На нём уже не было колета, шпаги, перевязи, и в таком облегчённом виде, из сапог, штанов да рубахи он оказался здесь.
Опочивальня встретила его тишиной и мягким светом масляных ламп. Воздух был напоен тонким ароматом лаванды — Лоренцо, как всегда, позаботился о деталях. Антонио подошел к окну, распахнул его, впуская ночную прохладу, и взгляд его устремился к темному силуэту обсерватории на крыше.
Он сбросил сапоги, ощутив под босыми ногами прохладу полированного паркета. В этой простоте — рубаха, штаны, отсутствие тяжелого оружия — была особая свобода. Он был больше не «Меч Короля», не «Иль Диаболо», не капитан Легиона. Он был просто Антонио — муж, ожидающий жену для совместного наблюдения за звездами.
Тихий скрип двери заставил его обернуться. На пороге стояла Луиза-Катерина в ночном одеянии, на плечи ее был наброшен один из теплых плащей, заказанных им для обсерватории. В руках она несла второй плащ — для него.
«Я готова, — просто сказала она, и в ее улыбке было столько тепла, что оно разом прогнало последние тени прошлого, затаившиеся в углах комнаты. — Ведите меня к звездам, Антонио».
И в этот миг он понял, что все предыдущие битвы — с клинками, интригами и собственными демонами — были лишь подготовкой к этой, главной: битве за их общее счастье, что начиналось здесь, в тишине их первой совместной ночи в Шато д'Альтери.
Взяв из её рук плащ, он быстро накинул его себе на плечи, а после взял в свои руки её, и приблизился так плотно, чтоб между ними не осталось пространства. Она могла ощутить физически его возбуждение в этот миг.
— Моя сокровенная...— он шептал влюблённо глядя на девушку — нежная, прекрасная и любознательная жена, ты наполняешь моё сердце покоем, какого я не испытывал уже довольно давно...— Он приблизился, чтобы нежно поцеловать её в губки.
Ее ответ был не словом, а легким, почти неуловимым вздохом, когда его губы коснулись ее. Она не отстранилась, не застыла в робости, как в первую их ночь. Вместо этого ее руки мягко обвили его шею, пальцы впутались в его черные волосы.
Поцелуй был не страстным натиском, а медленным, исследующим открытием. Он чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется в его объятиях, отвечая на его ласку робким, но безошибочно искренним участием. Когда они наконец разомкнули губы, она прижалась лбом к его груди, и ее дыхание было теплым и частым.
«Антонио... — ее шепот был едва слышен, но в нем звучала не просьба, а доверие. — Звезды... они могут и подождать».
В этих словах не было кокетства. Было простое, ясное желание продлить этот миг близости, где слова были уже не нужны, а язык прикосновений говорил громче любых философских трактатов. И для Антонио это было большей победой, чем любое признание в верности от его вассалов или любое пророчество, написанное его собственной рукой.
Мягко подведя её к постели, он усадил девушку и рукой опущенной к самому полу, влез под её ночное платье. Медленно, он вёл ладонь по её ножке, а устами склонился к шее девушки, покрывая её поцелуями в поисках её нежных зон, прислушиваясь к тому, как на его нежность, отвечает её тело.
Ее тело отозвалось не резким вздрагиванием, как в первую ночь, а глубокой, податливой дрожью, когда его пальцы скользнули по шее. Голова сама откинулась, открывая уязвимую линию горла, и из груди вырвался тихий, сдавленный стон — не протеста, а потрясения от собственной отзывчивости.
«Антонио...» — его имя на ее устах прозвучало как заклинание, смесь мольбы и открытия.
Ее руки, вместо того чтобы оставаться пассивными, потянулись к нему, пальцы впились в ткань его рубашки, притягивая его ближе. В ее ответном движении была не только покорность, но и робкое, но настойчивое участие. Она не просто принимала его ласки — она училась отвечать, открывая для себя язык тела, где каждая дрожь, каждый вздох были словами, обращенными к нему. И в этой тихой, темной комнате, под сенью балдахина, они писали новую главу своего брака — главу, где доверие рождало страсть, а страсть становилась новой, более глубокой формой доверия.
Сняв с неё платье, он спустился пред ней, и начал целовать её коленки, потом плавно переходя к поцелуям бёдер, лаская и руками одновременно, а потом он прильнул к её точке страсти, разглядывая как реагирует тело супруги.
Ее тело выгнулось, словно тетива лука, когда его губы коснулись самой сокровенной ее тайны. Руки вцепились в шелк простыней, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в стремительно уплывающей реальности. Из ее горла сорвался не крик, а долгий, переломленный стон, в котором смешались шок, стыд и пробуждающееся наслаждение.
«Антонио... я...» — она не могла договорить, слова терялись в коротких, частых вздохах.
Он чувствовал, как все ее существо трепещет под его ладонями и губами, как каждая клеточка откликается на его прикосновение. Это была не просто физическая близость — это было посвящение. Он, «Диаболо», мастер теней и пыток, теперь стал для нее магом, открывающим тайны ее собственного тела. И в ее ответном трепете, в ее доверчивом отклике, он находил очищение, которого не смогли дать ни ритуалы, ни победы. В этой темноте, у ее ног, он обретал новую, неведомую доселе силу — силу быть не только берущим, но и дающим, не только владыкой, но и слугой ее пробуждающейся страсти.
Ощущая как она содрогается в наслаждении, он плавно перешёл дальше. Уже уложив её на спину, он поцеловал её животик, груди, и снова шею, но потом поднялся выше, и выше пока его достоинство не нависло над её личиком. Руками он ласкал её лицо, и большим пальцем медленно и нежно раскрыл ротик.
Ее глаза, огромные и потемневшие от страсти, заглянули в его бездонную черноту. На миг в них мелькнула тень неуверенности, но не страха. Она видела в его взгляде не требовательность, а немой вопрос, смешанный с почти болезненным ожиданием.
Ее губы, мягкие и влажные от поцелуев, дрогнули, а затем послушно приоткрылись. Дыхание, горячее и прерывистое, обожгло его кожу. Она не отворачивалась, не сопротивлялась, позволив его пальцу мягко скользнуть по нижней губе. В ее покорности не было унижения — лишь предельная, трепетная уязвимость и доверие, которое она, хрупкий ангел, дарила своему демону, веря, что он не обожжет ее своим пламенем, а согреет.
Это была не просто физическая близость. Это был акт величайшего посвящения, где она отдавала ему не только тело, но и самую интимную границу своей неприкосновенности. И в этой тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, рождалась новая, неразрывная связь, куда более прочная, чем любые клятвы, данные перед алтарем.
Ощущая её ласки он откинул назад голову и вдохнул, по его телу побежали волны наслаждения, но после он чуть спустился, и приподняв одну её ножку и уложив её на плечо, вошёл в девушку плавно, нежно, медленно, постепенно вначале входя кончиком, а после и во всю силу. Постепенно, он начал ускорять темп, то и дело склоняясь облизывая её губы и прорываясь сквозь них языком.
Ее тело приняло его с глубоким, податливым стоном, в котором не было и тени прежней боли — лишь нарастающая волна нового, ослепительного ощущения. Ее нога, лежащая на его плече, не была обузой — она стала рычагом, помогающим ей встретить каждый его толчок.
Когда его язык снова проник в ее рот, она ответила ему с новой, рожденной в наслаждении смелостью. Ее пальцы впились в его спину, не оставляя следов, но утверждая свое право не только принимать, но и участвовать в этом танге.
Ритм их движений ускорялся, рождаемый не яростью, а единым, нарастающим напряжением. В полумраке комнаты их тени сливались в одно целое на стене, а сдавленные стоны и прерывистое дыхание слились в древнюю, как мир, музыку любви. И в этом единении не было места ни «Диаболо», ни испуганной невесте — были только мужчина и женщина, нашедшие в друг друге не просто физическое удовлетворение, а потерянный ключ к собственной душе.
Когда он излил в неё свою страсть, мужчина тяжело дышал, любуясь красотой своей юной жены в этот миг. И он захотел сказать слово, которое боялся сказать когда-либо, кому-либо и даже Шарлотте д'Лаваль, в часы их страсти. В нём всё сосредоточилось, и сжалось, трансформировалось и всплыло в тихом и нежном шёпоте.
— Моя любовь... моя любовь — Антонио лёг рядом, лаская руками её тело, взяв её ручку и целуя её с нежностью, которой было в нём сейчас так много, что невозможно было её полностью излить.
Слова, прозвучавшие в тишине, повисли в воздухе, наполняя его новым, хрустальным смыслом. Луиза-Катерина замерла, и по ее щеке медленно скатилась слеза, но не от боли или страха. Это была слеза освобождения, растворения последней стены недоверия.
Она не ответила словами. Вместо этого она прижала его ладонь к своей щеке, влажной от слез, и повернулась к нему, всем своим существом, ища убежища в его объятиях. Ее дрожь была уже не от страсти, а от переполнявшей ее хрупкой, безмерной радости.
В этом молчаливом ответе, в ее полном доверии прикосновении, Антонио почувствовал, как что-то окончательно и бесповоротно сдвигается внутри него. «Диаболо», тень, стратег — все это отступало, уступая место простому, почти невыносимому по своей силе чувству. Он не просто обладал ею. Он *принадлежал* ей. И в этом осознании была не слабость, а новая, неведомая доселе сила.
— Какое счастье. — Он был поражён до глубины души, то есть буквально невероятно изумлён тем, что в нём происходило. — Это невероятно, — он гладил её по лицу, забывая обо всём мире вокруг. Тотально погружаясь в любовное наслаждение её красотой, и поражаясь своим растворением в ней.
Он лежал, завороженный, следя, как лунный свет выхватывает из полумрака черты ее лица — размытые блаженством, отмеченные следами его страсти и ее собственных слез. В этот миг весь его сложный, многослойный мир — интриги двора, тени преступного мира, тяжесть шпаги — рассыпался в прах. Не осталось ни расчетливого «Патрона», ни рефлексирующего философа. Осталась лишь оголенная, трепещущая сущность, нашедшая, наконец, свое отражение в другом человеке.
Он прижался лбом к ее виску, вдыхая смешанный аромат ее кожи, лаванды и любви. Это было не обладание, а слияние. И в этой тишине, нарушаемой лишь ровным стуком их сердец, Антонио ди Скеволла, маркиз д'Монсегюр, открыл для себя самую сокровенную из всех тайн: что величайшая победа заключается не в завоеваниях, а в капитуляции перед настоящим чувством.
Он лежал, и ласкал её и вдруг тихо спросил.
— Мне так захотелось что-нибудь для тебя сделать, может быть откроешь мне свои мечты? — Антонио улыбнулся.
Она задумалась на мгновение, ее пальцы бессознательно водили по его груди, вырисовывая невидимые узоры.
«Я... — голос ее был тихим, задумчивым, — я хочу научиться читать звезды, как ты. Не просто смотреть на них, а... понимать их песню».
Она повернулась к нему, и в ее глазах горел серьезный, взрослый огонек.
«А еще... — она чуть покраснела, — ...я хочу, чтобы в Монсегюре, среди тех руин, рос сад. Не такой парадный, как здесь. А дикий, сильный. Как та крепость. Наш сад».
В этих простых желаниях не было каприза. Была глубокая, интуитивная тяга к тому, что составляло суть его самого — к тайне мироздания и к вечной жизни, воплощенной в цветущих среди камней растениях. Она просила не украшений или развлечений — она просила разделить с ним его мир и вместе создать нечто новое, что будет принадлежать только им двоим.
— Так и будет, Mon amour. — Он скрепил своё обещание поцелуем, а после улыбнулся и сказал.
— Оденемся же, и позволь я начну твой путь в астрологии, моя сладкая, моя бесподобная Луи-Катрин...— Он снова поцеловал её, не способный оторваться и лишь через силу, отходящий чтоб одеться.
Они поднялись, и процесс одежды стал новым, интимным ритуалом. Он помогал ей застегнуть платье, его пальцы задерживались на шнуровке дольше необходимого, а она, в свою очередь, поправила складки на его рубахе с сосредоточенной нежностью.
Лестница в обсерваторию казалась теперь не просто архитектурным элементом, а порталом в их общее пространство. Наверху, под черным бархатом неба, усеянным алмазными искрами, он подвел ее к телескопу.
«Смотри, — его голос был тихим, как шепот звезд, и он мягко направил ее взгляд в окуляр. — Видишь тот яркий, красноватый огонек? Это Марс. Божество силы, страсти и... мужского начала».
Он стоял сзади, обняв ее, его подбородок касался ее макушки, и они вместе смотрели в бесконечность. И в этот миг звезды были не просто холодными светилами, а свидетелями и соучастниками их любви, зажигающимися на небе в честь двух душ, нашедших друг друга в хаосе мира.
Он познакомил её с некоторыми звёздами и созвездиями, отсылая к мифам, о Волосах Вероники, об Андромеде и Персее, о Скорпионе под знаком которого, он родился, и Гере что подбросила это создание. Ему нравилось вдыхать воздух рядом с ней, она была его воздухом, и надышаться было невозможно.
Она слушала, затаив дыхание, и мифы оживали для нее не как сухие тексты, а как отражение их собственной истории. Когда он упомянул Персея, освободившего Андромеду, ее пальцы бессознательно сжали его руку. В ее глазах читалось не просто увлечение, а глубокое узнавание.
«Значит, и на небе есть свои герои и чудовища, — прошептала она, глядя на Млечный Путь, словна видя в нем не просто скопление звезд, а дорогу для богов. — И свои вечные истории любви».
Она обернулась к нему, и в лунном свете ее лицо казалось высеченным из самого ночного мрамора.
«Я хочу выучить все их. Каждую. Чтобы, глядя на любую точку на небе, я могла бы вспомнить историю, которую ты мне рассказал».
В ее словах не было простого любопытства. Это было желание вплести его голос, его знания, саму его суть в ткань своего мира, чтобы даже в разлуке звезды напоминали ей о нем. И для Антонио это было большим даром, чем любая клятва верности, — добровольное желание сделать его частью своего внутреннего космоса.
— Я расскажу тебе всё что знаю сам — Антонио погладил её по голове, — а потом, мы вместе продолжим постигать новые грани знаний.
Он произнес это не как обещание, а как констатацию факта — простого и неоспоримого, как восход солнца. В этих словах не было высокомерия учителя, лишь радость предвкушения совместного пути.
Она улыбнулась, и в ее улыбке читалось полное понимание. Это был не просто обмен знаниями, а создание их собственного, тайного языка, где каждая звезда, каждое созвездие становилось словом или фразой, понятной только им двоим.
«Тогда, — ее голос прозвучал так же тихо, как шепот далеких светил, — наше путешествие в Монсегюр станет нашей первой общей экспедицией. Не только к руинам замка, но и к новым звездам над ними».
Они стояли, обнявшись, под бескрайним куполом ночи, и мир вокруг — со своими интригами, опасностями и условностями — казался бесконечно далеким и маленьким. Здесь же, в их хрустальном шаре из звездного света и доверия, рождалась новая вселенная, законы которой писались не королями или кардиналами, а двумя сердцами, нашедшими друг друга.
Потом они вновь легли спать вместе, и это очень нравилось Антонио, ни смотря на то что это было не принято у французской аристократии. Но для Антонио раздельный сон, был крайне нежелателен. А утром, в этот раз они проснулись вместе.
Утро застало их в одном сплетении рук и дыхания. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в ставнях, золотили ее разметавшиеся по подушке пепельные волосы и его темную, еще не собранную в привычный хвост гриву.
Он проснулся раньше и какое-то время просто лежал, наблюдая, как ее лицо постепенно просыпается — как сходят тени сна, а на губах появляется легкая, сонная улыбка, когда она, еще не открывая глаз, потянулась к его теплу.
Для французского двора их совместный сон был бы вульгарной слабостью. Для Антонио же это было актом глубочайшей интимности и доверия — делить не только страсть, но и беззащитность сна, ту самую уязвимость, которую «Иль Диаболо» тщательно скрывал ото всех.
Она открыла глаза, и в ее взгляде не было ни капли смущения, лишь спокойное, укоренившееся чувство принадлежности этому месту, этой постели, этому человеку.
«Доброе утро, — прошептала она, и ее голос был хриплым от сна, но полным тепла. — Мы все еще едем в Монсегюр?»
В этом простом вопросе звучала не неуверенность, а предвкушение общего приключения, которое начиналось здесь, в их общей постели, и вело к далеким горам и звездам.
Её вопрос вызвал в нём искреннюю улыбку.
— Мы едем! Позволь обойтись без слуг, позволь мне одеть тебя?
Глаза Луизы-Катерины широко распахнулись от удивления, а затем засияли таким теплым, внутренним светом, что затмили утреннее солнце. Щеки ее покрылись легким румянцем, но не от стыда, а от смущенной радости.
«Вы... ты... — она запнулась, пробуя новую для их уединения форму обращения, — ...это было бы... я бы хотела этого».
Она позволила ему подвести себя к туалетному столику, и процесс одевания превратился в медленный, почти ритуальный танец. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять шпаги и развязывать кинжалы, теперь с невероятной нежностью расправляли складки ее нижних юбок, затягивали шнуровку платья. Каждое прикосновение было безмолвной клятвой, каждое движение — опровержением всех условностей, что пытались разделить их.
Когда он, стоя на колене, надевал ей туфли, она положила руку ему на голову — не как госпожа слугу, а как жена, принимающая дар преданности. В этой тихой утренней сцене, в лучах восходящего солнца, рождался их собственный, ни на что не похожий брак, где сила измерялась не властью, а глубиной доверия, и где самые простые действия становились актами великой любви.
Встав перед ней завершая ритуал одевания, он обнял жену за талию, прижимая к себе крепко крепко, а потом поцеловал в уста, закрыв глаза.
Поцелуй был долгим, сладким и безмятежным, словно утренняя молитва. В нем не было страсти прошлой ночи, лишь глубокая, умиротворенная нежность, подтверждающая их новую реальность. Когда их губы разомкнулись, она прошептала ему на ухо, и ее голос дрожал от переполнявших ее чувств:
«Я никогда не думала, что... что быть женой может быть так...»
Она не нашла слова, но ее сияющие глаза, ее расслабленная улыбка говорили красноречивее любых слов. В ее мире, где брак был сделкой, а любовь — запретной роскошью, эта простая утренняя близость, это совместное одевание были большей революцией, чем любая придворная интрига.
Он взял ее под руку, и они вышли из спальни уже не как маркиз и маркиза, исполняющие супружеский долг, а как два заговорщика, связавшие себя узами, непонятными и недоступными для остального мира. И впереди их ждало не просто путешествие, а продолжение этого утра, растянутое на недели, на всю жизнь.
Они спустились вниз, заметив как внизу слуги уже всё приготовили великолепно. Словно что-то предчувствуя, Антонио вдруг остановился перед Лоренцо и улыбнувшись сказал.
— Друг мой, у нас на первом этаже, есть свободная зала, пока меня не будет, сделай там фехтовальный зал, столики с закусками, стойки для оружия. Словом проработай над домом, это помимо гербов.
Лоренцо, обычно непроницаемый, на мгновение застыл, и в его глазах мелькнула редкая искра живого интереса. Он кивнул с особым, почти отеческим одобрением.
«Слушаюсь, синьор. — Его взгляд скользнул по их сплетенным рукам, и в его голосе прозвучала теплая, почти незаметная нотка. — Это будет не просто зал. Это будет *ваше* место. Я позабочусь, чтобы там было все для практики... и для отдыха после. И чтобы герб над входом встречал вас по возвращении».
В его словах читалось понимание: маркиз не просто отдавал приказ. Он обустраивал свое гнездо, создавал пространство, где его воинская натура и его новая, обретенная в браке человечность могли бы сосуществовать. И Лоренцо, верный страж этого дома, видел в этом самый верный признак того, что его господин наконец-то пустил корни в этой земле.
Они вышли на улицу, где как и было приказано, конными стояли восемнадцать брави, во главе с д'Обинбе. Восемь из них были стражи самого принца маркиза, а десять других стражи принцессы. В стороне стоял на коне Пьер. Его людей видно не было, но это было правильно. Наконец и Жан был верхом, с парой курьеров. Также были пару возниц, старая серая карета для вещей и гербовая карета (ещё со старым гербом Антонто) для него и супруги.
Утро было прохладным, и над мостовой стелился легкий туман. Кортеж замер в ожидании, представляя собой идеальное сочетание силы и элегантности. Брави в своей новой, еще не обкатанной в бою форме *Squadrone Bianco* сидели в седлах с невозмутимой выправкой, их белые плащи ярко выделялись в сером свете. Д'Обинье, поймав взгляд маркиза, коротко кивнул — жест, полный уверенности и преданности.
Пьер, сливавшийся с тенью у стены, был единственным темным пятном в этой выстроенной композиции. Его невидимый отряд уже растворился в предрассветном Париже, чтобы обеспечить незримое прикрытие.
Антонио помог Луизе-Катерине подняться в карету. Прежде чем самому занять место, он на мгновение задержался, окидывая взглядом выстроенных людей, готовый экипаж, строгий фасад Шато д'Альтери. Он видел не просто отъезд — он видел начало новой главы.
«В Монсегюр», — произнес он тихо, и эти слова прозвучали не как пункт назначения, а как обет.
Лёгкая печаль, плавно расплавляемая в жалость, обращённая к д'Лаваль коснулась его сердца. И тут произошло то, что он предчувствовал, когда говорил о фехтовальном зале. Проходящий мимо пеший шевалье, в тёмных и серых тонах в одежде из бедной ткани снял шляпу, а после крикнул в спину, уже собравшемуся взойти в карету принцу.
— Эй, шевалье ди Скеволла — Он был слегка пьян, но больше опьянён адреналином, чем чем-то ещё. В изумлении от такой дерзости, Антонио оглянулся так и не войдя в карету, а тот сказал что бы его не прибила стража.
— Я шевалье д'Безак, для меня достаточно того, о чём я слышал в салоне Мадмуазель де Гиз! Вы нанесли обиду мадам д'Лаваль и не достойны такой супруги как принцесса. Я вызываю вас!
Антонио сделал шаг от кареты, он рассматривал молодого шевалье, это был юный двадцатилетний парень, с серыми горящими глазами, длинными волнистыми волосами. Подняв руку, принц Альтери не дал вмешиваться ни гвардии, ни Пьеру. Это было дело чести.
— Сударь, в своём ли вы уме? — Дал он последний шанс д'Безаку.
Молодой шевалье выпрямился, его пьяная бравада на мгновение сменилась ледяной яростью.
«Мой ум ясен, как никогда, синьор! — выкрикнул он, и его голос звенел на утренней тишине. — Я видел, как она плакала! Мадам д’Лаваль, самая блестящая женщина Парижа! И все из-за вас! Вы, с вашими... итальянскими уловками и высоким титулом! Вы недостойны даже шнурков на ее башмаках, не то что руки принцессы!»
Он сделал шаг вперед, и его рука легла на эфес шпаги — жест отчаянный, почти самоубийственный, но исполненный странного, искреннего благородства.
«Я вызываю вас! — повторил он, и теперь в его глазах читался не только вызов, но и отчаянная мольба быть услышанным. — За ее честь! Если вы, конечно, не боитесь запачкать свою драгоценную перчатку!»
Антонио оглянулся, он ощутил с сожалением, что принцесса Луиза-Катерина здесь, но то было дело чести, а эпоха сама по себе диктовала свои правила.
— Вы нанесли мне тяжёлое оскорбление сударь, но ваше счастье, утро и в сих предместьях не многолюдно. — Он одним движением выхватил свою шпагу-рапиру, — защищайтесь!
Он подходил спокойно, плавно, с грацией хищника, а вторая рука была заведена за спину, где под плащом обхватила рукоять кинжала-даги подаренного Ришельё. Для начала, он решил проверить паренька, и сделал под шаг, двумя тремя лёгкими атаками, проверяя оборону и уровень фехтования парня.
Воздух застыл, пронзенный звоном стали. Луиза-Катерина замерла у окна кареты, ее лицо побелело, пальцы впились в бархатную обивку. В ее глазах читался не страх за мужа — на его лицо было спокойно и уверенно, — а ужас перед самой ситуацией, перед этой внезапной вспышкой грубой реальности в их утро, полное нежных планов.
Брави д’Обинье замерли, как изваяния, но их руки лежали на эфесах, а взгляды выжигали дерзкого шевалье. Пьер, не двигаясь с места, исчез в тени еще глубже, его невидимый щит уже сомкнулся вокруг места поединка, отсекая любых потенциальных свидетелей.
Д’Безак отбивал атаки с лихорадочной энергией, его клинок описывал широкие, неумелые дуги. Сталь звякала, высекая искры в сером утреннем свете. Было ясно, что ярость придает ему силы, но против отточенного, экономного стиля Антонио он был как слон против пантеры. Каждый парирующий удар маркиза был без усилия точен, каждый шаг — выверен. Он не атаковал по-настоящему, лишь изучал противника, и в этой сдержанности была своя, леденящая душу угроза.
Достаточно поняв, и буквально видя несколько случаев, страшных ошибок парня, Антонио смотрел спокойно заворачивая вокруг противника своё движение, заставляя его отбиваться, он наступал плавно не активно, играюче парируя контратаки, и не выхватывая кинжала. Пару раз, он просто уклонился и увёл свой клинок, не давая ему сойтись с клинком противника. Это была "Спираль Бертолучи", одной из усвоенных капитаном роты "Легиона" итальянских школ.
— Я вас убью! — Рявкнул д'Безак, — Отомщу за мадам, и освобожу эту несчастную девушку, которую вы терзаете в своём проклятом доме называя женой, убийца! — В глазах его полопались сосуды от гнева — Я написал мадам д'Лаваль, она узнает кто её истинный герой!
Продолжая фехтовать, Антонио не отвечал на его слова, сдерживая порывы ярости. Он знал, что это слабость если его зацепят слова дерзкого шевалье.
Слова д'Безака, полные юношеского максимализма, повисли в воздухе, но не нашли отклика в каменном спокойствии маркиза. Лишь тонкая складка у рта выдала внутреннее напряжение Антонио.
Из кареты донелся сдавленный вздох Луизы-Катерины. При словах «несчастная девушка» и «терзаете» ее рука инстинктивно сжала амулет на груди, но ее взгляд, полный не страха, а горького прозрения, был прикован к спине мужа. Она видела его сдержанность, его абсолютный контроль, и это было для нее красноречивее любых опровержений.
Пьер, невидимый в тени, на мгновение встретился взглядом с д'Обинье. Взгляд гасконца был холоден и смертоносен. Один лишь кивок маркиза — и этот пьяный щенок был бы пронзен десятью клинками одновременно. Но приказ не поступил.
Антонио продолжал свой смертоносный танец, его рапира была теперь не просто сталью, а продолжением воли, холодным и безошибочным инструментом, готовым в мгновение ока перейти от защиты к неотвратимому финалу. Судьба д'Безака висела на волоске, и эта нить была зажата в безупречно steady руке маркиза д'Монсегюр.
Наконец д'Монсегюр на миг замер и в глазах его блеснул смертоносный блеск.
— О вы написали ей? Чтож, она не увидит вашей судьбы. — Тон его голоса был спокоен, он сдался словно пружина.
— Letum non omnia finit — произнёс маркиз на латыни, а после провёл обманный под-шаг, увод шпаги вниз, и снизу вверх пользуясь "окном" точно резко вонзил острие в правый бок дерзновенного шевалье, потом выпрямился так что шпага расширила кровоточащую рану, и глядя в глаза полные немого изумления он договорил также на латыни.
— Vita sine litteris mors est
Он сделал три спокойных шага назад, видя как противник роняет шпагу и оседает.
Тело шевалье мягко осело на мостовую, алое пятно быстро расползалось по потертому камзолу. В его широко раскрытых глазах застыло не столько понимание смерти, сколько шок — шок от легкости, с которой его романтический порыв был обращен в ничто холодной сталью и еще более холодным расчетом.
Из кареты донелся приглушенный всхлип, но когда Антонио обернулся, он увидел не ужас в глазах Луизы-Катерины, а нечто иное — бледность, да, но и странную, пронзительную ясность. Она видела не убийство, а акт суровой, безжалостной необходимости. И в этом взгляде, возможно, впервые проступила тень той маркизы д'Монсегюр, которой ей предстояло стать.
Пьер бесшумно возник рядом с телом. Один взгляд, один почти незаметный жест — и двое брави из *Squadrone Bianco* так же бесшумно унесли его, чтобы навсегда растворить в парижских трущобах. Улица снова была пуста.
«Letum non omnia finit, — тихо, словно эхо, прошептала Луиза-Катерина, переводя взгляд с пустеющего места на мужа. — "Смерть не всё завершает"...»
Она не спрашивала, что это значит. Она просто смотрела на него, и в ее молчании читалось понимание, что за его словами и поступками всегда скрываются бездны, в которые ей еще предстоит заглянуть. И она была готова.
Утерев шпагу и быстро сев в карету, он постучал вознице. Они отправлялись. Отводя взор, он не смог смотреть на свою чистую и прекрасную супругу. Он лишь снял шляпу, и с опущенной головой сказал.
— Простите меня принцесса, но этот мир порой суров, даже здесь в Париже. Я сожалею... — Он ощущал себя тяжело.
Она не ответила сразу. Тишину в карете нарушал лишь стук колес и его собственное тяжелое дыхание. Потом ее рука, маленькая и холодная, легла поверх его сжатого кулака.
«Он был глуп и ослеплен, — ее голос прозвучал тихо, но твердо, без тени упрека. — Он хотел сделать из меня жертву, не спросив меня. А вас — чудовищем, не зная вас».
Ее пальцы мягко разжали его кулак, ладонь в ладонь.
«Вы защитили наш покой. Наше утро. Наше путешествие, — она сделала паузу, и в карете стало слышно, как за ее окном проносится Париж. — Не просите прощения за то, что оберегаете то, что нам дорого».
В ее словах не было одобрения убийства. В них было нечто большее — понимание. Принятие той части его натуры, которую он так боялся ей показать. И в этом принятии была сила, способная смыть с его души даже кровь, пролитую на весенней мостовой.
Эти слова невероятно тронули его, и мужчина взглянул в глаза супруге. Увидев в её глазах понимание, он ощутил бешеный прилив сил, а по щеке его скатилась слеза. Потом он подумал, что будет в мыслях Шарлотты, когда она прочитает письмо этого дурака, зная что сегодня он намеревался отправиться в путешествие.
Мысль о Шарлотте пронзила его, как отзвук далекого грома. Он представил ее, получающую это наивное, полное обожания письмо — и одновременно зная, что в этот самый момент он увозит свою юную жену в Монсегюр. Не ревность, не триумф, а горькая, сложная гамма чувств захлестнула его: жалость к ее одиночеству, досада на эту нелепую ситуацию и... облегчение. Облегчение от того, что его нынешний выбор был сделан, и он сидел здесь, в карете, с женщиной, чье понимание оказалось сильнее любой тени его прошлого.
Он не стал вытирать слезу, позволив ей скатиться и исчезнуть в складках одежды. Это была не слеза слабости, а последнее прощание с чем-то старым, отжившим. Дорога в Монсегюр лежала не только через французские ландшафты, но и через ландшафты его собственной души. И он ехал по ней не один.
Сжав руку своей возлюбленной, хрупкой и юной жены, он поражался её внутреннему стержню. И в порыве чувств, поцеловал её руку, получая очищение и доступ к причастию этого поцелуя, к причастию их любви, пока карета уносила их, вначале в сам Париж чтобы миновать мост и уводить их к предместьям Сен-Жермен, откуда уходила дорога на юг.
Карета, миновав последние дома предместья, вырвалась на простор. Солнце, поднявшееся выше, залило поля и перелески золотым светом, и казалось, будто оно смывает с них копоть и мрак парижских улиц. С каждым ударом копыт о грунтовую дорогу груз утренних событий отступал, уступая место чувству освобождения.
Луиза-Катерина сидела, прижавшись к нему, и ее рука все так же покоилась в его руке. Она не задавала вопросов, не требовала объяснений. Ее молчаливая поддержка была для него целебной мазью, и в ритме кареты, в мелькании пейзажей за окном, начиналось их общее путешествие — не только в пространстве, но и вглубь их только что родившейся, но уже прошедшей первое испытание любви.

[Sven]

Впереди была долгая дорога, через Орлеан, Тур, Пуатье, Ангулем и Бордо. Дорога была не слишком легка, и периодически они приостанавливались, но Антонио видел, что возможно благодаря молодости, Луиза-Катерина великолепно справляется с этим. Порой в маркизе даже просыпалась гордость, когда он видел что его возлюбленная супруга, ни смотря на чрезвычайно хрупкий свой вид, однако же сохраняет стойкость и мужество, в их путешествии к Монсегюру. Они проехали Орлеан, где-то впереди, и где-то позади были рассредоточены брави из Squadrone Nero во главе с Пьером, который распределил авангард и арьергард по 14 человек. Серая карета, которая использовалась как запасная и грузовая, ехала позади в ней ехало ещё две служанки и два лакея, перед ней геральдическая, новая карета, где ехал сам Антонио и его жена.В непосредственной близости впереди, и сзади ехали солдаты Squadrone Bianco, 18 человек включая охрану принца и принцессы, во главе с шевалье д'Обинье. Сбоку же ехал Жан, адъютант принца Альтери маркиза д'Монсегюр. И трое его подчинённых курьеров, все в тёмно-зелёных колетах, чёрных шляпах. И первая серьёзная остановка, ждала путешественников между Орлеаном и Туром, в замке де Сюлли-сюр-Луар (Château de Sully-sur-Loire). Великолепной крепости на берегу Луары, по пути из Орлеана в Тур. Это место принадлежало Герцогу де Сюлли Максимильену де Бетюн. Сей герцог, пэр Франции, бывший министр финансов Генриха IV. Был всё ещё чрезвычайно уважаем и известен, и конечно только у столь знатного человека, живущего в провинции, могли остановиться чета принцев Альтери, маркизов д'Монсегюр, ни смотря на то что принцем Антонио был по праву жены, да и в ранге Prince Étranger. Ведь помимо этого, они ехали из столицы, и могли быть интересными собеседниками. Это был прелестный замок, с широкими круглыми башнями, с небольшим каналом-рвом использующим воды Луары. кортеж Альтери д'Монсегюр приближался.
Конечно, продолжаем. Погружаемся в атмосферу XVII века.
Величественный замок де Сюлли, возвышающийся над спокойными водами Луары, встретил их не просто каменными стенами, а ощущением незыблемой, хоть и почтенной, власти. Еще у въездного моста, перекинутого через заполненный водой ров, кортеж был остановлен стражей в ливреях герцога — синих с золотыми галунами. Солдаты выглядели не как столичные щеголи, но как суровые, опытные ветераны, чьи взгляды оценивали не титулы, а потенциальную угрозу.
Жан, адъютант, рысью выдвинулся вперед, и его голос, четкий и лишенный подобострастия, прозвучал в хрустящем осеннем воздухе:
— Его Сиятельство принц Антонио ди Скеволла, маркиз д'Монсегюр, и ее Сиятельство принцесса Луиза-Катерина Альтери, следуют в свои земли и просят гостеприимства у его светлости герцога де Сюлли, как того требует право знатного путника.
Командир стражи, мужчина с сединой в бороде и умными глазами, кивнул, не спеша окинув взглядом безупречную выучку брави из Squadrone Bianco, застывших как изваяния.
— Герцог был извещен о вашем возможном визите гонцом из Орлеана. Вам будет оказан подобающий прием. Прошу следовать за мной на внутренний двор.
***
Медленно проплыли мимо мощные башни, въехали под арку ворот. Внутренний двор встретил их не парижской суетой, а размеренной, почти военной жизнью. Слуги в той же синей ливрее бесшумно и эффективно принялись распоряжаться размещением карет, лошадей и людей. Воздух пахнет дымом из труб, влажным камнем и речной прохладой.
На широких ступенях, ведущих в главный донжон, их встретил не сам герцог — что было бы неслыханной честью для внезапных гостей, — но главный управляющий, одетый с провинциальной строгостью, но безупречно.
— Его светлость герцог Максимильен примет вас в Малом зале через час, после того как вы сможете смыть с себя пыль дороги, — его голос был сух и точен, как бухгалтерский отчет. — Для вас и вашей свиты приготовлены покои в западном крыле.
Пока служанки герцога, с почтительным, но любопытным взглядом, окружали Луизу-Катерину, чтобы проводить ее в предназначенные для нее апартаменты, к Антонио приблизился сам шевалье д'Обинье.
— Ваше Сиятельство, — тихо сказал гасконец, его глаза под шляпой быстрым, профессиональным движением сканировали галереи и бойницы. — Разрешите мне и Пьеру лично осмотреть расположение наших людей и подходы к вашему крылу. Почтенный возраст замка не всегда гарантирует спокойный сон.
В его тоне не было страха, лишь холодная практичность, которую Антонио не мог не оценить. Кивнув в согласии, он почувствовал, как знакомое двойное бытие вновь охватывает его: принц, принимающий почести, и «Патрон», проверяющий надежность клетки, в которую он добровольно вошел. Где-то в тени аркад он мельком заметил Пьера, уже растворяющегося в полумраке, чтобы провести свою, невидимую инспекцию. Замок де Сюлли был крепостью, но для Антонио любое место, которое он не контролировал полностью, было полем потенциальной битвы.
Впрочем он постарался расслабиться в этот раз, делегировав безопасность, тем кого он поставил на эти должности. Вот разве только с лёгким волнением он посмотрел, в след уводимой возлюбленной, но вскоре и сам пошёл со своими лакеями, переодеться. Для аудиенции в малом зале, он подобрал лёгкие белые сапоги, тёмно-синий сюртук и синие кюлоты, дополненные перевязью с неотъемлемой шпагой и дагой (кардинальским подарком) и королевским подарком тростью. Шляпа в помещении была не нужна, как и плащ. Так готовый, он вышел в малый зал, в надежде узреть свою супругу.
Малый зал замка Сюлли, в отличие от пышных покоев Лувра, дышал строгой, почти спартанской элегантностью. Массивный камин, в котором весело потрескивали поленья, отбрасывал дрожащие блики на темные дубовые панели стен и портреты суровых предков де Бетюнов в золоченых рамах. Воздух был наполнен ароматом воска, дыма и старого пергамента – запахом несокрушимой, укорененной в земле аристократии.
Луиза-Катерина уже ждала его.
Она стояла у высокого стрельчатого окна, в которое лился холодный свет хмурого дня, и этот свет, казалось, окутывал ее сияющим ореолом. Для приема она надела платье глубокого сапфирового цвета, оттенок которого перекликался с его сюртуком, будто они заранее сговорились. Ткань, дорогой бархат, мягко ниспадала, скрывая ее хрупкость и подчеркивая внезапно проступившую в осанке уверенность. Длинные волосы пепельного блонда были убраны в элегантную, но не вычурную прическу, открывая тонкую шею. Увидев его, она обернулась, и на ее лице расцвела улыбка – уже не робкая и испуганная, как в первые дни, а теплая, полная доверия и тайной радости от их общего путешествия.
«Антонио, – ее голос прозвучал мелодично, заглушая потрескивание огня. – Этот замок… он такой мощный. Совсем не похож на Париж». В ее детских голубых глазах читалось не страх, а любопытство, смешанное с благоговением перед историей, что хранили эти стены.
Прежде чем он успел ответить, тяжелая дверь в конце зала отворилась, и в проеме появилась фигура, требовавшая безраздельного внимания.
Герцог Максимильен де Бетюн, бывший сюринтендант финансов, вошел неспешно, опираясь на резной посох. Ему было далеко за семьдесят, годы согнули его стан, но не погасли острый, пронзительный взгляд из-под густых седых бровей. Он был одет без столичного лоска, но его темный камзол из тонкой шерсти и безукоризненно белое полотняное жабо говорили о достоинстве, не нуждающемся в украшениях.
«Принц Альтери. Мадам, – его голос, глуховатый от лет, сохранил властные, отчеканенные интонации человека, привыкшего отдавать приказы и вести переговоры. Он кивком ответил на их почтительные поклоны. – Рад приветствовать вас в Сюлли. Ваш гонец из Орлеана опередил вас ненамного. Король пишет, что вы направляетесь в свои новые владения». Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Антонио, задержавшись на королевской трости, затем перешел к Луизе-Катерине, смягчившись на мгновение. «Надеюсь, дороги не совсем разбили вас? В мое время мы скакали без этих нежных карет, и это закаляло характер».
Он сделал несколько шагов к камину, приглашая их жестом следовать.
«Расскажите, какие вести из Парижа? Старый Ришелье все еще держит все нити в своих цепких пальцах?» – в его тоне прозвучала не то насмешка, не то уважение к коллеге, с которым он когда-то служил под одним знаменем Генриха Великого. Герцог де Сюлли смотрел на Антонио не как на юного выскочку, а как на интересную фигуру на шахматной доске королевства, ценя в нем не столько титул, сколько очевидную благосклонность короны и репутацию «Меча Короля».
После почтительного поклона в адрес хозяина, принц Альтери и его супруга разместились в креслах одновременно с герцогом.
— Ваша Светлость Monseigneur le Duc, ваше гостеприимство честь для нас, и должен отметить наслаждение. Нам обоим ещё не доводилось бывать в этих землях, — Антонио покачал головой — но теперь я вижу, долину этой реки весьма живописной. — Он улыбнулся — Ранее я рассматривал её лишь на картах, в русле интереса моих финансовых дел. Что до Парижа, — он кивнул — монсеньор Первый Министр граф д'Ришельё несомненно весьма влиятельный человек и по сей день. Хотя и натиск его противников не ослабевает, судя по раскрытым заговорам. Увы я нахожу это неизбежным в политике Франции в наше время, когда нужно искать баланс, между деяниями в интересах короны и государства, и уступками законных амбиций почтенных древних родов Франции. Тут без ошибок не обходится.
Герцог де Сюлли внимательно слушал, его пальцы с выпирающими суставами медленно постукивали по резному навершию посоха. Взгляд его, острый и проницательный, задержался на Антонио, словно взвешивая каждое слово.
«Баланс…» — герцог произнес это слово с легкой, едва уловимой усмешкой, в которой читался опыт многих десятилетий у власти. — «Слово удобное, принц. Его любят те, кто еще не нажил себе врагов, достойных этой чести. Я служил Генриху Четвертому, когда баланс поддерживался не речами в салонах, а сталью гугенотских шпаг и золотом испанских дукатов. Ришелье… — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, — он пытается заменить грубую силу тонкой сетью интриг. Но любая сеть рвется, если в нее попадает дикий кабан».
Он перевел взгляд на Луизу-Катерину, и его суровое лицо на мгновение смягчилось.
«Вы, мадам, находите силы для таких путешествий? Земли Монсегюра… дикие края. Не то, что берега Луары. Там до сих пор шепчутся о еретиках-катарах и их проклятых сокровищах». Его слова не были угрозой, скорее констатацией факта, испытанием. Он смотрел, не дрогнет ли она.
Пока Луиза-Катерина, собравшись с духом, мягко отвечала что-то о красоте новых владений и своей готовности разделить долю мужа, слуга в ливрее бесшумно приблизился к Антонио и, склонившись, прошептал ему на ухо:
«Ваше Сиятельство, шевалье д'Обинье просил передать, что все в порядке. Он также велел доложить, что в замковом хозяйстве держат прекрасных борзых, и если вам угодно, утром можно устроить небольшую охоту на зайца в ближайших угодьях герцога».
В это же время управляющий герцога, стоявший поодаль, обменялся несколькими тихими фразами с одним из лакеев Антонио, после чего тот, подойдя к принцу, так же тихо сообщил:
«Сиятельный принц, управляющий герцога осведомлялся, не желаете ли вы после ужина осмотреть библиотеку его светлости. Он слышал о ваших… интеллектуальных интересах и полагает, что некоторые трактаты по фортификации и истории Лангедока могут вас заинтересовать».
Герцог, тем временем, закончив разговор с Луизой-Катериной, вновь повернулся к Антонио, и в его глашах мелькнул искорки интереса.
«Итак, принц, вы упомянули о финансовых делах и картах. Мой казначей говорил, что в Париже появилась новая контора, дающая займы аристократии под… внушительные проценты. Говорят, за ней стоит человек с железной хваткой и королевской тростью. Не вы ли, случайно, решили оживить наши провинциальные финансы?»
Кивнув слуге, Антонио молча слушал разговор старого герцога с его женой, но по счастью никаких атак не было, и принцесса справилась безупречно, от чего его взгляд на миг направленный к ней был исполнен гордости, признательности и любви. Но вот герцог спросил его, и улыбнувшись Антонио ответил.
— Ах возможно всё дело в итальянской крови, мы знаете не в силах довольствоваться одной лишь пенсией, к тому же расширение достатка позволяет оказывать и безвозмездную помощь. Говоря об этой прекрасной реке, я имел в виду мои вложения в дело одного парижского торговца, мэтра Бертрама. Он занимается перевозкой товаров по речным маршрутам, между морскими портовыми городами, и столицей. Ну а то, о чём вы изводили упомянуть, скорее мой договор с лигурийским банкирским Домом Гондольфини. — Антонио прекрасно знал, что дворянство Франции презирает занятие бизнесом, и потому все его денежные дела, проходили в партнёрстве с людьми более низкого сословия.
Герцог де Сюлли испытующе посмотрел на Антонио, и в уголках его глаз заплелась сеть морщин, обозначив нечто, отдаленно напоминающее уважение, смешанное с иронией.
«Лигурийцы… — произнес он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — О, да. Они ссужали деньги еще моему покойному королю. У них нюх на выгоду, как у гончих на зайца. И длинные, очень длинные руки». Его взгляд скользнул по безупречному камзолу Антонио, задержался на изумрудной рукояти даги — подарке Ришелье. — «Быть мечом Короны — почетно. Но иметь собственный золотой щит — мудро. В мои годы понимаешь: короли приходят и уходят, а проценты… они вечны, как эти камни».
Он отхлебнул вина из бокала, который ему подал слуга.
«Мэтр Бертрам… — герцог нахмурился, вспоминая. — Его баржи уже ходят и по Луаре. Мои управители жалуются на падение цен на местное вино. Говорят, теперь выгоднее везти анжуйское в Париж, чем продавать здесь. Ваш „помощник“ оказался весьма эффективным». В его голосе не было упрека, лишь холодная констатация факта. Он видел в Антонио не просто дворянина, играющего в коммерцию, а нового типажа — хищного гибрида аристократа и капиталиста, рожденного меняющейся эпохой.
Внезапно его взгляд стал пристальным, почти пронзительным.
«Земли Монсегюра, принц… Они далеки от речных путей. Там не заработаешь на перевозках. Там зарабатывают — или теряют — иначе. Власть там измеряется не в ливрах, а в верности людей, знающих только свой клочок скал и свое стадо. И в готовности защищать этот клочок. От всех». Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. «Вам придется иметь дело не с парижскими банкирами, а с гордыми и дикими сеньорами, которые до сих пор считают Париж гнездом еретиков и вырожденцев. Ваш титул для них — просто бумага. А вот ваша шпага… и ваша воля… это будет ваш настоящий капитал в тех краях».
Он откинулся в кресле, и его лицо вновь стало непроницаемой маской почтенного хозяина.
«Но это — завтрашние заботы. А сегодня — отдых. Мой управляющий говорил, вы интересуетесь библиотекой. После ужина я распоряжусь, чтобы вам показали кое-какие манускрипты. В том числе и карты тех мест, о которых мы говорили. Старые карты. На некоторых из них отмечены тропы, которых нет в королевских атласах». В его глазах мелькнул огонек — предложение союзничества? Или просто проверка, сумеет ли этот итальянец разглядеть истинные богатства, скрытые за фасадом провинциального замка?
Сделав учтивый поклон, Антонио ответил.
— Благодарю вас сударь, за столь мудрый совет. И кажется сама судьба мне его подсказала, в самом начале нашего путешествия, когда у моего собственного порога, какой-то дерзновенный и бесшабашный шевалье напал на меня. Но моя шпага, это моё подлинное, и одно из любимых искусств. — Когда герцог говорил о книгах, в этот момент глаза Антонио загорелись, и он разделял это с Луизой-Катериной, обменявшись с ней многозначительными взглядами.
— Не могу отказать себе в удовольствии, согласиться на столь щедрое предложение. Но должен спросить вас сразу, и открыто не станете ли вы возражать, если я пожелаю начертить себе некоторые копии упоминаемых карт?
Герцог де Сюлли издал короткий, хриплый звук, нечто среднее между кашлем и смехом. Он отставил свой бокал, и его пальцы снова обхватили навершие посоха, будто ища в нем опору — не физическую, а моральную.
«Копии?» — его губы искривились в подобие улыбки. — «Молодой человек, вы либо невероятно наивны, либо так же опасны, как о вас шепчутся в салонах. Карты, о которых я говорю, не выставляют на всеобщее обозрение. Они — кровь и память этих земель. Их доверяют не пергаменту, а… определенному взаимопониманию».
Он тяжело поднялся, опираясь на посох, и его фигура в свете огня казалась высеченной из того же темного дуба, что и панели зала.
«Я не стану вам возражать, принц Альтери, — он произнес это медленно, взвешивая каждое слово. — При одном условии. Вы не будете их копировать. Вы их изучите. Здесь. При свете моих свечей. Ваша память — вот единственный пергамент, который я могу позволить. Если она столь же остра, как ваша шпага, то этого будет достаточно. Если нет… — он многозначительно развел рукой, — тогда, возможно, вам и не нужны те тропы, что на них обозначены».
Он сделал шаг к двери, давая понять, что аудиенция подходит к концу.
«После ужина мой библиотекарь проведет вас. Одного. — Его взгляд скользнул по Луизе-Катерине, и в нем на мгновение мелькнуло нечто, похожее на старомодную галантность. — Уверен, мадам найдет, как скоротать вечер в обществе моей супруги. Герцогиня будет рада показать ей наши скромные сады. Даже в ноябре в них есть своя прелесть».
Повернувшись, чтобы выйти, он на прощание бросил через плечо, и его голос прозвучал почти отечески, если бы не стальная твердость в основе:
«И передайте вашему гасконцу — шевалье д'Обинье — что мои лесничие уже ждут его у конюшен на рассвете. Скажите ему, что старый герцог помнит, как гонялись за дичью в гасконских предгорьях в его годы. Пусть проверит, не отучили ли парижские салоны его собак чуять зверя».
Встав на прощание, Антонто поклонился, после чего взглянул на супругу, и когда они остались одни, он проговорил ей тихо.
— Если не хочешь, можешь сослаться на недомогание с дороги, и остаться в покоях. — В его предложении, и в его глазах была лишь забота.
Луиза-Катерина мягко улыбнулась, и в ее детских голубых глазах вспыхнул неожиданно твердый огонек. Она положила свою руку, такую хрупкую в его ладони, и слегка сжала его пальцы.
«Нет, мой господин, — прошептала она, и в ее голосе звучала не робость, а решимость. — Я не устала. И я не хочу, чтобы здесь, в этих старых стенах, думали, что твоя жена — нежная тепличная роза, не способная выдержать вечер в обществе».
Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде читалось нечто большее, чем просто желание угодить. Это была жажда доказать — ему, себе, всему миру — что она его достойная партия.
«Я пойду к герцогине. Я буду слушать, улыбаться и запоминать каждое слово. Возможно, — она чуть склонила голову набок, и в уголках ее губ заплясала шаловливая искорка, — я даже узнаю что-то полезное для моего Люцифера, пока он будет изучать свои таинственные карты».
Она сделала шаг назад, чтобы последовать за приближающейся служанкой герцогини, но на прощание обернулась, и ее шепот был полон тепла и доверия:
«Иди. Узнай все их секреты. А я… я позабочусь о том, чтобы у нас здесь был союзник. Хотя бы на один вечер».
Её юность в купе с такой решимостью, жгли его сердце жаром любви, признательности и нежности, и при этом он очень гордился её готовностью, идти с ним рука к руке куда угодно. Да, ещё когда они проезжали Орлеан, из-за дуэли с д'Базаком, он вынужден был объяснить, почему тот хотел убить его за мадам д'Лаваль. Хотя совсем уж он в подробности не вдавался, но объяснил, что Люцифер его имя в тайной переписке, коя является тайной, дабы не вызывать скандалов. Открывая это жене, он лишь беспокоился, о том не оттолкнёт ли её знание, о его прошлых связях, но пока всё выглядело так, что их любовь только крепла. Словно вызов обычаю браков без любви в их сословии, в эту эпоху.
Вечер разделил их пути, как того и желал старый герцог. Луиза-Катерина, прямая и изящная в своем сапфировом бархате, последовала за служанкой в покои герцогини. Воздух в женской половине был иным — гуще, слаще, пропитан ароматом сушеной лаванды и воска для мебели. Герцогиня, женщина почтенного возраста с лицом, испещренным морщинами-картами прожитых лет, встретила ее без особой теплоты, но с холодным, оценивающим любопытством.
«Мой муж говорит, вы из Рима, дитя, — начала она, пока они сидели у камина поменьше, в окружении вышитых подушек и клетки с щебечущей канарейкой. — Эти Альтери… ваша семья связана с Боргезе? Или, быть может, с Барберини?» Ее вопросы были отточены, как кинжалы. Каждое слово, каждый взгляд были частью тихой битвы, где проверялись происхождение, связи и прочность нервов.
Антонио же, тем временем, был проведен в святая святых замка — библиотеку. Это была не парижская коллекция для показухи, а рабочее помещение ученого и правителя. Стеллажи из черного дерева уходили под самый потолок, и воздух здесь пах не воском, а пылью, старой кожей переплетов и слабым, горьковатым ароматом сохнущих чернил. Старый, подслеповатый библиотекарь с дрожащими руками извлек из железного ларя несколько свитков и тяжелый фолиант.
«Карты, о которых говорил его светлость, — проскрипел он, разворачивая пергамент на столе, за которым, должно быть, работал сам герцог де Сюлли. — Это не королевские геодезисты чертили. Это… записи. Отцов исповедников, странствующих купцов, моих предшественников, объезжавших владения».
Карты были поразительны. Извилистые линии дорог обрывались, упираясь в надписи «Земли барона де Фуа, проход оспаривается» или «Тропа используется контрабандистами из Арагона, связь с местным аббатством». Вокруг Монсегюра было не пустое пространство, а густая сеть мелких владений, родовых замков и деревень, чьи симпатии и вражды были обозначены крошечными, почти невидимыми значками — перекрещенными шпагами или рукопожатиями. Это была карта не земли, а людских сердец и старых обид.
Изучая их, Антонио почувствовал знакомый холодок в крови — тот самый, что предшествовал разработке сложной стратегии. Его палец лег на крошечный рисунок развалин рядом с Монсегюром. Рядом было выведено пером: «*Oratoire des Parfaits*» — Молельня Совершенных. Катарское наследие было не просто слухами; оно было вписано в сам ландшафт, с которым ему предстояло иметь дело.
***
Тем временем, в саду, куда герцогиня вышла под звезды, Луиза-Катерина, дрожа от холода, но не сгибаясь, отвечала на ее вопросы. И когда та, с притворной небрежностью, спросила: «А эта маркиза д’Лаваль… Говорят, она была весьма близка с вашим супругом в Париже? Неужели светские сплетни так ошибаются?», Луиза-Катерина подняла подбородок. Ее голос, тихий, но четкий, прозвучал в морозном воздухе:
«Мадам, мой муж — человек большой души и многих талантов. У него, как и у любого человека его положения, есть прошлое. Но его настоящее и будущее — это я. И я доверяю ему безраздельно. Что же до мадам д’Лаваль… — она сделала крошечную паузу, в которой был и вызов, и достоинство, — она была любезна к нам обоим. И я считаю ее другом нашего дома».
Герцогиня, привыкшая к слезам, оправданиям или высокомерному молчанию, была на мгновение ошеломлена. Эта хрупкая девочка из Рима оказалась сделана из более твердого материала, чем можно было предположить. И в ее ответе не было ни капли лжи — лишь железная воля и безоговорочная верность, которые были куда опаснее любой придворной уловки.
Пока не зная, с каким героическим достоинством держалась его супруга, Антонио использовал весь свой ум, чтобы максимально запомнить всё, что он видел. Это было тысячекратно значимее большинства мемуаров, которые любят писать провинциальные аристократы. Это была самая жизнь! Он жадно впитывал информацию, формируя в голове общее представление, основываясь на ассоциативной памяти, представляя в своём воображении: контрабандистов, землевладельцев и так далее. Это было подлинное сокровище.
Библиотекарь, наблюдавший за ним из своего угла, видел, как взгляд принца Альтери теряет рассеянность светского человека и обретает остроту хищной птицы, высматривающей добычу с высоты. Он не просто смотрел на карты — он *впивался* в них, его пальцы бессознательно повторяли изгибы рек и горных хребтов на столе, будто вырезая их в памяти.
«Интересующая вас область, Ваше Сиятельство, — старик указал дрожащим пальцем на район Монсегюра, — здесь всегда был… сложный пасьянс. Барон де Фуа считает эти долины своими по праву завоевания 150 лет назад. Местные же жители платят десятину аббатству Сен-Бертран, но шевалье де Тревиль, чьи земли здесь же, оспаривает это право, ссылаясь на королевскую хартию своего прадеда». Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. «Владеть землей — значит знать, кому платят налоги твои новые арендаторы, и чью защиту они ждут в случае беды. Иногда одна старая распря стоит целого полка».
В этот момент дверь в библиотеку бесшумно приоткрылась, и в щели показалось лицо Пьера. Он не вошел, лишь встретился взглядом с Антонио и едва заметно кивнул: все спокойно, принцесса в безопасности, его люди контролируют коридоры. Это молчаливое сообщение было красноречивее любых слов. Оно позволяло Антонио всецело погрузиться в изучение этой бесценной информации.
А в саду разговор принимал неожиданный оборот. Герцогиня, впечатленная — или раздраженная — стойкостью Луизы-Катерины, решила сменить тактику.
«Друг дома… — протянула она, притворно задумавшись. — Какое трогательное слово. В наше время, моя дорогая, у женщин нашего круга редко бывают *друзья*. Чаще — союзницы или соперницы. Но раз вы так уверены в своем положении… — она сделала паузу, доставая из складок платья маленький, тускло поблескивающий ключик, — возможно, вы сочтете полезным для вашего супруга один старый слух. Говорят, нынешний барон де Фуа, чьи земли граничат с Монсегюром, питает слабость не к деньгам и не к титулам, а к… определенного рода древностям. Ключ от одной такой коллекции, как мне известно, хранится у его сестры, аббатисы в том самом аббатстве Сен-Бертран. Она женщина набожная, но… не лишенная семейственных чувств».
Она протянула ключик Луизе-Катерине. Это был не подарок, а испытание. Понимает ли эта юная римлянка, что ей только что вручили не железную безделушку, а первое оружие в большой игре за власть в Лангедоке?
Ему даже не надо было кивать, я сторону Пьера, тот понял одобрение по взгляду, вместо этого, Антонио спросил у библиотекаря.
— Друг мой, а этот шевалье Тревиль, не приходится ли родственником графу д'Тревилю, капитан-лейтенанту Королевских Мушкетёров? Я слышал он сам с юга.
Библиотекарь медленно повернул голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка уважения к столь точному вопросу.
«Так и есть, Ваше Сиятельство, — проскрипел он, кивая. — Младший брат, если быть точным. Капитан-лейтенант, будучи человеком дела и чести, предпочел служить Короне в Париже. А шевалье Жан-Арман де Тревиль остался управлять родовым гнездом. И, должен сказать, — старик понизил голос до конфиденциального шепота, — он управляет им с той же гасконской горячностью, что и его брат, но без сдерживающей длани королевской дисциплины.»
Он провел пальцем по карте, к небольшому участку, соседствующему с землями Монсегюра.
«Он человек вспыльчивый, гордый и считает свои права данными Богом. Но… — библиотекарь сделал многозначительную паузу, — он боготворит своего старшего брата. Письмо от капитана-лейтенанта для него весомее, чем указ из Парижа. Это ключ, Ваше Сиятельство. Многие пытались подкупить его золотом или угрозами, но никто не думал обратиться к его сердцу.»
В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял слуга герцога.
«Ваше Сиятельство, герцог просил передать, что если вы закончили свои изыскания, то в ваши покои доставлен небольшой ужин. И… — слуга немного замялся, — герцогиня попросила также передать, что ваша супруга, принцесса Луиза-Катерина, произвела на нее самое отрадное впечатление своей стойкостью и умом.»
Слова прозвучали как официальная формула, но за ними стоял целый мир смыслов. Герцог, предлагая ужин в покоях, давал ему время осмыслить полученные знания. А сообщение от герцогини было ничем иным как знаком высшего одобрения — и тонким намеком на то, что его юная жена только что выиграла свою первую, маленькую, но важную битву в салоне де Сюлли.
Гордость за жену, в этот миг в его душе на время отстранила остальные мысли, и Антонио просиял. Но она же и вдохновила его собственный ум, он обретя понимание того, что узнал здесь, взглянул на старого библиотекаря, и кивнул ему со словами.
— Я очень вам признателен. Что ж можно будет передать герцогу де Сюлли, что его великое наследие, произвело на меня огромное впечатление. И я надеюсь, Его Светлости есть кому его передать, такое должно жить! Вот моё слово. — После, он направился в покои, ужинать.
Старый библиотекарь замер на мгновение, и его иссохшееся лицо озарилось редкой, почти ушедшей улыбкой. Он видел много знатных госдей, листавших эти фолианты из любопытства или тщеславия. Но этот молодой итальянец увидел в них не реликвии, а *оружие*. И его последние слова были не просто комплиментом — они были признанием ценности дела всей жизни старого человека.
«Да хранит вас Бог, Ваше Сиятельство, — тихо, но с неподдельной теплотой произнес он, провожая Антонио почтительным, но не раболепным поклоном. — И да помогут вам эти знания построить нечто столь же прочное».
***
Покои, отведенные принцу Альтери, были обставлены с той же суровой элегантностью, что и весь замок. На столе у камина дымилось жаркое из дичи, стоял кувшин вина и лежала булка свежего хлеба. Но главным сокровищем здесь была тишина и возможность остаться наедине со своими мыслями.
Едва он переступил порог, как из тени в углу отделилась фигура Пьера.
«Всё спокойно, патрон, — доложил он без лишних слов. — Принцесса вернулась в свои покои. Герцогиня, кажется, осталась довольна. Ее служанка шепталась, что «маленькая римлянка оказалась с характером». — В голосе Пьера прозвучала тень одобрения. — Отряд на месте, д'Обинье расставил двойные посты на ночь. Завтра на рассвете — охота».
Антонио кивнул, с наслаждением ощущая тяжесть полученных знаний в сознании. Контрабандисты из Арагона, гордый гасконец Тревиль, алчный барон де Фуа с его страстью к древностям… Это была не просто карта, это была шахматная доска, и он только что получил возможность увидеть расставленные на ней фигуры.
Он подошел к столу, но прежде чем прикоснуться к еде, его взгляд упал на небольшой сверток, лежащий рядом с тарелкой. Рядом не было записки, лишь кусочек воска с оттиском герба Сюлли. Развернув его, Антонио увидел миниатюрный, искусно выполненный компас, старинной работы. Это не было частью гостеприимства. Это был знак. Молчаливое благословение старого волка молодому на его пути в дикие земли. И напоминание: даже с самой лучшей картой, чтобы не заблудиться, нужно всегда знать, где твой Север.
Внешняя холодность, и огромная гостеприимность и щедрость людей приютивших путников, чрезвычайно тронула Антонио. В кое то веки, он увидел людей поистине знатного рода, который отнёсся к нему без брезгливости. Да и ужин был плотный, выше всяких похвал, хотя и на вино маркиз д'Монсегюр сильно не налегал, чтобы утром иметь ясную голову. Так и случилось, и по пробуждении, он оделся уже в более комфортную одежду, чёрные широкие кюлоты, чёрный дуплет с золотой вышивкой, поверх рубашки, и свои походные коричневые ботфорты, с которыми ходил под Амьен.
Утро в замке Сюлли началось с гула голосов и ржания лошадей со двора. Воздух был холодным и свежим, пахнущим дымом, влажным камнем и обещанием охоты.
Выходя из своих покоев, Антонио застал оживленную сцену. Шевалье д'Обинье, уже в седле, с азартом, не приличествующим столь раннему часу, обсуждал что-то с рослым лесничим герцога. Гасконец жестикулировал, явно расхваливая достоинства своих собак. Увидев Антонио, он тут же осадил коня и отдал честь, но в его глазах все еще плясали огоньки предвкушения.
«Ваше Сиятельство! Герцог не солгал — его псарня великолепна! Эти собаки чуют зверя за версту! Сегодня мы покажем им, как охотятся гасконцы!» — его энтузиазм был столь заразителен, что даже суровые лица слуг герцога расплывались в улыбках.
Неподалеку, у входа в покои Луизы-Катерины, Антонио увидел свою супругу. Она была уже одета для дороги в теплое платье цвета охры, а ее служанка застегивала последние застежки на дорожной муфте. Увидев мужа, Луиза-Катерина улыбнулась, и на ее щеках играл румянец — то ли от утреннего холода, то ли от вчерашнего успеха.
«Мой господин, — обратилась она к нему, и в ее голосе звучала новая, обретенная уверенность, — герцогиня была столь добра, что прислала мне на дорогу корзину с местными сластями и книгу молитв. Кажется, мы обрели здесь друзей». В ее глазах светилась тихая гордость за себя и за него.
В этот момент к Антонио приблизился Пьер. На нем был темный, неброский плащ, скрывавший оружие, а лицо было бесстрастным, как всегда.
«Патрон, — тихо сказал он, отведя Антонио на шаг в сторону. — Джунта прислал гонца. Дела в Париже идут как обычно. Но он передал, что некий бретонский моряк интересовался вашим отъездом в порту Нанта. Слишком уж настойчиво. Я оставил двоих человек присмотреть за ним». Пьер говорил ровно, без тени тревоги, просто констатируя факт. Тень «Серого Призрака» или простое любопытство конкурентов — это еще предстояло выяснить.
Обстановка утра была полна контрастов: азартная суета охоты, тихая уверенность жены, деловой отчет из теневого мира. И над всем этим — прощальный кивок старого герцога, наблюдающего за сбором со своего балкона, и маленький компас, лежащий теперь в кармане дуплета Антонио. Путь на юг продолжался.