Альтернативная Земля XVII век вселенная Скеволла

[Sven]

Дорога на Монсегюр

Дорога уходила дальше и дальше, и вот уже миновали они город Тур, и приближалась их новая значимая остановка, на сей раз в замке представителя древней родовой аристократии, коим был Замок де Туар (Château de Thouars). В виду этих причин, Антонио приказал Жану отправить курьеров, с просьбой в гостеприимстве к хозяину замка, и пожалуй самого знатного господина Пуату. Анри-Шарль де Ла Тремуй (Henri-Charles de La Trémoïlle), герцог де Туар, принц де Тальмон был известен широко и в Париже, и Антонио будучи человеком широких взглядов на религию, слышал о нём, как и о его сыне что ныне был на военной королевской службе.
Курьеры в тёмно-зелёных колетах помчались вперёд, опережая неспешный ход кортежа. Замок де Туар, возвышавшийся на скалистом утёсе над рекой Туэ, был не просто очередной остановкой — это была цитадель одной из древнейших и могущественных фамилий Франции, чья родословная уходила корнями в крестовые походы. Герцог де Ла Тремуйль, принц де Тальмон, был фигурой иного масштаба и плана, нежели герцог де Сюлли. Если последний был «железным министром» старой закалки, то Ла Тремуйль олицетворял собой родовую аристократию, чья власть и влияние были вписаны в саму плоть французской истории.
Ответ пришёл быстро и был составлен в безупречно вежливых, но сдержанных выражениях. Герцог де Туар будет рад оказать гостеприимство их светлостям принцу и принцессе Альтери на одну ночь. В послании тонко упоминалось, что его сын, Луи, ныне служит в армии под командованием маршала де ла Мелере, что было намёком на осведомлённость герцога о военных связях Антонио.
Когда кортеж, наконец, поднялся по крутой дороге к замку, их встретила картина, демонстрирующая не столько военную мощь, сколько многовековое родовое богатство. Ливрейные слуги в синих с серебром камзолах — цветах Ла Тремуйлей — выстроились в безупречные шеренги. Ворота были распахнуты, но сам герцог не вышел для встречи — честь, которую он оказывал лишь коронованным особам.
Их проводили в главный зал, где под огромными фамильными портретами их ждал сам Анри-Шарль де Ла Тремуйль. Он был стар, но держался с холодным, неизмеримым достоинством, в котором читалась память о королях, которым служили его предки. Его приветствие было безупречно вежливым, но в его глазах таилась оценивающая отстранённость.
«Принц Альтери, — произнёс он, его голос был тихим, но отчётливым, наполняя пространство зала. — Ваш визит — неожиданная, но приятная перемена в нашей провинциальной рутине. Мой сын пишет, что ваша репутация «Меча Короля» не является преувеличением». Он не стал упоминать ни Ришелье, ни королевских фаворитов, как будто их не существовало вовсе. Его взгляд скользнул по Луизе-Катерине, и он совершил безупречный, почти церемониальный поклон. «Мадам, ваш отец, монсеньор Альтери, хорошо известен в Риме своей учёностью. Рад приветствовать вас в Туаре».
Атмосфера здесь была иной, чем в Сюлли — не тёплой и по-солдатски прямой, а холодной, церемонной и полной невысказанных намёков. Каждое слово герцога де Ла Тремуйля было взвешено, каждое движение — ритуал. Он смотрел на Антонио не как на интересного выскочку, а как на временного попутчика, чьё место в сложной иерархии мира ещё предстояло определить. Это был не враг, но и не друг — это была сама История, воплощённая в одном человеке, и она оценивала нового игрока на своей территории.
Когда чета вошла в зал, и настало время приветствия, Антонио позволяя и супруге сделать свой поклон, сам произвёл изящный придворный поклон, признавая большую значимость, древность рода принца, коий приютил их. Он прекрасно понимал своё место в иерархии, и хоть и не имел какого-то подобострастия, всё же с почтением к титулу хозяина склонил голову, после чего сказал.
— Ваше Высочество, мы чрезвычайно признательны вам, в вашем гостеприимном жесте и согласии принять нас. Спешу уверить вас, что наше пребывание не станет обременительным, для вашего покоя. — Он выбрал обращение (Ваше Высочество) наиболее почётное, хотя и оспариваемое такими принцами как Конде например. Эта вечная война за обращения и элементы почёта между принцами, теперь была не чужда и Антонио волей судьбы, получившего принца по праву жены, и чьи дети в перспективе "обречены" получить этот титул, вступая в ту же схватку при французском дворе.
Герцог де Ла Тремуйль принял поклон Антонио с тем же бесстрастным, ледяным достоинством, с каким встречал их появление. Однако в его пронзительных глазах, на мгновение, мелькнула тень удовлетворения. Обращение «Ваше Высочество» было тонким, но точным ударом по струне его родовой гордости. Оно признавало его исключительный статус prince étranger, его кровное право на церемониальные почести, которые так яростно оспаривали принцы крови вроде Конде.

«Вы чрезмерно любезны, принц Альтери, — ответил он, и в его голосе, казалось, оттаяла одна-единственная нота. — В этих стенах мы ценим не только титулы, но и понимание ими должного. Прошу, чувствуйте себя как дома, насколько это позволяет суровая простота наших старых камней».
Его взгляд скользнул по безупречному поклону Луизы-Катерины, и в нём промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Её римское происхождение и титул принцессы из папской семьи, несомненно, добавляли ей веса в его глазах.
Затем его внимание вернулось к Антонио, и в нём вновь загорелся холодный, аналитический огонь.
«Мой сын в своих письмах упоминает о вашем «Легионе». Говорит, это одно из немногих новых формирований, где дисциплина не является пустым звуком. Для человека, не рождённого под сенью лилий, это… впечатляющее достижение».
В его словах не было ни лести, ни открытой похвалы. Это была констатация факта, выданная с позиции человека, чьи предки веками вершили историю. Он как бы говорил: «Я вижу вашу силу. Теперь докажите, что вы не просто очередной временщик». Атмосфера в зале висела на волоске между церемонной вежливостью и безмолвным испытанием, где каждое слово и жест Антонио взвешивались на незримых весах древнего рода.
Признательно кивнув, как бы принимая это признание, Антонио ответил.
— Дисциплина в расширенной роте, вверенной мне короной, является несомненно результатом моих действий, однако я сторонник не жёстких мер. Я предпочитаю завоевать сердца моих подданных примером и отвагой, дабы они проникались подлинным духом великой старины, духом подлинного вассального служения. Я полагаю, что когда каждый камень вложенный на положенное место, начинает сиять подобно драгоценности, отражающей те ценности, которые и сформировали всю иерархию издревле. Вместе с тем, моя собственная история несколько выбивалась бы из этой модели, если бы не культурные особенности нашего народа — он кивнул супруге, как бы подтверждая их общность в национальном вопросе — и ярчайшими примерами из соплеменников являются Цезарь, Сфорца или Медичи. Быть может именно поэтому в некоторой степени справедливо, то отношение с которым мы порой сталкиваемся со стороны благородных французских домов. — Лёгкая улыбка его, была одновременно и признанием и объяснением своего необычного положения.
Ответ Антонио был не просто речью; это был тонко рассчитанный дипломатический ход. Он одновременно признавал иерархию, в которую встраивался, и мягко отстаивал своё уникальное место в ней, апеллируя к более глубокой, почти мифической исторической легитимности.
Герцог де Ла Тремуйль слушал, не двигаясь, его лицо оставалось маской. Но когда Антонио упомянул «дух подлинного вассального служения», пальцы герцога, лежавшие на ручке его кресла, слегка сжались. Это была та самая струна, на которой вибрировала душа старой аристократии, чувствовавшей себя оттесненной карьеристами вроде Ришелье.
И вот, когда Антонио произнес имена Цезаря, Сфорца и Медичи, произошла едва заметная перемена. Ледяная замкнутость в глазах герцога дрогнула, уступив место острому, живому интересу. Он не просто слышал пустые слова; он услышал язык власти, который понимал интуитивно — язык династий, город-государств и «virtù».
«Сфорца… — наконец проговорил герцог, и его голос потерял часть своей церемонной холодности, обретя размышляющую глубину. — Франческо Сфорца, кондотьер, ставший герцогом Миланским. Он взял то, что не было дано ему по праву рождения, силой воли, стратегией и умением завоевать… сердца, как вы верно заметили».
Его взгляд, тяжелый и проницательный, уставился на Антонио.
«Вы говорите на языке, который в этих стенах понимают, принц Альтери. Ибо истинная знать измеряется не только древностью крови, но и силой, чтобы эту кровь продолжить и приумножить. Медичи начали как банкиры, а закончили как великие герцоги и королевы Франции».
Он медленно поднялся с кресла, и его фигура в этот момент казалась воплощением самой истории.
«Наше гостеприимство — не обуза. Это… признание. Возможно, мы увидим продолжение вашего пути к ужину. Моя библиотека содержит кое-какие манускрипты, касающиеся военных кампаний в Италии, которые, я полагаю, могут представлять для вас профессиональный интерес. Герцог Урбинский был моим корреспондентом».
Это было больше, чем просто приглашение. Это был знак. Герцог де Ла Тремуйль, хранитель одной из древнейших кровей Франции, только что признал в Антонио ди Скеволла не просто иностранного авантюриста с королевской милостью, а человека своей породы — породы строителей династий. И предложил ему доступ к одному из своих сокровищ — не золоту, а знанию. Путь на юг открывал перед Антонио не только новые земли, но и новые, неожиданные союзы в самой сердцевине старой французской аристократии.
Встав из-за стола вместе с хозяином данного замка, как того требовал этикет, Антонио склонил голову, в признательном жесте. Его откровенные слова о признании, были для принца Альтери подлинной наградой, и он ответил на предложение посетить его библиотеку.
— Сочту за честь, Ваше Высочество прикоснуться к вашей сокровищнице знаний.
Вечер в замке Туар приобрёл иное, более глубокое измерение. Церемониальный ужин прошёл в безупречной, но теперь менее отстранённой атмосфере. Герцог де Ла Тремуйль, обычно скупой на слова, обменялся с Антонио несколькими репликами о стратегии Чёрного Принца во время Столетней войны, обнаружив глубину познаний, которые оценил бы любой военный историк.
Когда гости разошлись, а Луизу-Катерину проводили в её покои, слуга в ливрее герцога молча проводил Антонио в библиотеку. Это было помещение, отличное от рабочего кабинета де Сюлли. Здесь царил полумрак, а воздух был густым от запаха старого пергамента и сандала. За стёклами витрин покоились манускрипты, чей возраст исчислялся веками.
Герцог уже ждал его у стола, на котором лежал раскрытый фолиант с картами Северной Италии.
«Герцог Урбинский был большим знатоком фортификации, — без предисловий начал Ла Тремуйль, его палец лег на схему укреплений. — Он считал, что сила стены определяется не её толщиной, а слабостью того, кто её штурмует. Вы, я полагаю, знакомы с этим принципом не понаслышке».
Он изучающе посмотрел на Антонио.
«Ваш путь лежит в Монсегюр. Земли, где право сильного часто важнее королевского указа. Знание о том, как находить слабости в стенах — и в людях — будет для вас ценнее целого полка». Он слегка пододвинул книгу к Антонио. «Урбино и Флоренция далеко. Но принципы… принципы универсальны».
Это был не просто урок военного искусства. Это была передача эстафеты — от одного правителя, чья власть уходила корнями в глубь веков, к другому, кто строил свою империю здесь и сейчас. И в молчаливой тишине библиотеки Туара, между двумя принцами — одним по крови, другим по духу и браку — было заключено негласное соглашение. Ла Тремуйль видел в Антонио не угрозу, а силу, которую можно понять и, возможно, в будущем — направить.
И дар поучений, и дар возможности ознакомиться с уникальными знаниями, изложенными в материалах, коими обладал принц Ла Тремуйль, был воспринят не только с признанием, но и лёгким чувством благоговения перед тем самым признанием, о котором было сказано в самом начале их знакомства. Таким образом, он как бы негласно принимал это благорасположение принца, и тех кто стоял за ним, кто смотрел на него из его вассалов. Маркиз д'Монсегюр всё больше вплетал себя корнями в земли его новой родины.
— Поистине, Ваше Высочество. Принципы во много универсальны, хоть иногда и подвергаются испытаниям. Но если нечто уходит на время в тень, это ещё не значит полного уничтожения. Тоже касается и подлинного благородства. Так в моей семье, ходит миф о нашем происхождении семьи ди Скеволла, от самого Муция Сцеволлы. — В тиши кабинета, он вспоминал о древнем Риме, ранней республиканской эпохи. — Конечно быть может, это не целиком истинно, но некоторая нить преемственности полагаю помогла мне, явить сей дух под Амьеном.
Упоминание Муция Сцеволы — легендарного героя, чья несгибаемая воля и готовность к самопожертвованию во имя Республики стали символом древнеримской доблести, — произвело на герцога де Ла Тремуйля самый глубокий эффект за весь вечер. Его брови чуть приподнялись, а в глазах, обычно холодных, вспыхнул огонь неподдельного интеллектуального интереса. Это была не пустая родословная басня, а апелляция к архетипу, к тому самому «духу подлинного вассального служения», о котором они говорили ранее, но возведенному в абсолют.
«Муций Сцевола… — герцог произнес это имя с медлительной почтительностью, словно пробуя на вкус величественную горечь древней славы. — Тот, кто сжег свою руку на огне, дабы доказать врагу непреклонность римского духа. — Он внимательно посмотрел на Антонио, и в его взгляде впервые появилось нечто, похожее на уважение не к титулу, а к самой сути человека, стоящего перед ним. — Вы выбираете для своих мифов могущественных предков, принц Альтери. Такой миф — не просто украшение генеалогического древа. Это обет. Это бремя, которое ложится на плечи потомков».
Он откинулся в кресле, и тень от высокого канделябра падала на его лицо, делая его похожим на одного из тех суровых римских патрициев с фамильных портретов.
«Дух, явленный под Амьеном… — он кивнул, как бы соглашаясь с невысказанной мыслью. — Теперь я понимаю, почему король доверил вам свой „Меч“. Он разглядел в вас не просто солдата, но носителя той самой *virtus* — доблести, что не зависит от времени и места. Латинская кровь, пусть и разбавленная веками, иногда пробуждается с неожиданной силой».
Герцог замолкал, и в тишине библиотеки его следующие слова прозвучали с весомости пророчества:
«Франция, принц Альтери, — это не только лилии Капетингов. Это также и тень Рима, что лежит на наших землях. Наши законы, наше понимание долга и власти — все это несет в себе отзвук *Imperium Romanum*. Вы принесли этот дух с собой, и, возможно, именно поэтому вы находите… отклик там, где его не ожидаете. Помните об этом, когда будете строить свою бастилию в землях Монсегюра. Вы строите не просто замок. Вы возрождаете принцип».
С этими словами он вручил Антонио не просто доступ к знаниям, но и своего рода мандат. Герцог де Ла Тремуйль, хранитель древнейшей галльско-франкской крови, признал в итальянце наследника иного, но равно великого наследия. И этим союзом двух древностей он открывал Антонио ди Скеволла путь к сердцу старой аристократии, для которой Рим всегда был не завоевателем, а учителем.
Этот вечер оказался чрезвычайно значим, и когда уже ближе к ночи Антонио прибыл в покои уготовленные ему, он лежал в постели размышляя о словах принца Ла Тремуйль, в его воображении всплывали древние мифы. То как могла жить их семья, род Сцеволла, как переживал он патрицианские потрясения в борьбе с плебеями, как уходил в тень уклоняясь от ужасов гражданских войн цезарей, как наконец сохранил благочестие своё, пред лицом завоевания нормандцев, арабов и испанцев в Кампании. С образом древнеримского героя, он уснул. А на утро, слуги уже готовились к отбытию.
Утро в замке Туар было овеяно тем особым, почтительным молчанием, которое следует за знаковыми событиями. Слуги герцога упаковывали вещи с церемониальной неторопливостью, а шевалье д'Обинье и Пьер, обменявшись краткими взглядами, координировали действия отряда с удвоенной бдительностью. Визит в логово одной из древнейших семей Франции накладывал на всех свою печать.
Перед отъездом, когда кареты уже были готовы тронуться в путь, к Антонио приблизился главный управляющий герцога. В его руках был не сверток, а изящный кожаный футляр.
«От его высочества герцога де Ла Тремуйля, — произнес управляющий с глубоким поклоном. — Он просил передать вам это, как знак… взаимного понимания».
Внутри, на бархатной подкладке, лежала не карта и не компас, а стальное перо для письма, искусно выполненное в виде миниатюрного лезвия римского гладиуса. Ручка была обтянута темной кожей, а навершие украшал крошечный, но безупречно выгравированный герб — орел с опущенными крыльями, идентичный тому, что красовался на перстне Антонио и его собственном гербе. Ла Тремуйль не просто подарил ему вещь. Он подарил ему символ, идеально отражающий его суть: меч, превращенный в орудие мысли, и древнеримское наследие, признанное и подтвержденное.
Это был не прощальный жест, а печать, скрепившая негласный договор. Покидая Туар, Антонио увозил с собой нечто большее, чем память о гостеприимстве. Он увозил признание своего «мифа» и молчаливое благословение одной из опор королевства на его путь к становлению новой, собственной династии в тени Пиренеев. Дорога на юг теперь вела не просто в поместье, а в его личную историю, которая начала обрастать союзниками в самых неожиданных местах.
А дорога шла дальше, шли дни и вот они миновали Пуатье, и по дороге в Ангулем и приближались к замку Герцога де Роган, принца де Леон (Henri II de Rohan), к сожалению уже почившего в этом году в апреле, однако его супруга Marguerite de Béthune, и дочь Marguerite de Rohan, при юном восьмилетнем сыне Tancrède de Rohan, поддерживали имение в Пуату и Анжу, в порядке. Уже умудрённый опытом, ещё на подходе Антонио приказал Жану отправить в качестве герольдов его курьеров, но внутренне он был готов к отказу, зная о недавней трагедии постигшей семью.
Решение отправить курьеров к вдовствующей герцогине де Роган было верным, но, как и предполагал Антонио, ситуация была предельно деликатной. Смерть герцога Анри де Рогана, великого полководца-гугенота и лидера протестантской партии, всего несколько месяцев назад была свежей, незаживающей раной для всей семьи и их сторонников.
Ответ пришел не от герцогини, а от управляющего замком. Он был составлен в безупречно почтительных выражениях, полных скорби. Вдовствующая герцогиня Маргарита де Бетюн, погруженная в траур и заботы о малолетнем наследнике, не может принять гостей. Однако, в знак уважения к титулу и положению гостей, а также в память о службе принца Альтери короне, им будет оказана всяческая помощь в размещении в постоялом доме в ближайшем селении, а также предоставлен провиант и фураж для лошадей.
Когда кортеж приблизился к замку, его встретила картина, полная грустного достоинства. Замок не был закрыт наглухо, но на его башнях развевались траурные флаги. У ворот их ждал не отряд стражи, а группа слуг в темных ливреях. Старший из них, с печальным, но твердым лицом, вышел вперед.
«Ваше Сиятельство, — склонил он голову. — Герцогиня просит передать вам свои глубочайшие извинения. Тень утраты лежит на нашем доме. Но она также просила передать, что память о вашей доблести под Амьеном, о которой ей рассказывал покойный герцог, жива в этих стенах. И в ее сердце».
Это было больше, чем просто вежливый отказ. Это было признание его военных заслуг, переданное через память павшего героя. Для Антонио, чья репутация «Меча Короля» была его главным капиталом, такая ссылка значила очень много.
«Мы глубоко тронуты и разделяем скорбь мадам де Роган, — ответил Антонио, и в его голосе звучала неподдельная почтительность. — Пожалуйста, передайте герцогине, что мы будем молиться о упокоении души герцога де Рогана, великого солдата Франции».
В тот вечер, разместившись в скромном, но чистом постоялом дворе, Антонио смотрел в сторону темнеющих силуэтов замка. Даже не войдя внутрь, он получил важный урок. Он видел границы гостеприимства, очерченные трауром, и ту тихую, но прочную сеть уважения, что связывала военных — будь то католик на службе короля или гугенот, сражавшийся против него. Имя Рогана было ему больше не просто строчкой в истории, а живой, хоть и истерзанной болью, реальностью, которая почтила его своим вниманием. Это был еще один шаг вплетения его судьбы в сложную, многослойную ткань французской аристократии.
Благодаря помощи герцогини, они смогли с комфортом следующим же утром продолжить путь, двигаясь дальше. Шли дни их путешествия, кортеж зашёл в Ангулем и двинулся дальше на Бордо. Здесь, в новых открывающихся землях сама погода, навевала ветер Атлантики и ощущения близости океана. Невольно навевая Антонио воспоминания о его мечте, протянуть нити своего бизнеса и влияния через океан, и если не самостоятельно то через потомков. А впереди лежал замок Замок де ла Форс (Château de La Force) в Перигоре. Человек к которому Антонио послал своего курьера вперёд был ни кто иной как Маршал де ла Форс (Jacques-Nompar de Caumont, duc de La Force).
Замок де ла Форс, в отличие от мрачного величия Туара или траурного достоинства Роганов, встретил их оживленной, почти суетливой подготовкой. Курьеры Антонио явно застали хозяина врасплох, но реакция была не отказом, а стремительной деятельностью. Маршал де ла Форс, старый вояка, прошедший Варфоломеевскую ночь и десятки кампаний, не был человеком, теряющимся от неожиданных визитов.

Когда кортеж принца Альтери показался у ворот, их уже ждал почетный караул из ветеранов в потертых, но чистых мундирах. А на ступенях главного входа, опираясь на трость, стоял сам маршал. Жак-Номпар де Комон, герцог де ла Форс, был стар, но в его осанке чувствовалась пружинистая сила бывшего кавалериста. Его лицо, обветренное и покрытое шрамами, расплылось в улыбке, в которой было больше солдатской прямоты, чем придворной вежливости.
«Черт возьми, принц Альтери! — крикнул он, едва Антонио вышел из кареты, и его хриплый голос был слышен по всему двору. — Ваши мальчики промчались тут как ураган! Говорят, вы того… «Меч Короля»! Наконец-то ко мне завезли кого-то интереснее, чем сборщиков налогов и занудных аббатов!»
Его подход был разительным контрастом после церемоний Ла Тремуйля и скорби Роганов. Он схватил Антонио за руку в солдатском рукопожатии, его глаза, яркие и пронзительные, с любопытством изучали лицо гостя.
«Ладно, ладно, все эти титулы… — он махнул рукой. — Я слышал, под Амьеном вы испанцев так потрепали, что аж старик Тюренн остался доволен. Вот это мне нравится! А это, — его взгляд переключился на Луизу-Катерину, и его манера мгновенно сменилась на галантную, хоть и несколько грубоватую, — должно быть, ваша прелестная супруга. Не бойтесь, мадам, в этих стенах мы хоть и старые волки, но кусаем только испанцев!»
Он повел их внутрь, его трость громко стучала по каменным плитам.
«Ужин будет простым, но сытным. И вино — не это парижское пойло, а настоящее, кагорское! — Он подмигнул Антонио. — А потом расскажете, как вам удалось убедить этого хитрого лисищу, Ришелье, дать вам целый легион. Я с ним сто лет знаком, он просто так полки чужеземцам не доверяет!»
Атмосфера в замке де ла Форс была такой же, как и его хозяин — прямой, бесцеремонной и дышащей настоящим, не приукрашенным жизненным опытом. Это была не проверка и не церемония, а встреча боевых товарищей, пусть и из разных поколений и лагерей. Для Антонио это был еще один тип признания — признание от старого солдата, который ценил в людях не родословную, а силу воли и умение вести за собой людей в бой.
Встречая весьма и весьма известного человека, который находил остаток своих дней, в родовом замке, Антонио улыбался. Эта обстановка и атмосфера вдохнула в него чувство воина, которое и отразилось в словах приветствия.
— Благодарю вас герцог, приём от маршала Франции, героя Мариньяно и Салуццо, огромная честь. Ужин будет подлинным наслаждением! А кардинал... пожалуй у меня получилось несколько изумить его напором, и некоторой дерзостью — он усмехнулся — возможно он решил счесть меня инструментом, который или будет отточен в Ангулеме, или убит, но я сам напросился в первый же месяц пребывания в Париже, на службу к маршалу д'Тюренну.
Старый маршал громко рассмеялся, хриплый смех которого эхом разнесся по каменным сводам прихожей.
«А! Так вот в чем секрет! — воскликнул он, с живым интересом тыча тростью в сторону Антонио. — Сам напросился под испанские ядра! Это по-нашему, по-гасконски, черт возьми! Ришелье терпеть не может, когда его планы нарушают, но больше всего он ненавидит трусов. Вы ему подсунули дерзость вместо подобострастия, и он вас зауважал! Ха!»
Он повел их в просторный, по-военному аскетичный зал, где на огромном столе уже стояли дымящиеся миски с рагу и кувшины с темно-рубиновым вином.
«Тюренн — хороший командир. Учился у меня, между нами говоря, — маршал подмигнул, усаживаясь во главе стола с откровенным удовольствием. — Значит, так: вы хотели воевать, вас послали воевать, и вы отличились. Чисто, ясно, без всяких придворных ужимок! Вот как должно быть!» Он налил вина Антонио, себе и даже Луизе-Катерине, не спрашивая разрешения — здесь, похоже, царили свои законы.
«А этот ваш Легион… — маршал прищурился, отхлебнув из бокала. — Говорят, вы их на испанском оружии тренируете, что отбили у контрабандистов. Умно. Очень умно! Зачем своё добро тратить, когда можно вражеским ворочать?» Он снова громко рассмеялся, явно наслаждаясь находчивостью гостя.
Обращение маршала было грубоватым, но в его словах и манерах сквозило неподдельное, профессиональное уважение. Он видел в Антонио не иностранного принца, а брата по оружию, и его одобрение, добытое не лестью, а реальными поступками, стоило дороже многих церемонных комплиментов в Версале. Для Антонио эта встреча стала глотком свежего воздуха — напоминанием о той простой и ясной солдатской чести, что лежала в основе его стремительного возвышения.
Кивая подтверждая всё то, что слышал о нём сей почтенный маршал Франции, Антонио ответил ему принимая бокал с вином.
— Это так, я счёл необходимым и обязательным для моих ребяток подлинный опыт не сухого, холостого щёлкания ружей, на тренировках. Опыт выстрелов для солдата, важен. Это же по сути целый направленный взрыв, в руках бойца и важно, чтобы молодой сельский паренёк не боялся этого взрыва, чтобы он стал громом и молнией в его руках. Что же, выпьем за короля и его армию! — Он поднял бокал, радостный и воодушевлённый, чувствуя как особое счастье ему придаёт тот факт, что эту простую радость он также делит не только с подобным ему военным, но и со своей возлюбленной супругой.
Бокалы встретились с оглушительным звонком, который, казалось, на мгновение прогнал тени из зала старого замка.
«За Короля! И за его армию, в которой еще остались настоящие вояки, а не одни щеголи!» — рявкнул маршал де ла Форс, осушая свой бокал одним махом. Его глаза, выцветшие от времени, но все еще острые, блестели от одобрения. — «Верно, принц! Верно! Надо, чтобы парень не просто ружье в руках держал, а чтобы он его *чувствовал*! Чтобы он знал, что после этого грома и дыма будет — либо он, либо враг. Вся эта придворная муштра только портит солдата!»
Он с удовлетворением откинулся на спинку стула, обводя взглядом стол. Его взгляд задержался на Луизе-Катерине, которая, слегка покраснев, тоже отпила из своего бокала. На ее лице не было страха или отвращения перед грубой солдатской речью; вместо этого в ее глазах читалось сосредоточенное внимание и тихая гордость за мужа.
«А вы, мадам, — сказал маршал, и его голос неожиданно смягчился, — я вижу, у вас стальной стержень внутри. Не всякая дама выдержит разговоры о порохе и взрывах за ужином. Мой покойная Катрин… тоже терпела мои солдатские байки. Дорогого стоит, когда жена — не просто украшение, а соратник». В его словах прозвучала глубокая, немолчная грусть, смешанная с уважением.
Эта простая, прямая похвала от старого маршала, человека, видевшего на своем веку все, была, возможно, одним из самых ценных комплиментов, что они получили за все путешествие. Она подтверждала, что их союз, столь необычный для своего времени, был виден и понят не только придворным интриганам, но и тем, кто судил о людях по их поступкам, а не по титулам.
Вечер в Ла Форе прошел в громких, искренних разговорах о войне, политике и жизни. И когда на следующее утро они покидали замок, маршал, провожая их, на прощание сжал руку Антонио с силой, которой позавидовал бы иной молодой человек.
«Служите верно, принц. И берегите свою маркизу. Такие жены — редкость. А если в ваших новых землях будут проблемы с какими-нибудь зазнавшимися соседями — пишите. Старый маршал еще может пару писем написать, от которых у них уши завянут!»
Это было больше, чем гостеприимство. Это было благословение старого солдата, и оно придавало Антонио уверенности на последнем отрезке пути к его новому дому — землям Монсегюра.

[Sven]

Первый день в Монсегюр и первые приказы

Они продолжали свой сложный путь, через Ланды и предгорья Перинеев, пока наконец-то не добрались до лесного массива, который являлся охотничьими угодьями маркиза д'Монсегюр. Обогнув лес, по небольшой дорожке кортеж приближался к охотничьему домику, который Антонио предстояло увидеть впервые, но где его его вассал присланный сюда, уже должен был обосноваться в статусе молодожёна, с молодой супругой рекомендации для отца которой, писал сам принц Альтери. Взяв за руку свою Луизу-Катерину, он выглянул в окошко со словами.
— Вот и наши земли, маркиза д'Монсегюр — они ехали десять дней, пока не добрались сюда.
Десять дней в пути остались позади, и вот, за поворотом, из-за вековых дубов и каштанов показался не замок и не крепость, а длинный, приземистый охотничий дом из темного, почти черного от времени и влаги камня. Он выглядел не столько роскошным, сколько прочным, укорененным в этой дикой земле, как скала. Дымок из трубы говорил о том, что дом жилой и обитаемый.
У входа, выстроившись в линию, стояли несколько человек. Впереди — шевалье Жерар де Марсийак, комендант этих земель. Рядом с ним, робко взяв его под руку, — его юная супруга, та самая, на чью семью Антонио написал рекомендательное письмо. Позади, с неподдельным интересом на лицах, стояли несколько местных лесничих и слуг — первые жители владений маркиза д'Монсегюр, вышедшие посмотреть на своего нового сеньора.
Когда карета остановилась, и Антонио, а затем и Луиза-Катерина вышли на землю, шевалье де Марсийак сделал шаг вперед. Его лицо, обветренное горным солнцем, было серьезно, а в глазах горел огонь фанатичной преданности.
«Ваше Сиятельство, — его голос, грубоватый и честный, прозвучал в наступившей тишине, нарушаемой лишь щебетом птиц и шелестом листьев. — Земли Монсегюра приветствуют своего маркиза и маркизу». Он опустился на одно колено, склонив голову. Его молодая жена, смущенно покраснев, сделала глубокий реверанс.
«Встаньте, Жерар, — сказал Антонио, и в его голосе прозвучала непритворная теплота. — Вставайте. Мы дома».
Эти простые слова, произнесенные на пороге скромного охотничьего дома в глуши Лангедока, значили для него больше, чем все церемонии в Лувре. Он не просто прибыл в свои владения. Он прибыл *домой*. В место, которое ему предстояло не только унаследовать по королевскому указу, но и завоевать, и построить. И, глядя на преданное лицо своего вассала и сжимая руку своей жены, он чувствовал, что самый важный этап его пути только начинается.
Увидев окситанцев-лесничих, Антонио кивнул им приветственно, после чего снял шляпу и сделал несколько шагов в сторону леса, дивясь его величественной красотой. Он вдыхал местный воздух глубоко, словно желал ощутить дух этой земли, но в глазах его был не поиск, а удовлетворение. Принц Альтери повернулся к своим подчинённым с улыбкой.
— Прекрасная земля, — после чего он опустился и взял горсть чёрной, грязной земли и поднял её перед собой разглядывая. — Благословение свыше, вот ди Скеволла и дель Кантарильяри, стали владельцами земли во Франции, — он подмигнул супруге — и даже благородные принцы Альтери. Земля древняя, земля почтенная — а после он не побрезговав поцеловал землю на его ладони, и вернул её обратно. Переполняемый чувствами обретения дома, он прошёл в сторону дома.
— Ну что д'Марсийак, позволь поздравить тебя, и твою молодую супругу — он осмотрел девушку — Выходит сей дом ныне станет пристанищем двух пар молодожёнов.
Жест Антонио — снятие шляпы, почтительный поклон лесу, горсть земли, поднятая к небу и поцелованная — был не театральным представлением, а глубоким, искренним ритуалом. Для окситанских лесничих, чьи семьи веками жили в этих лесах, такое поведение говорило больше тысячи слов. Это был знак уважения не к титулу, а к самой земле. В их глазах, обычно настороженных по отношению к любым пришельцам из Парижа, мелькнуло одобрение.
Когда Антонио поцеловал землю, один из старейших лесничих, мужчина с лицом, похожим на кору старого дуба, тихо прошептал своему соседу на окситанском наречии: «*Aqueste, aqueste compren.*» — «Этот… этот понимает».
Шевалье де Марсийак, наблюдая за своим сеньором, стоял выпрямившись, и его преданность, казалось, обрела новый, более глубокий смысл. Услышав поздравление, он снова склонил голову, но на этот раз с улыбкой.
«Благодарю вас, Ваше Сиятельство. Да, этот дом стал нашим первым настоящим домом. И мы будем охранять его и ваши земли как зеницу ока».
Его молодая жена, все еще смущенная, но сияющая, добавила тихим, но четким голосом:
«Мы безмерно благодарны вам, монсеньор. Ваше письмо… оно спасло честь моей семьи». В ее глазах стояли слезы благодарности.
Антонио, переполненный чувствами, взял Луизу-Катерину под руку и повел ее к порогу охотничьего дома. Это был не дворец в Париже и не могучий замок, как у Ла Тремуйля. Это было нечто иное — их собственное, частное, завоеванное ими убежище и оплот. Воздух пах дымом очага, хвоей и влажной землей. Это был запах дома. И для Антонио ди Скеволлы, принца Альтери по браку и маркиза д’Монсегюра по воле короля, это пахло новым началом.
Вечером, когда прислуга готовила ужин Антонио и его супруга сидели у очага камина, в удобных креслах уложив ноги слегка затёкшие в карете на специальные подножные пуфики. Глядя на играющее пламя, принц Альтери улыбался. В его сердце царила душевная теплота. Вокруг суетились или тоже отдыхали слуги и члены свиты.
— Пьер — позвал Антонио слугу и старого знакомого, — собери своих людей, собирайте информацию о аббатессе Сен-Бертран и о самой обители, также о бароне д'Фуа и о младшем брате нашего друга капитан-лейтенанта д'Тревиля, у них конфликт в этих землях, и я желаю знать оперативные сводки. Плюс разошли наблюдателей, я хочу знать что будут делать здесь любые проезжающие, пока я тут. Но прошу никаких конфликтов с моими селянами. Даже и близко, они мои, как и вы. Жан пусть твои курьеры объедут мои пять деревень, и призовут завтра по полудню ко мне, всех значимых представителей деревень, я буду говорить с ними. Пусть накроют стол под открытым небом. Друг мой д'Марсийак, завтра же на эту встречу пригласите людей кого мы рассмотрим в качестве бальи этой земли, и финансового интенданта. Я хочу посмотреть на них.
Наконец его взгляд задержался на супруге.
— Итак любовь моя, — он не стеснялся чувств к жене, среди своих среди которых своею стала и жена Жерара — сегодня мы познакомились с землёй, а завтра познакомимся с солью земли, с её людьми.
Приказ прозвучал тихо, но с той самой стальной ясностью, которая заставляла Пьера мгновенно преображаться. Из усталого путешественника он вновь стал теневым командором, «иль Диаболо». Его глаза сузились, в них вспыхнул знакомый огонек холодного расчета.
«Будет исполнено, патрон, — его ответ был почти неслышным шепотом. — *Squadrone Nero* уже в пути. Они растворятся в этих лесах, как тени. Ни один волос не упадет с головы ваших людей». Он отступил в полумрак зала, и через мгновение его уже не было видно — лишь легкий шелест занавески у боковой двери выдавал его уход.
Жан, услышав свое имя, выпрямился, как по команде.
«Сейчас же отправлю курьеров, Ваше Сиятельство. К полудню все старейшины будут здесь». Он повернулся и зашагал прочь, его шаги отдавались эхом по каменному полу, отдавая приказы своим людям на ходу.
Шевалье де Марсийак, сидевший с женой в стороне, кивнул с серьезным видом.
«Я подготовлю список кандидатов, монсеньор. Здесь есть пара бывших мелких дворян и грамотный сын нотариуса из Тулузы. Они жаждут служить».
Луиза-Катерина слушала, прижавшись к спинке кресла. Пламя камина играло в ее глазах, и на ее губах играла мягкая, понимающая улыбка. Она видела, как ее муж, только что бывший усталым путником, в мгновение ока снова становится правителем, стратегом, «Архитектором». И в этом не было для нее страха, лишь гордость и чувство сопричастности.
«Соль земли… — тихо повторила она его слова, глядя на него. — Это верное название. Я хочу быть рядом, когда ты будешь с ними говорить. Я хочу их видеть». Она не просила разрешения — она заявляла о своей роли, о своем месте рядом с ним не только в будуаре, но и в делах управления их новым домом.
В ту ночь охотничий дом в Монсегюре дышал не просто покоем, а сосредоточенной, деятельной энергией. Приказ «Патрона» запустил невидимые шестеренки его механизма власти. Тени *Squadrone Nero* уже скользили по лесным тропам, курьеры мчались в ночь, а в воздухе витало предчувствие завтрашнего дня — дня, когда принц Альтери начнет по-настоящему вплетать свои нити в ткань этой древней и дикой земли.
Приподняв от удивления брови Антонио ответил супруге.
— Не стоило и думать, что может быть иначе моя дорогая. Это условности чужих замков, тех радушных хозяев, которые принимали нас по пути, заставляли нас спать и бодрствовать порознь, но для меня это было тяжёлое испытание. Здесь же, мы хозяева и будем стоять плечом к плечу. Ведь это и твоя земля, моя маркиза. Твои люди. — Он улыбнулся. — Но пора спать, завтра потребуются силы, идём наконец-то выспимся, мой сон будет покойнее слыша твоё дыхание.
Он встал и подал руку Луи-Катрин.
Его слова, простые и лишённые привычной придворной напыщенности, прозвучали для Луизы-Катерины слаще любой поэзии. Лёгкий румянец залил её щёки, а в глазах вспыхнула такая безграничная нежность и преданность, что казалось, она готова была расплавиться от счастья тут же, у камина. Она мягко вложила свою руку — такую хрупкую и маленькую — в его сильную ладонь.
«Да, мой господин, — прошептала она, поднимаясь. — Наш дом… наши люди».
Этот простой обмен репликами стал финальным аккордом долгого путешествия и торжественным открытием новой главы их жизни. Слуги, потупив взгляды, старались не смотреть на столь интимную сцену, но на их лицах блуждали смущённые улыбки. Даже суровый Жерар де Марсийак с одобрением наблюдал, как его сеньор, могучий «Меч Короля», с такой нежностью ведёт свою юную жену в их общие покои.
Лестница скрипела под их шагами, и вот они, наконец, остались одни в просторной, слабо освещённой свечами спальне под самой крышей. За окном шумел ветер в кронах пиренейских сосен, и этот звук был их первой колыбельной на новой земле.
Он помог ей разобрать сложные застёжки дорожного платья, и его пальцы, привыкшие сжимать рукоять шпаги, были на удивление мягки и терпеливы. Не было ни спешки, ни страсти, пожирающей рассудок, — лишь глубокая, умиротворяющая близость, ощущение долгожданного прибытия в гавань.
Когда они, наконец, легли в широкую кровать с балдахином, пахнущую лавандой и свежим льном, Антонио притянул её к себе, и её головка удобно устроилась у него на плече. Он прислушался к её ровному, спокойному дыханию, как и обещал, и почувствовал, как тяжёлое бремя дороги, придворных игр и постоянной бдительности начало отпускать его.
«Спокойной ночи, моя маркиза, — тихо прошептал он в её волосы. — Мы дома».
Впервые за долгие недели его сон был по-настоящему глубоким и безмятежным, без кошмаров о заговорах и тенях прошлого. Он нашёл не просто землю и титул. Он обрёл точку опоры, свой уголок мира, который предстояло защищать и обустраивать. И самое главное — он делал это не в одиночку.
На следующее утро, после пробуждения Антонио ощущал себя полон сил. В этих землях, он чувствовал необходимость быть не просто хозяином, но хозяином готовым к любым поворотам, чем был обусловлен его гардероб. Это был чёрный стёганый колет, из его набора но расстегнув рукава, он позволил им свисать за спиной, на ногах его были чёрные широкие кюлоты, и коричневые военные ботфорты. Светлая шляпа из подарка короля, слегка изменяла общий образ, а лента "Меча Короля" и перевязь со шпагой и кардинальской дагой, дополняли его. Но прежде чем одеться, он снова позволил себе их интимную традицию с супругой, помогая одеваться и ей.
На следующее утро Антонио проснулся с ощущением, которого не испытывал давно: ясности и полного спокойствия. За окном, вместо стука колес по булыжнику или цокота копыт, пели незнакомые птицы, а воздух, проникавший в щели ставен, пах смолой и влажной землей. Он был дома.
Прежде чем облачиться в одежду правителя, он совершил их с Луизой-Катериной утренний ритуал. С нежной тщательностью, которая так контрастировала с его грозной репутацией, он помогал ей застегивать многочисленные застежки на платье из темно-зеленого сукна — практичном, но изящном, подходящем для предстоящего дня. Его пальцы, привыкшие к весу стали, были удивительно ловки и бережны. В этих тихих минутах, в их молчаливом взаимодействии, заключалась особая интимность, укреплявшая их союз куда надежнее любых клятв.
Затем настал его черед. Он облачился не в парчу и шелка парижского денди, а в доспех правителя пограничья. Черный стеганый колет, расстегнутый у рукавов, позволял свободу движений. Черные кюлоты и походные коричневые ботфорты, помнившие дорожную пыль и соленый ветер с Атлантики, говорили о готовности к действию. Но сверху он набросил светлую, почти белую шляпу из королевского подарка — символ его статуса и благоволения короны. И, конечно, неотъемлемые атрибуты его власти: бирюзовая лента «Меча Короля» и перевязь с отточенной шпагой и изумрудной дагой кардинала. В этом наряде он был и маркизом, и солдатом, и ставленником двух самых могущественных сил Франции.
Спустившись в главный зал, он увидел, что его приказы уже исполняются с почти военной точностью. Жан отдавал последние распоряжения курьерам, а Пьер, бесшлавный и невидимый, должно быть, уже был где-то в лесу со своими людьми. Шевалье де Марсийак докладывал о подготовке к встрече со старейшинами.
Антонио с удовлетворением кивнул. Его маленький двор в изгнании функционировал как часы. Он вышел на порог, вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух и окинул взглядом свои владения. Сегодня ему предстояло завоевывать не шпагой, а словом. И он был готов.
— Поставьте на стол, перед моим местом чернила и листы бумаги. — Сказал Антонио уже держа в руках то самое перо, которое подарил ему принц де Тальмон. После чего он разместился за столом, и дополнил. — И подайте закуски, может быть гости захотят перекусить с дороги.
Рядом с ним стоял также и стул для маркизы д'Монсегюр. Теперь осталось дождаться тех, кто прибудет на встречу.
Встав из-за стола, он осмотрел этих мужей с загаром схожим с его собственным кампанским. После чего он улыбнулся и заговорил.
— Добро пожаловать добрые люди, к моему дому. По моему же титулу, сей охотничий дом, ныне ставший мне пристанищем, именуем да будет Отель д'Монсегюр. И здесь я приветствую как ваш новый господин. Ещё недавно, ваши деревни принадлежали другим господам по соседству, но милостию своей король, отделил эти земли и передал их мне. Имя моё Антонио принц Альтери, маркиз д'Монсегюр синьор дель Кантарильяри и ди Скеволла, родом я из Кампании в Италии, сие моя законная супруга, и ваша госпожа Луиза-Катерина принцесса Альтери, маркиза д'Монсегюр. Я призвал вас не только для представления, — продолжал он уже садясь — представьтесь, именами вашими и какие деревни мои вы представляете. И расскажите мне, как живётся вам, что тревожит? — Завершая речь, он взялся за перо и мокнул его в чернильницу.
Его слова, произнесенные на чистом французском, но с мягким итальянским акцентом, повисли в настороженной тишине. Крестьяне переглядывались, явно смущенные и недоверчивые. Обращение «добрые люди» и приглашение к столу были неслыханной вежливостью со стороны сеньора.
Наконец, вперед выступил самый старший из них, с седой бородой и пронзительными, как у ястреба, глазами.
«Я — Пейре, из деревни Сен-Сюльпис, — его голос был хриплым, но твердым. Он говорил на ломаном французском, смешанном с окситанским. — А это… — он кивнул на других, — Бернар из Монклара, Жорди из Рокфекора, Ален из Ле-Ба и Филип из Ла-Бастид-де-Монсегюр».
Он сделал паузу, оценивающе глядя на Антонио.
«Живем, как жили, монсеньор. — Он пожал плечами. — Земля кормит, если год удачный. Но тревожит… — он перевел взгляд на своих товарищей, которые молча кивнули, — тревожит то, что было и при старых хозяевах, и осталось сейчас. Шевалие де Тревиль и барон де Фуа спорят за право на нашу десятину и на наши души. Один требует платить ему за «защиту», другой — аббатству Сен-Бертран. А лесные разбойники, что шныряют в предгорьях, не спрашивают, кому мы платим. Они берут свое силой».
Другой мужчина, Бернар из Монклара, с лицом, обветренным дочерна, мрачно добавил:
«И волки. Стаи стали смелее. В прошлую зиму задрали двух овец прямо за околицей».
Луиза-Катерина, сидевшая неподвижно, слушала, широко раскрыв глаза. В ее взгляде читалось не отвращение к простонародью, а искреннее сочувствие и попытка понять масштаб проблем, с которыми столкнулся ее муж. Она тихо положила свою руку на его под столом, словно желая поддержать.
Антонио тем временем, не прерывая, делал заметки своим необычным пером. Бумага быстро покрывалась четкими, энергичными штрихами: «Конфликт Тревиль/Фуа — десятины, разбойники, волки». Он не просто слушал — он составлял карту проблем, которые ему предстояло решить. Сам факт того, что он записывал их слова, казалось, произвел на старейшин большее впечатление, чем любая речь. Их сеньор не только слушал, но и *фиксировал* их жалобы. Для людей, чья жизнь часто зависела от забывчивости или безразличия власть имущих, это было ново и многообещающе.
Молчаливо сделав записи, принц Альтери нахмурился, после чего указал на Жерара, говоря им.
— Этот человек, шевалье Жерар д'Марсийак, запомните его, он мой комендант, человек порядочный и благочестивый, содействуйте ему ибо его действия, это моя воля. Жерар, приказываю тебе набрать их деревенских охотников отряд, человек в двадцать. Пусть люди также отправят ходоков в Тулузу, и купят гончих, я хочу чтобы вы сократили здесь засилие волчьих стай. Но не перестарайтесь, — он взглянул на старост — всё же волков не даром в народе зовут санитарами леса. Но пусть они боятся подходить к людским селениям. Стреляйте колите, пугайте. Пусть приучаются к новой руке даже эти звери.
Он сложил руки перед собой, задумавшись.
— Что до борьбы соседей, милостию короля ваши деревни отныне принадлежат мне, ни аббатству, ни сеньору д'Тревилю, ни барону д'Фуа, и я покончу с этой распрей, а вы будете направлять десятину и оброк, лишь сюда. В соответствии с королевским законом «Эдикт о десятинах» 1626 года. Однако, на ближайшие два года, я освобождаю от внесения оброка. Я желаю чтобы ваши деревни поправили положение, десятину отменить я не в силах, это вне моей власти, но надеюсь облегчение бремени позволит вдохнуть в деревни новую жизнь. Очень надеюсь, что вы и люд коий вы представляете, воспользуется этим с умом. В последствии посмотрим, быть может я продлю это решение, в силу того что у меня есть и другие источники дохода, а ваше благосостояние для меня более ценный ресурс. Поэтому Жерар, пусть люди выроют хранилище здесь, у сего дома, чтобы оно было под твоим контролем. В случае неудачного года, будешь выдавать оттуда провизию на семью, как это устроено в армии. — Он оглядел всех, — вопросы?
Слова маркиза повисли в воздухе, а затем вызвали настоящую бурю. Сначала — ошеломленная тишина. Пейре из Сен-Сюльписа недоверчиво хмурился, будто ожидая подвоха. Бернар из Монклара переводил взгляд с Антонио на Жерара и обратно, его обветренное лицо выражало сомнение.

Но когда Антонио объявил об отмене оброка на два года, тишину взорвал сдержанный, но искренний гул одобрения. «*Diu siá banat!*» — прошептал кто-то из лесничих на окситанском, перекрестившись. Строгие лица старейшин смягчились, в глазах появилась надежда, которой они, казалось, уже и не чали увидеть. Освобождение от оброка — это не просто милость, это шанс выжить, отстроиться, дать детям поесть досыта.

Жерар де Марсийак, услышав приказ, выпрямился так, будто получил личную аудиенцию у короля. Его грубоватое лицо застыло в маске фанатичной решимости.
«Будет исполнено, Ваше Сиятельство. Отряд будет собран к концу недели. Хранилище начнем рыть завтра же на рассвете. Выбираю место на склоне, где земля суше». Его голос был тверд и ясен. Он уже видел себя не просто комендантом, а настоящим управителем, щитом и мечом своего сеньора в этих землях.

Пейре, старейшина, сделал шаг вперед и низко, по-крестьянски, поклонился, почти касаясь лбом края стола.
«Монсеньор… — его голос дрогнул. — Такой милости мы не видели… отродясь. Спасибо. От всех наших деревень. Вопросов… вопросов нет. Слушаем и повинуемся».

Остальные старейшины закивали, бормоча слова благодарности на своем наречии. Их скепсис растаял, как утренний туман под пиренейским солнцем. Этот итальянец, этот «принц Альтери», оказался не просто очередным сеньором, выжимающим из них соки. Он говорил о их благосостоянии как о *ценном ресурсе*. Он приказывал строить хранилище на *их* случай голода. Это переворачивало их мир с ног на голову.

Луиза-Катерина, наблюдая за сценой, сжала руку Антонио под столом еще сильнее. В ее глазах светилась гордость. Она видела не только правителя, но и строителя, человека, который с первого дня закладывает фундамент долгой и прочной власти — не на страхе, а на лояльности.

Внезапно из-за деревьев, у края поляны, появилась одна из теней Пьера — молодой, бесшумный калабриец. Он не подошел, лишь встретился взглядом с Антонио и сделал едва заметный знак рукой: *«Враги близко»*. Никто из крестьян ничего не заметил, но Жерар, обученный солдат, мгновенно насторожился, его рука непроизвольно потянулась к эфесу шпаги.

Воздух, только что наполненный благодарностью и облегчением, снова наэлектризовался. Первое испытание для новой власти маркиза д'Монсегюр приближалось.
Встав, Антонио с лёгким оттенком приказа и теплоты, всё же сказал.
— Хорошо, а теперь рассаживайтесь за столом. — Он подал знак д'Обиньи, чтобы его десяток солдат держал периметр вокруг стола, крестьянских старейшин и его супруги, а сам с восемью своими телохранителями, направился к Пьеру. Он нутром начал ощущать приближающуюся опасность.
Приказ был выполнен мгновенно и безмолвно. Десять брави под командой шевалье д'Обинье плавным, отработанным движением образовали живое кольцо вокруг поляны, встали спиной к столу, лицами к лесу. Их руки лежали на эфесах шпаг, взгляды сканировали малейшее движение в листве. Воздух застыл.

Антонио, в сопровождении своих восьми личных гвардейцев, подошел к Пьеру. Тот, невидимый для посторонних, стоял в тени старого дуба.

«Патрон, — голос Пьера был тише шелеста листьев. — Отряд всадников. Двадцать человек. Герб барона де Фуа. Впереди — его младший брат, шевалье Гастон. Едут сюда, явно целясь к вашему дому. Оружие на виду. Намерения… недружелюбные».

Из леса уже доносился отдаленный, но быстро приближающийся цокот копыт и грубые возгласы. Свита Антонио сомкнулась вокруг него плотнее, образовав стальную стену. Сзади, за спиной у брави д'Обинье, слышался испуганный шепот крестьян и тихий, но твердый голос Луизы-Катерины, успокаивающей их: «Мой муж все уладит».
Кивнув, "иль Диаболо" улыбнулся, — Пьер из тех кто есть сейчас в твоём распоряжении, подготовь ка подарочек. Когда они приблизятся и будут около меня, появитесь со спины и окружите их.
После этого он протянул руку пажу, тот подал господину драгоценный королевский подарок - его трость, опершись на которую маркиз д'Монсегюр твёрдо стоял на земле чуть выставив вперёд правую ногу, встречая гостей.
Пьер исчез в лесной чаще так же бесшумно, как и появился. Его уход был ответом — безмолвным и неотвратимым. Тени *Squadrone Nero* начали свое движение, готовясь сомкнуть капкан.

Паж, мальчик лет тринадцати с серьезным лицом, почтительно вручил Антонио тяжелую, инкрустированную трость. Тот принял ее, и его поза мгновенно преобразилась. Опора на трость, выставленная вперед нога — это была не поза уставшего аристократа, а стойка фехтовальщика, ожидающего дуэли. Вся его фигура излучала леденящее спокойствие и готовность встретить угрозу.

Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выехал отряд всадников. Впереди на горячем испанском жеребце скакал молодой человек с надменным и разгоряченным лицом, украшенным пышными усами. На его груди красовался герб барона де Фуа. Он грубо осадил коня в нескольких шагах от Антонио, окидывая его и его свиту высокомерным взглядом.

«Так вот он, новый *маркиз*! — крикнул он, не слезая с седла. — Гастон де Фуа, к вашим услугам! Приехали посмотреть, какой же милостивый король подкинул нам итальянского выскочку в соседи!»

Его люди, грубые наемники, заржали. В этот самый момент, словно из-под земли, среди деревьев сзади и по бокам от них возникли беззвучные фигуры в темном. Двадцать восемь пар холодных глаз уставились на всадников. Пальцы лежали на рукоятках кинжалов и коротких клинков. Ловушка захлопнулась.

Надменная улыбка сошла с лица Гастона де Фуа. Он нервно оглядел окруживших его теней, и его взгляд снова уперся в Антонио, неподвижного, как скала, с той самой опасной, почти ласковой улыбкой «иль Диаболо».
— И ещё разок, шевалье — произнёс Антонио сдавливая в себе гнев, и концентрируя его в холодную яростную решимость, готовую растерзать этих всадников по одному приказу, превосходящими силами.
— Что вы сказали? — Он давал давал этому мсье последний шанс, холодно глядя на него.
Холодный, как сталь клинка, голос Антонио прорезал воздух, заставляя Гастона де Фуа вздрогнуть. Надменность мгновенно испарилась с его лица, сменяясь осознанием смертельной опасности. Он оказался в пасти волка, и этот волк смотрел на него без тени страха, лишь с ледяной, яростной решимостью.

«Я… я сказал…» — голос Гастона сломался, он сглотнул, нервно оглядывая бесшумные тени Пьера, сомкнувшиеся вокруг его отряда. Его всадники замерли, руки застыли в дюйме от оружия, понимая, что любой жест будет последним.

«Я представился», — выдохнул он наконец, уже без вызова, почти подобострастно. — «Гастон де Фуа. Мы… мы приехали с визитом к новому соседу».

Он медленно, демонстративно опустил руку со вздувшимися венами подальше от эфеса шпаги. Его жеребец, почувствовав напряжение, беспокойно переступил с ноги на ногу. Тишина вокруг стала оглушительной, давящей. От Антонио исходила почти физическая аура угрозы, заставляя даже его собственных гвардейцев сжимать рукояти еще крепче. Шевалье де Фуа понял свою ошибку, но было ли уже поздно — зависело от следующей фразы маркиза д’Монсегюр.
— Вы решили представиться принцу Альтери, маркизу д'Монсегюр, синьору дель Кантарильяри и ди Скеволла, герою Амьена, и Мечу Короля Его Величества Людовика XIII, кинжалу Его Высокопреосвященства кардинала графа д'Ришельё, стоящему перед вами пешим, восседая на своей кляче? Что ж это показывает отношение барона д'Фуа, вы не находите?
Ни единого лишнего движения, его телохранители в белых плащах-козакин, и его тени Пьера, были совершенно готовы, но теперь тигр играл с жертвой.
Каждое слово, произнесенное Антонио, било как хлыст. Титулы, звания, имена короля и кардинала — всё это обрушилось на Гастона де Фуа с весом свинцовой гири. Его лицо побелело. Он не просто оскорбил дворянина — он публично унизил человека, чья кровь была признана королём, чья верность скреплена службой двум столпам власти Франции.

«Я… я прошу прощения, Ваше Сиятельство!» — слова вырвались у него заплетающимся, прерывистым шепотом. Он спешно, почти падая, сполз с седла и, придерживая поводья дрожащей рукой, сделал низкий, почтительный поклон. Его всадники, видя панику своего командира, последовали его примеру, спешиваясь и опуская головы. Надменный отряд превратился в кучку нервных, притихших людей, зажатых в стальных тисках между белыми плащами гвардии и чёрными тенями Пьера.

«Мой брат… барон… он не ведал…» — бормотал Гастон, не решаясь поднять глаз. — «Мы лишь хотели… засвидетельствовать почтение…»

Он стоял, сгорбившись, под ледяным взглядом «Меча Короля», чувствуя себя не шевалье, а последним слугой, допустившим непростительную оплошность. Тигр начал свою игру, и первая кровь — кровь его гордости — уже была пролита.
— Это было преступление, и если бы вы не извинились, то законы чести принудили бы меня призвать вас к сатисфакции. Впрочем если пожелаете, я всегда к вашим услугам, а пока. Подойдите ко мне, скрепим знакомство рукопожатием? — В его взгляде искрой мелькнуло коварство присущее "Иль Диаболо", а короткий жест Пьеру говорил отсечь шевалье от его слуг простолюдинов.
Приказ, отданный жестом, был исполнен мгновенно и бесшумно. Двое теней Пьера плавно вышли из строя и встали между Гастоном де Фуа и его людьми, не преграждая ему путь к Антонио, но физически отделяя его от его отряда. Это был не просто жест — это была демонстрация полного контроля. Шевалье оказался один перед неподвижной фигурой маркиза.

Гастон де Фуа замер на мгновение, его взгляд метнулся к своим людям, застывшим в напряженном бездействии, затем — к безразличным лицам гвардейцев Антонио и, наконец, — к холодным глазам Пьера. Он понял, что у него нет выбора. Медленно, словно идя на эшафот, он сделал несколько шагов вперед и, склонив голову, протянул руку для рукопожатия. Его ладонь была влажной от холодного пота.

В этот момент со стороны стола, где сидела Луиза-Катерина, донесся едва слышный, но четкий звук — легкий стук ее кубка о дерево. Она не произнесла ни слова, но этот звук заставил Гастона вздрогнуть и невольно посмотреть в ее сторону. Ее лицо было спокойно, но взгляд, устремленный на мужа, был полон безмолвной поддержки и одобрения. Этот маленький жест со стороны маркизы лишь подчеркнул, насколько он, Гастон, одинок и уязвим в этом противостоянии.

Его собственная рука, когда она наконец встретилась с сильной, уверенной рукой Антонио, была вялой и безжизненной. Рукопожатие длилось ровно столько, сколько было необходимо для соблюдения формальности, но в нем не было ни капли искренности — лишь унизительная необходимость подчиниться воле «иль Диаболо».
— Ну вот, мой друг видите почтенный Гастон шевалье д'Фуа, это не сложный жест. Мы дворяне всегда можем превзойти любое недопонимание, — он не отпуская руку визави, второй рукой приобнял его и повёл к столу. В его интонации сочился яд жутких заговоров на улочках городов Италии — прошу вас, сеньор к моему столу...ах только маленькая формальность, у меня тут разбойники завелись...— он мимоходом сделал жест понятный Пьеру, он означал одно, немедленное убийство людей шевалье. Он отпустил руку Гастона, но его рука на плече стала жёстче, когда он подводил шевалье к столу.
— Прошу, присаживайтесь. У меня тут видите ли, аудиенция с моими добрыми подданными.
Жест был уловлен Пьером мгновенно. Он был невидим для Гастона, но его люди на краю поляны увидели, как тени *Squadrone Nero* синхронно, без единого звука, сделали шаг вперед, смыкая кольцо вокруг всадников де Фуа.

В тот же миг, пока Антонио с ядовитой сладостью в голосе вел «друга» к столу, произошло несколько вещей одновременно.

Один из всадников де Фуа, коренастый рубака с шрамом через глаз, инстинктивно рванулся к своему господину, почуяв неладное. Он не успел сделать и двух шагов. Из-за спины ближайшего дерева метнулась тень, и рубака рухнул на землю с тихим хрипом, с пронзенным горлом. Его тело мгновенно оттащили в кусты. Остальные наемники замерли в ужасе, понимая, что любое движение — смерть. Они были парализованы, глядя на спину своего шевалье, который, ничего не подозревая, шел к столу.

Луиза-Катерина, сидевшая за столом, увидела этот бесшумный и безжалостный акт. Ее пальцы непроизвольно впились в скатерть, но лицо осталось спокойным, почти отрешенным. Она знала цену власти своего мужа и не смела выдать его.

Крестьянские старейшины, сидевшие за столом, побледнели. Они не видели самого убийства, но почувствовали внезапное напряжение в воздухе и увидели, как замерли всадники. Они переглянулись, в их глазах читался ужас и новое, глубинное понимание того, какой силы человек теперь стал их сеньором.

Жерар д'Марсийак, стоявший поодаль, лишь сжал рукоять своей шпаги. Его преданность маркизу в этот момент достигла почти религиозного фанатизма. Он видел не жестокость, а стремительную и безоговорочную справедливость.

А Гастон де Фуа, ведомый железной рукой Антонио, ничего этого не замечал. Он лишь чувствовал, как леденеет душа от тона маркиза и от тяжести его руки на своем плече. Он был ведом, как агнец на заклание, к столу, за которым сидели свидетели его унижения и где его ждала «маленькая формальность», цена которой ему была пока неизвестна.
Приказ об убийстве, касался всех двадцати слуг шевалье, но не глядя на его исполнение, усаживая своего нового гостя, маркиз д'Монсегюр посмотрел на Жерара.
— Вот мой комендант Жерар д'Марсийак. Он будет ответственен за сбор десятины в моих пяти деревнях. Жерар, там кажется мы казним разбойников, но я заметил что они не плохо вооружены, прикажи собрать их амуницию и оружие, и коней. Не знаю даже чьи это кони, оказались на моей земле. Но пополни наши склады, друг мой. — Не садясь за стол, а стоя за спиной шевалье, маркиз положил ему руки на плечи.
— Мои верные подданные, рассказали о конфликте барона с мсье д'Тревлием, вы не просветите меня, как человек благородный, какова точка зрения на конфликт, вашего брата?
Приказ, отданный так, словно речь шла о вывозе мусора, повис в воздухе. Пьер, стоявший в тени, лишь чуть кивнул. Этого было достаточно. Для двадцати наемников, застывших в кольце теней, мир сузился до последнего вздоха. Беззвучно, с убийственной эффективностью, *Squadrone Nero* приступил к работе. Не было криков, не было лязга стали — лишь глухие звуки падающих тел и шелест травы, когда их оттаскивали в чащу.

Жерар д'Марсийак, услышав свое имя, выпрямился. Его лицо оставалось каменным, но в глазах вспыхнула мрачная решимость.
«Слушаюсь, Ваше Сиятельство. Всё будет собрано и учтено». Он резко развернулся и зашагал к месту бойни, отдавая тихие приказы своим людям. В его голосе не было ни сомнения, ни жалости — лишь холодная исполнительность.

Руки Антонио, лежащие на плечах Гастона, казались ему раскаленными железными тисками. Шевалье сидел, не смея пошевелиться, бледный как полотно. Он слышал слова маркиза, но его мозг отказывался их воспринимать. «Казним разбойников... пополни наши склады...» Он боялся обернуться, боялся увидеть, что осталось от его людей.

И тут прозвучал вопрос. Прямой, спокойный, но от этого еще более страшный. Гастон вздрогнул, почувствовав, как пальцы Антонио чуть сжали его плечи в ожидании ответа.

«Мой... мой брат... — голос Гастона был хриплым и прерывистым. Он сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. — Аббатство Сен-Бертран... по праву завоевания наших предков... оно должно принадлежать нам! Тревили... эти выскочки... они хотят отобрать его силой королевского указа!» В его тоне прорвалась застарелая ненависть, но тут же он умолк, осознав, перед кем изливает душу. Он сидел, как на углях, чувствуя на себе взгляды крестьян, которые лишь минуту назад жаловались на его семью, и ощущая за спиной дыхание человека, который только что заказал убийство двадцати человек, как будто это была охота на кроликов.
— Аббатство Сен-Бертран, интересно. Выпейте вина, прошу вы мой гость, шевалье. По дороге сюда, меня принимали дома де ла Форс, де ла Тремуй, де Сюлли, теперь и мне хотелось бы быть гостеприимным хозяином, для столь благородного гостя. — Он сам взял бутыль, и налил в бокал для шевалье, а после сел рядом с ним глядя в глаза. Жизни его людей, стали платой за оскорбление, но кое какой ньюанс принц объяснил прямо. — Как бы не было оплачено оскорбление, ваше извинение ценно для меня. Однако, я хотел бы жить с соседями в мире и ладу, а главное чтобы между соседями был мир. К примеру, я обладаю средствами через Дом Гондольфини и могу прокредитовать любого просителя. — Он улыбнулся, давая гостю осознать в руки какого человека... или монстра по масштабу, он попал и мог ещё раз прокрутить в голове то, что было им сделано. Положив свою трость на стол, как знак своей власти Антонио спросил.
— Мои пять деревень, были секулязированны в королевский домен, а после предоставлены мне за службу нашему государю. Так что теперь, я — он указал на старост, и говорил так чтобы они слышали — их безраздельный, светский владыка по воле нашего короля и моих благодетельниц королеве-матери Марии Медичи и королеве Анне Австрийской. Я прошу это учесть, относительно сих земель, когда вам придёт желание, проехаться по моему фьёфу. — Он поднял бокал, в жесте готовом к тому чтобы коснуться с бокалом "гостя".
Каждое слово Антонио било точно в цель, как отточенный клинок. Упоминание де ла Форса, де ла Тремуйя и де Сюлли — столпов французской аристократии — ясно давало понять, что этот итальянец не чужак, а человек, принятый в самом сердце старой знати. Предложение кредита от Дома Гондольфини било по кошельку и амбициям — семья де Фуа, скорее всего, была в долгах. А ссылка на волю короля и покровительство королев отсекала любые надежды оспорить его права юридически.

Гастон де Фуа взял бокал дрожащей рукой. Вино расплескалось, оставив красные подтеки на его камзоле. Его взгляд метался от неподвижных лиц крестьян-старейшин, которые слушали, затаив дыхание, к холодному металлу трости на столе — символу королевской власти, доверенной этому демону во плоти. Он слышал, как на краю поляны Жерар отдает приказы о погрузке оружия и сбруи, и понимал, чье это было оружие.

«Ваше Сиятельство… — его голос был беззвучным шепотом. Он поднял бокал, и хрусталь с тихим звоном встретился с бокалом Антонио. — Мир… и лад… между соседями… конечно. Брат мой… барон… будет уведомлен. О ваших правах. И о вашей… щедрости».

Он отпил глоток, но вино казалось ему желчью. Он сидел, униженный, напуганный и полностью сломленный, понимая, что отныне тень маркиза д'Монсегюр навсегда легла на его дом. А крестьяне, смотревшие на эту сцену, теперь знали наверняка: их новый сеньор — это сила, перед которой склоняются даже такие гордецы, как де Фуа.
— Я очень рад мой друг, не хочу оставлять вас без подарка, я же гостеприимный хозяин. — Он метнулся взглядом к Жану и показал пальцами "два", а после сделал жест наклона ладони вниз, старый его знакомый из времён первого прибытия во Францию Антонио, знал что речь о паре луидоров золотом. Это была безмолвная вира, за убитых слуг.
— Прошу, примите мой дар — сказал Антонио, наблюдая как Жан подносит золото гостю, демонстрируя в том числе богатство хозяина этой земли, намного превышающее те крохи, которые эта земля могла дать.
Жан, старый солдат, мгновенно расшифровал безмолвный приказ. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло холодное удовлетворение. Он повернулся к одному из своих людей, коротко кивнул, и через мгновение два золотых луидора, сверкая на утреннем солнце, лежали на маленьком бархатном подносе.

Жан поднес поднос к Гастону де Фуа. Молчание вокруг стало оглушительным. Все понимали истинный смысл этого «подарка». Это была не компенсация — это была *вира*, цена крови, плата за двадцать жизней, отданная с демонстративным презрением. Золото кричало: «Твои люди стоили мне вот этих двух монет. Не больше».

Гастон уставился на золотые диски, словно на двух ядовитых змей. Его рука дрожала так сильно, что он с трудом заставил ее подняться и взять монеты. Прикосновение к холодному металлу заставило его вздрогнуть. Он не смотрел на Антонио, его взгляд был прикован к золоту на его собственной ладони — унизительному свидетельству его полного поражения и ничтожности его людей в глазах этого нового властителя.

Крестьяне за столом переводили дыхание. Они видели богатство, которое их новый сеньор мог разбрасывать с такой легкостью, и жестокую, расчетливую мощь, стоящую за этим богатством. Это сочетание внушало им не просто уважение, а суеверный страх.

«Благодарю… за вашу… щедрость, Ваше Сиятельство», — просипел Гастон, сжимая монеты в кулаке так, что костяшки побелели. Он больше не был надменным шевалье. Он был побежденным врагом, получившим свою плату и отныне знавшим свое место.
— Я полагаю, мой друг, любые недосказанности между нами, теперь улажены навсегда. Поверьте, я бы не желал наводнять эти прекрасные холмы, армией разнообразных теней, монстров и отрядов моего друга маршала де ла Форс. Но я вижу вы человек занятой, и деловой — он указал рукой на ладонь Гастона где были зажаты луидоры — не смею вас больше задерживать. Шлите почтенному брату, мои наилучшие пожелания и Salute.
Он взглянул на сицилийцев из отряда Неро, чтобы гостю подвели его коня.
— Доброй дороги вам, монсеньор д'Фуа.
Фраза «армией разнообразных теней, монстров и отрядов моего друга маршала де ла Форс» повисла в воздухе, как окончательный приговор. Это было не прощание, а последнее, изощренное предупреждение, в котором смешались сверхъестественный ужас перед «иль Диаболо» и совершенно земная угроза военной мощи, поддержанной одним из самых уважаемых маршалов Франции.

Два сицилийца из *Squadrone Nero* бесшумно вывели вперед испанского жеребца Гастона. Конь, почуяв запах крови, фыркнул и беспокойно забил копытом, но железная хватка теней успокоила его.

Гастон де Фуа, не говоря ни слова, с лицом, похожим на восковую маску, судорожно вскочил в седло. Он не оглядывался на место, где бесследно исчез его отряд. Он не смотрел на Антонио. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в пустоту, полный осознания полного и безоговорочного поражения. Сжав в потной ладони два унизительных луидора, он резко дернул поводья и, не прощаясь, пришпорил коня, уносясь прочь по лесной дороге.

Его одинокая фигура, исчезающая в зелени, была красноречивее любых слов. Конфликт с домом де Фуа был не просто улажен. Он был вырван с корнем и сожжен дотла в течение одного утра. Крестьяне-старейшины, наблюдавшие за этим, сидели в гробовой тишине, понимая, что стали свидетелями рождения новой, абсолютной и безжалостной власти в их краях.
Удовлетворённый своей изощрённой местью, с тонкой улыбкой губ Антонио смотрел в спину бегущего от него шевалье, он уже представлял каков будет у него разговор с братом. А после какие слухи поползут в этих землях, подобные тем коими захвачен был Париж и предместья. Потом он играя приподнял брови и с улыбкой махнул рукой, иронично говоря уже старостам.
— Ну что за хам, вы посмотрите, даже не попрощался. Впрочем, вернёмся к делам. Как я и сказал, два года без оброка. Десятина, через моего коменданта. Ваши деревни, мои деревни, ваша жизнь и процветание, моё процветание, дети на ваших дорогах...— он улыбнулся, с лёгкой нежностью — моё будущее и будущее моих детей...— вдруг его взгляд медленно скользнул к супруге, в страхе. Он боялся увидеть там страх, или даже ужас перед его природой "иль Диаболо" которая проявилась здесь в более полной мере, чем на дуэли с д'Базаком.
Взгляд Антонио, полный внезапной неуверенности и страха, встретился с взглядом Луизы-Катерины. И он не увидел там ни ужаса, ни отвращения.

В ее больших голубых глазах не было и тени того испуганного ребенка, что смотрел на него в день их знакомства. Вместо этого он увидел странную смесь понимания, грусти и... твердой решимости. Ее губы сомкнулись в тонкую, почти невидимую линию, а под столом ее рука нашла его и сжала с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели. Это был не испуганный жест, а молчаливое, яростное: *«Я с тобой. Я вижу. Я принимаю»*. Она видела монстра, но монстра, который был ее защитником, ее крепостью, отцом ее будущих детей. И в ее мире, перевернутом с ног на голову, это было достаточно.

Старейшины, наблюдавшие этот безмолвный диалог, перевели дух. Жестокость, обрушившаяся на де Фуа, была для них абстрактной, почти божественной карой, ниспосланной на их угнетателей. А вот прощение оброка и забота о будущем — это было реально, осязаемо и касалось их напрямую.

Пейре из Сен-Сюльписа первый нарушил тишину. Он поднял свой простой деревянный кубок с вином — не изысканным, какое пил маркиз, а темным, деревенским.
«За нашего маркиза! — его хриплый голос прозвучал громко и четко. — И за маркизу! За наш дом! *Viva lo Marqués!*»

Остальные старейшины, еще минуту назад видевшие бездну ужаса, теперь подхватили тост, их лица озарились редкой для их тяжелой жизни надеждой. Они поднимали свои кружки, обращаясь к этой странной паре — итальянскому принцу-демону и его хрупкой ангельской жене, которая не отводила от него глаз. Они видели не «иль Диаболо». Они видели силу, которая, пусть и страшная, была обращена *в их сторону*. А для крестьян, веками страдавших от произвола знати, этого было достаточно, чтобы зародилась не просто лояльность, а начало настоящей преданности.

Воздух снова переменился. От кровавой расправы и леденящего страха — к робкому, но настоящему празднику. Антонио, все еще чувствуя жаркое пожатие руки жены, медленно выдохнул. Его бастилия приняла первый и самый страшный штурм. И устояла.
Подняв её руку над столом, он поцеловал её демонстрируя публично их единство. И выражая свою безмерную благодарность. После чего, он поднял кружку с подданными принимая их тост, и отпил немного. Подозвав Пьера к себе, он тихо проговорил. — Сформируй пикеты на дорогах, и скрытые дозоры, не расслабляйтесь. Ещё неизвестно решит ли посетить нас Тревиль.
Отпив ещё вина, он снова взял ручку и стал записывать и говорить одновременно.
— Жерар. Наш склад пополнился оружием, добротным ли?
Пьер, появившийся из ниоткуда, как всегда, молча склонил голову в знак понимания. Его уход был так же бесшумен, как и появление. Механизм охраны, только что продемонстрировавший свою смертоносную эффективность, переключился на режим скрытого наблюдения.
Жерар д'Марсийак, услышав вопрос, сделал шаг вперед. На его камзоле были видны темные пятна, но лицо оставалось чистым и суровым.
«Добротным, Ваше Сиятельство, — ответил он без колебаний, голос его был ровным и деловым. — Испанские мушкеты, полдюжины в отличном состоянии. Пара колесцовых пистолетов немецкой работы. Остальное — обычные боевые шпаги и палаши. Сталь качественная. Конская сбруя тоже в порядке. Все уже учтено и сложено в амбар».
Он говорил о трофеях, добытых с тел двадцати человек, с той же практичностью, с какой крестьяне обсуждали урожай. В его тоне не было ни злорадства, ни сомнений — лишь удовлетворение солдата, увидевшего, что арсенал его сеньора пополнился.
Праздник, пусть и короткий, продолжался. Но под его поверхностью, как под тонким льдом, уже кипела работа. Тени Пьера стерегли дороги, Жерар подсчитывал трофеи, а крестьяне, допивая свое вино, украдкой поглядывали на маркиза с новым, глубоким чувством — смесью страха, надежды и рождающегося почтения к человеку, который мог быть столь безжалостен к врагам и столь щедр к своим.
— Приказываю Жерар, всё это оружие используй для формирования Milice du fief de Monségur. Я хочу чтобы оно было использовано против любой разбойной шайки, любого преступника, коий посмеет вступить на мои земли, и досаждать моим подданным. — Он подал соответствующий приказ и в письменной форме, и передал его коменданту — отпуская тебя из Парижа, я отправлял с тобой парочку брави, из одного из них, выйдет отменный командир отряда и инструктор, второй же пусть и дальше будет твоим помощником. Людей — он посмотрел на старост — я полагаю мы сможем найти?
Жерар принял приказ, свернутый в трубку, с тем же фанатичным рвением, с каким принимал благословение. Его глаза загорелись. Из простого коменданта, надзирателя за складами и сборщика податей, он в одночасье становился военным комендантом, командиром ополчения.

«Брави, что со мной, — Карло и Лоренцо, — люди проверенные, — уверенно доложил он. — Карло — бывший капрал, рубится как демон. Он справится. А людей…»

Он перевел взгляд на старейшин, и его суровое лицо смягчилось едва заметной усмешкой.

«Людей, монсеньор, мы найдем. В каждой деревне есть парни, что умеют держать вилы и охотничий нож. А уж когда они узнают, что будут бить разбойников не ржавыми косьми, а испанскими мушкетами… — он многозначительно хмыкнул, — желающих хватит на две роты».

Пейре, старейшина, встретив его взгляд, решительно кивнул, его ястребиный взгляд блеснул.

«Мои сыновья, монсеньор, — сказал он, обращаясь уже напрямую к Антонио, — и племянники. И в других деревнях — тоже. Мы своих знаем. Все, кто с ружьем и луком управляться умеет, придут. Лишь бы оружие дали да командир толковый был».

Другие старейшины закивали, в их глазах читалась готовность. Идея не просто отбиваться, а самим, с королевским оружием в руках, наводить порядок на своей земле, находила у них самый горячий отклик. Это была не милость сеньора, а shared responsibility, общее дело, которое сплачивало их с новым господином куда прочнее любых указов.

Луиза-Катерина, слушая это, смотрела на мужа с нескрываемым восхищением. Он не просто карал и миловал. Он строил. Он создавал структуры, вплетал местных жителей в ткань своей власти, делая их не подданными, а союзниками в защите их общего дома. Это был ход истинного стратега, и она видела это совершенно отчетливо.
— Я доволен — кивнул наконец маркиз. После чего он написал письмо, говоря одновременно — вот ещё к вам вопрос, добрые люди старосты. Есть ли среди среди вас старожилы, которые могли бы завтра к полудню, провести меня и супругу к руинам замка Монсегюр? — Он не смотрел на них, так как писал письмо следующего содержания:
"Аббатству Сен-Бертран.
Шлю приветствия, и оповещаю о королевском приказе перехода деревень: Сен-Сюльпис, Монклар, Рокфекор, Ле-Ба и Ла-Бастид-де-Монсегюр, по секуляризации в новое владение маркиза д'Монсегюр. Сбор податей десятины, в пользу Святой Церкви по закону будет собираться мной, и направляться далее. Приглашаю вас посетить меня в моём Отеле д'Монсегюр.
Принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, синьор дель Кантарильяри и ди Скеволла."
И тут же следующее:
"Шевалье д'Тревиль
Шлю сердечные приветствия, и добрый привет от вашего брата из Парижа. Оповещаю вас сударь, о королевском приказе, о секуляризации пяти селений: Сен-Сюльпис, Монклар, Рокфекор, Ле-Ба и Ла-Бастид-де-Монсегюр в королевский домен, и о выделении их в земли фьёфа переданного мне с титулом маркиза д'Монсегюр, милостию короля Людовика XIII за верную службу. Предлагаю вам руку дружбы, и приглашаю вас в гости в мой Отель д'Монсегюр.
Принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, синьор дель Кантарильяри и ди Скеволла".
И наконец последнее:
"Барону д'Фуа, с почтением приветствую!
Имея удовольствие знакомства, с вашим обходительным братом, желаю выразить почтение и оповещение барону, что в соответствии с указом короля Людовика XIII защитника нашего королевства, селения: Сен-Сюльпис, Монклар, Рокфекор, Ле-Ба и Ла-Бастид-де-Монсегюр скуляризованы, переведены в королевский домен, и милостиво переданы мне, с титулом маркиза д'Монсегюр. Прибыв на осмотр земель, я приглашаю вас в гости к моему Отелю д'Монсегюр.
Принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, синьор Кантарильяри и ди Скеволла".
Письма он передал Жану с приказом.
— Курьерами, адресатам.
Вопрос Антонио, заданный словно между делом, застал старейшин врасплох. Они переглянулись. Руины замка Монсегюр были не просто грудой камней. Для местных, особенно для стариков, это было место, овеянное мрачными легендами и памятью о крови катаров.
Пейре, нахмурив седые брови, первым нарушил молчание.
«К руинам, монсеньор? — Он покачал головой. — Тропа крутая, опасная. Для маркизы… будет тяжело. Да и место то… недоброе. Кровью пропитано».
Однако его сосед, Бернар из Монклара, человек помоложе и с более практичным взглядом, перебил его:
«Я проведу, Ваше Сиятельство. — Его голос был твердым. — Тропу знаю с детства. И коней знающих дорогу найдем. Если маркиза не побоится…» — Он почтительно склонил голову в сторону Луизы-Катерины, в глазах которого, вопреки словам Пейре, вспыхнул интерес. Для нее, выросшей в Риме, древние руины были не проклятым местом, а страницей истории.
Тем временем Жан, получив три письма, действовал с солдатской эффективностью. Он не просто взял их — он мгновенно оценил адресатов и отдал приказы своим курьерам с учетом обстановки.
Письмо в аббатство Сен-Бертран получил самый молодой и быстрый гонец — дорога туда была относительно безопасной.
Письмо шевалье д'Тревилю вручили опытному ветерану с парой сопровождающих — маршрут пролегал через спорные территории.
А вот посыльному с письмом барону д'Фуа Жан вручил сверток лично, сунув ему в другую руку еще и пару пистолей.
«Скачешь быстро, останавливаешься только сменить коня. Не болтай по дороге. И если увидишь хоть тень знамен де Фуа — разворачивайся. Письмо не должно попасть к ним в руки раньше времени». Курьер, мрачный гасконец, лишь кивнул, сунул пистоли за пояс и рысью направился к конюшне.
Механизм власти маркиза д'Монсегюр, только что продемонстрировавший свою кровавую эффективность, теперь запускал дипломатические шестеренки. Известия разлетелись во все стороны, неся с собой весть о появлении новой, грозной и не знающей компромиссов силы в этих диких краях.
Внимательно слушая старост, Антонио кивнул, но ответил им прямо.
— Вы видели мою жестокость, но и мою нежность вы теперь знаете меня довольно хорошо, и это мой дар вам, дар откровенности. Мы прибыли сюда, только из-за этих руин. Вы говорите они пропитаны кровью, до сих пор спустя столетия, но кровь взывает к людям чистым душой. По воле моей возлюбленной супруги, я разобью там цветочный сад. — Он вспоминал её просьбу высказанную, ещё в спальне в Париже, когда он спрашивал о её желаниях.
Слова Антонио повисли в воздухе, рождая полнейшее, оглушительное молчание. Даже суровый Жерар и бесстрастные брави не смогли скрыть удивления. Пейре смотрел на маркиза, будто тому только что явилось видение. *Цветочный сад*. На руинах Монсегюра. Месте, где столетие назад сожгли сотни «еретиков», где сама земля, по поверьям, стонала по ночам. Это было не просто чудачество. Это была попытка омыть кровь лепестками роз, изгнать тьму красотой.

И тогда все взгляды медленно, почти невольно, обратились к Луизе-Катерине. Она сидела, и легкая улыбка тронула ее губы. В ее глазах не было ни страха перед легендами, ни сомнений. Был тихий, но несгибаемый свет.

«Это правда, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждому. Ее рука лежала на руке мужа. — Там, где пролилась невинная кровь, должна расцвести красота. Чтобы души обрели покой. Чтобы у наших детей… — ее голос дрогнул, но она продолжила, — …было место, где можно мечтать, а не бояться».

Это простое, наивное и в то же время невероятно смелое желание хрупкой маркизы подействовало на старейшин сильнее любой угрозы или щедрости. Они видели, как «иль Диаболо» казнил врагов без суда и следствия. А теперь они видели, как этот же человек, по воле своей юной жены, собирался совершить акт глубочайшего, почти святого искупления для их проклятой земли.

Бернар из Монклара, который вызвался быть проводником, первый преклонил колено. Не перед маркизом-воителем, а перед парой, замыслившей невозможное.
«Я отведу вас, монсеньор, мадам. Я знаю каждую тропинку. И… — он смущенно потупился, — …и моя жена, она хорошо разбирается в цветах. Если прикажете…»

В этом мгновении окончательно родилось нечто большее, чем страх или расчетная лояльность. Родилось нечто, что можно было бы назвать верой. Вера в то, что новая власть, пусть и рожденная из тени и стали, несет с собой не только меч, но и сад.
Наблюдая эту картину Антонио вглядывался в своих подданных не как на безликих и безымянных простолюдинов, но как людей к которым проникался внутренним уважением, его верным горцам. Он улыбнулся с теплотой и сказал.
— Et que le Sangreal Vienne vers nous!
А в очах мелькнул уже не иль Диаболо или капитан ди Скеволла, но тот самый философ и гуманист из Италии, которого изредка видела супруга.
Слова, произнесенные на окситанском — языке этой земли, языке их предков, — прозвучали как благословение и как сокровенная клятва. *«И да приидет к нам Сангреаль»*. Это была не просто фраза. Для этих людей, чья история была переплетена с легендами о катарах и поисках Грааля, это были слова огромной силы и символического значения.
Тишина, последовавшая за ними, была иной — не настороженной, а глубокой, почти благоговейной.
Пейре, старый Пейре с лицом, похожим на кору дуба, медленно поднял голову. Его ястребиный взгляд, всегда полный скрытой насмешки или усталой покорности, теперь был чист и ясен. В нем читалось изумление и пробудившееся уважение. Он смотрел на Антонио, и видел не иностранного принца, а человека, который говорил с его землей на ее языке, который понимал ее древние раны и ее самые сокровенные надежды.
И видя это преображение в глазах маркиза — исчезновение демонической маски и проявление философа, гуманиста, — старейшина медленно, с неожиданной грацией для своего возраста, склонился в низком, почтительном поклоне. Не по принуждению, а по велению сердца.
За ним, один за другим, склонились и остальные. Бернар, Жорди, Ален, Филипп. Даже суровые лесничиы на краю поляны обнажили головы.
Луиза-Катерина, сидевшая рядом, сжала руку мужа. В ее глазах стояли слезы, но это были слезы счастья и гордости. Она видела, как душа ее мужа, та самая, что открывалась ей под звездами, теперь обратилась к его новым людям. И они ответили ему не страхом, а молчаливым, глубоким признанием.
В этот миг маркиз д'Монсегюр перестал быть для них просто сеньором. Он стал своей кровью, своей судьбой, своей надеждой на искупление проклятой земли. И в их молчаливом поклоне была клятва — следовать за ним не только из долга, но и по зову сердца.

[Sven]

Ощущая весь этот спектр чувств, Антонио ощущал внутри себя отклик, прилив признательности и гордости. Он встал из за стола, подавая руку возлюбленной.
— Мы также откроем здесь контору Гальбини, чтобы соседи могли пользоваться нашей щедростью, и отдавать долги, ради процветания этой земли. Встаньте мои добрые горцы. Для меня гордость и честь, видеть таких подданных. — Он оглядел и старост и лесничих, а потом спросил Жерара.
— Пусть наши гости присутствуют, когда ты представишь мне бальи, я хочу знать найдёт ли судья в их глазах одобрение, и сейчас самое время. Прошу. — Он подхватил трость и вышел на свободную площадку, готовый принять тут же под открытым небом, ставшим ему дворцом, и готовый к представлениям.
Жерар кивнул с новой, обретённой значительностью в осанке. Он быстро удалился, его шаги отдавались чётко по каменистой земле. Воздух на поляне снова переменился. От торжественного благоговения он наполнился деловым, сосредоточенным ожиданием.

Старейшины и лесничие, поднявшись с поклонов, не расходились. Напротив, они сбились в тесную группу, перешёптываясь, их взгляды теперь были полны не пассивного ожидания, а активной заинтересованности. Им предстояло стать свидетелями выбора человека, от которого будет зависеть их повседневное правосудие. Это касалось их напрямую.

Вскоре Жерар вернулся, ведя за собой трёх мужей. Их одежда и осанка красноречиво говорили об их прошлом.

Первый — сухопарый, угрюмый мужчина лет пятидесяти, в поношенном, но чистом камзоле бывшего мелкого дворянина. В его глазах читалась застарелая обида на мир.

Второй — молодой человек с умным, живым лицом, одетый скромно, но опрятно. Сын нотариуса из Тулузы, как и докладывал Жерар. В его руках была стопка бумаг, а взгляд выражал рвение и желание доказать свою пользу.

Третий — крепкий, молчаливый мужчина с руками пахаря и взглядом, привыкшим смотреть вдаль. Бывший управляющий небольшого поместья, знающий цену хлебу и тяжкому крестьянскому труду.

Жерар представил их по именам и прежним занятиям. Антонио, опираясь на трость, обводил каждого изучающим взглядом, затем переводил его на старейшин, ловя малейшую реакцию в их глазах. Когда взгляд его скользнул по угрюмому дворянину, Пейре чуть заметно поморщился. Бернар же, напротив, кивнул в сторону бывшего управляющего, а один из лесничих одобрительно хмыкнул в сторону грамотного сына нотариуса.

Это был безмолвный плебисцит. Антонио видел не просто резюме, он видел, кого эти люди готовы принять как своего судью. Его власть, только что скреплённая кровью и обетом, теперь получала своё первое, земное воплощение в выборе администратора. И этот выбор он совершал не в одиночку в кабинете, а под открытым небом, на виду у тех, кому предстояло жить по новым законам.
Повисла пауза, маркиз отпустив руку маркизы, прошёлся мимо троих кандидатов, и потом проговорил.
— На правах власти в этой земле, я принял решение. Когда-то очень давно, эти земли стали землями моих соплеменников, древних римлян. Произошло это даже раньше, чем Юлий Цезарь совершил поход на Галлию, и завоевал для Рима всю её. Здесь уже тогда жили поселенцы из Рима, чья кровь течёт в жилах местного люда до сих пор, и отчего язык окситанцев так похож, на наш итальянский. Я возрождаю римскую традицию коллективного судебного процесса, и назначаю вас сударь — он указал на бывшего пахаря и домоправителя — вас — он указал на молодого тулузца — и вас — указывая на третьего — судебным консилиумом бальи, от моего имени. Решения по делам, вы будете принимать большинством два к одному либо единогласно. Но за любые попытки несправедливого суда, я изыщу способы ответить вам лично, как того повелит сия почва, и кровь в моих жилах, и в жилах моих будущих потомков. Да будет так, вы сударь — он обратился к молодому тулузцу — составьте капитул по моему решению, и пусть документ сей хранится у коменданта земель Монсегюр. Стол чернила в вашем распоряжении, бумага уже вижу при вас есть — он улыбнулся опираясь на трость.
Решение, столь неожиданное и глубоко символичное, повергло всех в молчаливое изумление. Никто не ожидал, что маркиз не просто выберет одного, а создаст целый орган власти, да еще и возведет его к древнеримским традициям, на которые он так ловко ссылался.

* **Бывший управляющий-пахарь** выпрямился, и его суровое лицо озарилось чувством глубочайшего достоинства. Его выбрали не за родословную, а за знание земли и людей. Он кивнул Антонио, и в его взгляде была железная клятва крестьянина, давшего слово.
* **Молодой тулузец** аж подпрыгнул от рвения. Его глаза загорелись. Он не просто получил должность — ему доверили *закон*, поручили составить первый капитул новой власти. Он тут же, не теряя ни секунды, разложил свои бумаги и чернильницу на краю стола, с усердием принявшись за работу.
* **Бывший дворянин**, сначала поморщившийся от унижения работать в коллегии с простолюдинами, встретился взглядом с Антонио. Он увидел там не только обещание кары, но и вызов — шанс восстановить своё достоинство не происхождением, а справедливым судом. Он медленно, с newfound важностью, кивнул, принимая свою роль.

Старейшины и лесничие переглядывались, и на их лицах читалось растущее одобрение. Эта система была им понятна и казалась куда более справедливой, чем единоличный произвол одного бальи. В их глазах маркиз д'Монсегюр окончательно превращался из завоевателя в устроителя, в мудрого правителя, который не навязывает свою волю, а создает закон, укорененный в самой почве и истории этой земли.

Луиза-Катерина наблюдала за мужем, и ее сердце наполнялось не только любовью, но и глубочайшим уважением. Он не просто управлял — он творил, он строил общество, как архитектор строит здание, закладывая в его основу прочные и справедливые принципы. В этом жесте был не только расчет, но и искренняя вера в порядок и закон, унаследованная от тех самых древних римлян, о которых он говорил.

Власть «иль Диабло» обретала свою легитимную, прочную форму. И это было куда страшнее и долговечнее, чем любая диктатура, основанная лишь на страхе.
— Что ж на сегодня мы закончили, Жерар кандидатов на должность финансового интенданта, я приму в доме. Пора отдохнуть. Почтенные старосты, прошу заберите с собой оставшуюся пищу, пусть это будет маленький гостинец, вам в знак моей признательности, и завтра же жду проводников для нашего с супругой похода. — Он кивнул, давая понять что аудиенции окончены, и отпуская всех, но готовясь к разговору не менее важному, беседе о финансах.
Решение маркиза было встречено кивками и низкими, уже привычными поклонами. Аудиенция, начавшаяся с леденящего кровь уничтожения отряда де Фуа, завершилась почти идиллически — раздачей еды со стола и планами на завтрашнюю прогулку к руинам. Этот контраст окончательно закрепил в сознании подданных двойственную природу их сеньора.

Старейшины, теперь уже не робкие просители, а почти что партнеры, с почтительными, но деловыми лицами стали собирать хлеб, мясо и сыры в принесенные с собой узелки. Бернар из Монклара, ловя на прощание взгляд Антонио, еще раз уверенно кивнул, подтверждая свою готовность быть проводником.

Жерар, получив новый приказ, жестом указал трем новоиспеченным бальи следовать за собой в охотничий дом для дальнейших распоряжений. Молодой тулузец, уже успевший испачкать пальцы чернилами, бережно нес свой первый, исторический капитул.

Луиза-Катерина, все еще сияющая от гордости за мужа, мягко взяла его под руку.
«Ты построил сегодня больше, чем просто суд, мой господин, — тихо прошептала она. — Ты построил им надежду».

Антонио, опираясь на трость, наблюдал, как поляна пустеет. Первый, самый важный день на его земле подходил к концу. Враг уничтожен, подданные обретены, первые институты власти созданы. Но впереди его ждал не менее важный разговор — беседа о финансах, о жизненной силе любого начинания. И он был готов к нему, чувствуя усталость, но и огромное, гордое удовлетворение. Его тень, «иль Диаболо», могла наконец отступить, уступив место Антонио-строителю, Антонио-хозяину.
Уже в доме, ди Скеволла разместился в удобном кресле и приказал слугам поставить кресло его жене, а также бальи и Жерару коменданту фьёфа.
— Итак господа. Вы будете судить, судить в трио коллегиально. Это налагает ответственность. С одной стороны, я не желаю жестокого суда над моими подданными, но в тоже время безнаказанности я не потерплю. Комендант будет отсылать мне отчёты о ходе судебных дел, и вердиктах. Уж поверьте не все парижские аристократы забывают о своих имениях или закладывают их, я намерен править. Финансы десятины, так как оброк я отменил, будут поступать сюда Жерар, ты будешь их собирать, упаковывать и под вооружённой охраной вести епископу в Бордо. Дальше, всё будет идти в соответствии с законами. Мне не будет затруднительно, в Париже, покрывать налоги с оброка за столь небольшую землю. Но для того, чтобы ты мог функционировать хорошо, здесь как я сказал мы откроем контору банковского лигурийского дома Гондольфини, под моей протецией. И с местной конторы, весь доход будет поступать на содержание комендатуры, а не отправляться в моё распоряжение как с остальных контор. Эти деньги Жерар потребуются на небольшую реконструкцию замка Монсегюр, создания там сада, и наконец, для безвозмездной передаче деревням, в случае необходимости. Ты всё понял?
Жерар слушал, сидя с прямой спиной, впитывая каждое слово. Его лицо, обычно суровое, выражало предельную концентрацию. Когда Антонио закончил, комендант медленно кивнул, его взгляд был твердым и ясным.
«Всё понял, Ваше Сиятельство. Десятина — епископу в Бордо под охраной. Доходы с конторы Гондольфини остаются здесь, в Монсегюре. На реконструкцию замка, сад и помощь деревням в случае нужды». Он повторил приказ почти дословно, как хороший сержант, убедившись, что уяснил всё верно. В его глазах читалась не только готовность исполнять, но и понимание грандиозности доверенной ему задачи. Он становился не просто стражем, а управителем, казначеем и строителем.
Трое новоиспеченных бальи слушали, затаив дыхание. Молодой тулузец лихорадочно делал пометки на полях своего капитула. Бывший управляющий смотрел на маркиза с растущим уважением — этот человек думал не только о доходах, но и о запасах на черный день для крестьян. Даже угрюмый дворянин проникся: ему доверяли часть судебной власти, а финансы оставались под отдельным, прозрачным контролем, что исключало многие соблазны.
Луиза-Катерина, сидя рядом, смотрела на мужа с безграничной нежностью. Он не просто отдавал приказы. Он выстраивал целую систему — справедливую, продуманную и, что самое удивительное, *заботливую*. Он вкладывал собственные средства из Парижа в развитие этих земель, видя в них не дойную корову, а свой настоящий дом. И в его планах было место ее саду, ее мечте.
«Да, мой господин, — тихо сказала она, и ее слова прозвучали как окончательное одобрение. — Это мудрое решение».
Воздух в комнате был густым от значимости момента. За один день Антонио ди Скеволла не только утвердил свою власть силой, но и заложил основы управления, которые обещали быть прочными, справедливыми и, что немаловажно, финансово устойчивыми. Его фьеф из клочка земли на карте начинал превращаться в настоящее, живое государство в миниатюре.
— Нам всем предстоит не мало работы. Господа. Но я привёз вам аванс, как служащим. — Он махнул рукой Жану, чтобы тот раздал четыре кошелька трём бальи и Жерару, последний был чуть больше.
— В твоём, Жерар ещё мой подарок на свадьбу. — Он улыбнулся, и посмотрел на супругу ища одобрения.
Жан, привычный к распоряжениям своего капитана, без лишних слов вынес четыре кожаных кошелька, чей вес и звон красноречиво говорили о содержимом. Он вручил их трем бальи и Жерару.
Твердые, умелые руки бывшего управляющего и молодого тулузца уверенно приняли плату. Угрюмый дворяник впервые за весь день разжал пальцы, и его ладонь, приняв кошелек, сомкнулась с почти благоговейной осторожностью. Для каждого из них это был не просто аванс — это было материальное подтверждение их нового статуса, доверия маркиза и начала новой жизни.
Жерар, чей кошель был ощутимо тяжелее, замер на мгновение, ощущая его вес. Слова Антонио о свадебном подарке заставили его суровое лицо дрогнуть. Он поднял взгляд на маркиза, и в его глазах, обычно полных солдатской решимости, вспыхнула глубокая, немей благодарность. Он кивнул, сжимая кошель так сильно, что кожа затрещала. Этого простого жеста было достаточно — он понял и ценность дара, и стоявшую за ним честь.
Луиза-Катерина, встретив взгляд мужа, ответила ему сияющей, безмятежной улыбкой. В ее глазах читалось не просто одобрение, а гордость за его щедрость и дальновидность. Она видела, как он не только приказывает, но и вдохновляет, не только требует, но и вознаграждает, сплачивая вокруг себя людей не только страхом, но и благодарностью.
В комнате воцарилась атмосфера завершенности и общего согласия. Первый день правления маркиза д'Монсегюр подходил к концу, и он заканчивался не угрозами, а звоном монет — честной платой за честную службу, закладывающей фундамент лояльности куда более прочный, чем любой указ.

[Sven]

Призрачный Монсегюр и Рейд к д'Фуа

Бальи отбыли, и маркиз д'Монсегюр уединился у камина с Луизой-Катериной. Он сидел напротив, и спустя мгновения молчания заговорил.
— Итак Amore mio, ты видела меня без прекрас. И теперь видела ту сторону, что и породила слухи обо мне, как об...иль Диабло. К сожалению это было неизбежно, рано или поздно, где бы то ни было. В Париже или здесь. И когда я тогда, узрел тебя впервые у моём Шато, я испугался этого момента, признаю. Но потом, из раза в раз, я видел в глазах твоих уже не испуганный цветок. Мне показалось, La mia dolce bellezza, словно бы ты приняла меня каким я есть. И это положило начало чему-то невообразимому, в моей душе. Моя принцесса, развей мои сомнения, скажи мне, что говорит твоё сердце?
Луиза-Катерина слушала, не отрывая от него взгляда. Пламя камина играло в ее глазах, делая их бездонными. Когда он замолчал, она не ответила сразу, а поднялась с кресла и, подойдя к нему, опустилась на ковер у его ног, положив голову ему на колени. Это был жест не подчинения, а предельного доверия и близости.
«Антонио, *mio marito*... — ее голос был тихим, как шелест листьев за окном. — Когда я увидела тебя в первый раз, я ждала монстра. Я готовилась к жестокости, к грубости... к жизни в тени чудовища». Она замолчала, ее пальцы бессознательно сжимали складки его камзола.
«Но потом... потом я увидела человека, который говорит со звездами. Который читает запретные книги не из злобы, а из жажды знания. Который может быть нежен... так нежен, что душа переворачивается». Она подняла на него глаза, и в них не было ни капли лжи. «Да, сегодня я увидела «иль Диаболо». Я видела, как ты... уничтожаешь. И мне было страшно. Но не *тебя*. Мне было страшно *за тебя*. Потому что я видела и другое — я видела, какую цену ты платишь за это. Я видела боль в твоих глазах, когда ты приказал, и облегчение, когда все кончилось».
Она прижалась щекой к его коленям.
«Твое сердце говорит моему с того самого дня в обсерватории. Оно говорит, что твоя тьма — это не вся ты. Это щит. Это цена, которую ты платишь, чтобы защитить то, что любишь. Чтобы защитить *меня*. Чтобы защитить наш дом. И мое сердце... — ее голос дрогнул, — ...мое сердце отвечает, что оно принимает не только философа и астролога. Оно принимает всего тебя. И «Диаболо» тоже. Потому что он — часть моего мужа. И я не боюсь его. Я люблю тебя, Антонио. Весь твой сложный, многогранный, прекрасный и ужасный мир. *Ti amo con tutta l'anima*».
Ее слова, тихие и чистые, падали в тишину комнаты, как целительный бальзам. Они смывали остатки сомнений и страха, наполняя душу Антонио тем самым «невообразимым» чувством — полным, безоговорочным принятием, которого он, возможно, жаждал всю свою жизнь.
— Моя любовь...— сейчас, он падал в бесконечную бездну тихого счастья. Это нежное, юное, милое создание стала для него уже не далёкой возлюбленной звездой, но совершенной его половиной. Он гладил её по голове, и глаза мужчины чуть увлажнились.
— Ты всё увидела, увидела мою душу. Я склоняюсь в любви, пред тобой, пред твоей чистой любовью — Он чуть наклонился, обхватывая нежно её стан, и приподнял к себе на колени. Девушка шестнадцати с половиной лет, была им обожаема сейчас. Он с любовью смотрел в её глаза, глубоко дыша. А потом, он потянулся к её лицу своим, чтобы поцеловать.
Ее ответом был не словесный, а безмолвный, полный доверия и любви жест. Она позволила ему приподнять себя, ее легкое тело безвольно и естественно устроилось у него на коленях. Ее руки мягко обвили его шею, а взгляд, полный безграничной нежности и полного понимания, был прикован к его лицу.
Когда его губы коснулись ее губ, это не было поцелуем страсти, пожирающей рассудок. Это было медленное, глубокое, почти благоговейное соединение. Поцелуй-обет, поцелуй-признание, поцелуй-исцеление. В нем был вкус прощения за всю пролитую кровь и обещание будущего, где главным законом будет не жестокость, а любовь.
Он чувствовал, как ее ресницы трепещут у его щеки, слышал ее тихое, прерывистое дыхание. В этот миг не было ни маркиза, ни принцессы, ни «иль Диабло», ни испуганной девочки. Были только двое людей, нашедших друг в друге ту самую недостающую половину, что делает мир целым. И за окном, над древними и некогда проклятыми руинами Монсегюра, звезды зажигались одна за другой, словно благословляя этот новый, хрупкий и такой могущественный союз.
Посмотрев на неё после поцелуя, он произнёс с нотками игры в голосе.
— Ты знаешь, сегодня мы не были в дороге, и что-то я совсем не устал. — Его рука опустилась к ножкам девушки ощущая бёдра, через платье.
Луиза-Катерина не отпрянула и не смутилась. Вместо этого на ее губах появилась крошечная, сокровенная улыбка, а в глазах вспыхнул не испуг, а отвечающий огонек. Она мягко прикоснулась пальцами к его щеке, проводя линию к уголку его губ.
«*Mio Lucifero...* — прошептала она, и в этом имени, бывшем когда-то символом страха, теперь звучала лишь нежность и принятие. — А я... я совсем не хочу спать».
Ее ответ был тихим, но полным согласия. Она слегка прижалась к нему, доверчиво отдаваясь его прикосновениям. В ее движении не было ни капли кокетства или игры — лишь чистое, искреннее желание быть ближе к мужу, раствориться в его объятиях и доказать ему всем своим существом, что ни одна из его сторон не пугает ее, а лишь делает ее любовь к нему безграничной.
Охотничий дом в Монсегюре, всего несколько часов назад бывший свидетелем леденящей жестокости, теперь наполнялся тихим, сокровенным теплом, куда более могущественным, чем любая земная власть.
Снова целуя её в шею, он приподнял девушку, и слез с кресла. Бережно аккуратно он усадил на кресло её саму, поставив её коленками на сидалище, и лицом к спинке кресла, обняв её сзади, лаская через платье и целуя шею. Слегка топнув сапогом об пол, он прошептал ей на ушко.
— Il tuo stallone italiano ha sete d'amore. — С этими словами, он поднял её платье и нижнюю юбку, оголяя сзади нежную и красивую кожу её ягодиц, попутно быстро развязав и приспустив с себя кюлоты. Продолжая ласкать и поддерживать девушку, он начал медленно входить в неё. Добираясь до самого сокровенного цветка её тела, но сзади он вошёл в неё целиком, выдыхая воздух в страстном дыхании.
— Mia dolcezza — Постепенно, он начал наращивать темп, следя чтобы она держалась за спинку кресла. С каждым толчком его страсть нарастала, зубы сжимались от вожделения. Он обожал её больше, чем когда либо кого либо, в своей жизни.
— Mia moglie...mia moglie...mia!
Ее тихий вздох, смешанный с легким стоном, был ему ответом. Пальцы Луизы-Катерины впились в узорчатую ткань обивки кресла, но не отстраняясь, а ища опору в нахлынувшей волне чувств. Ее спина выгнулась, отдаваясь его ласкам и принимая его стремительные, властные толчки.
«*Antonio...*» — его имя сорвалось с ее губ прерывистым шепотом, полным не боли, а странной, опьяняющей смеси невинности и пробудившейся страсти. Она чувствовала его жар, его силу, его абсолютное обладание, и в этом не было страха — лишь пьянящее ощущение полной принадлежности и доверия.
Его ритм ускорялся, становясь все более неистовым. Каждое его сдавленное «*mia moglie... mia!*» было не просто утверждением собственности, а клятвой, вырванной из самой глубины души. В этом единении не было места маскам — ни «иль Диаболо», ни хрупкому ангелу. Были лишь муж и жена, нашедшие в страсти еще один, бездонный язык для своей любви.
И когда волна наконец накрыла их, заставив его с рычащим стоном прижать ее к себе, а ее — содрогнуться в беззвучном крике, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Он не отпускал ее, продолжая держать в своих объятиях, его губы прижались к ее влажной шее. В этой тишине, пахнущей их любовью и дымом очага, не было ни капли стыда — лишь глубокая, умиротворяющая близость и знание, что их союз, скрепленный сегодня и кровью, и законом, и этой страстью, нерушим.
Он всё ещё был внутри, не отпуская объятий, когда сказал.
— Я весь твой, от головы до кончиков пальцев, любимая. — Наконец, он отстранился давая девушке больше свободы. Он смотрел на неё с любовью, даже когда страсть улеглась, и взяв за руку повёл к постели, где сев на колено, начал медленно её раздевать.
Она позволила ему вести себя, ее рука покоилась в его с полным доверием. Когда он опустился на колено, чтобы раздеть ее, в ее глазах не было и тени смущения — лишь тихое, сияющее обожание. Она стояла перед ним, как перед своим рыцарем, своим господином, своим мужем, позволяя ему снимать слой за слоем дорожное платье с той же нежной тщательностью, с какой он помогал ей одеваться утром.

Когда она осталась в одной тонкой сорочке, он поднял ее на руки — легко, как перышко, — и уложил в постель. Он не набрасывался на нее с новой страстью, а просто притянул к себе, обвив руками, чтобы они могли согревать друг друга.
«*Il mio cuore è tuo,*» — прошептал он ей в волосы, и эти слова — «мое сердце — твое» — прозвучали для нее сильнее любых титулов и клятв.
Засыпая в его объятиях под шум пиренейского ветра, Луиза-Катерина знала — ее судьба, какой бы сложной и опасной она ни была, нашла свою единственную, настоящую гавань. А Антонио, прижимая к груди это хрупкое, но такое сильное существо, наконец-то обрел не просто землю или титул, а то, что искал всю свою мятежную жизнь — настоящий дом.
Ранним утром, снова хорошо выспавшись благодаря присутствию красавицы римлянки в его постели, он открыл глаза и бережно, чтобы не разбудить принцессу, сошёл с постели начав одеваться.
Первые лучи солнца едва пробивались сквозь ставни, окрашивая комнату в призрачные серые тона. Воздух был прохладен и наполнен запахом древесного дыма и спящей земли. Антонио двигался бесшумно, с привычной ловкостью человека, чья жизнь часто зависела от умения не шуметь.
Он не стал звать слуг, наслаждаясь этой утренней тишиной и простотой. Каждое движение — натягивание кюлот, застегивание камзола — было размеренным и точным. Его взгляд то и дело возвращался к спящей жене. Луиза-Катерина спала глубоким, безмятежным сном, ее светлые волосы растрепались по подушке, а на лице застыло выражение полного покоя. Вид ее беззащитной и доверчивой красоты вызывал в нем прилив такой нежности, что на мгновение он замирал, просто глядя на нее.
Он не стал будить ее, зная, что путь к руинам будет трудным и ей понадобятся силы. Прикоснувшись губами к ее виску в почтительном, легком поцелуе, он на последок накинул свой стеганый колет и вышел из спальни, притворив за собой дверь.
Внизу дом уже потихоньку просыпался. Доносились приглушенные голоса слуг, запах свежеиспеченного хлеба и дымка от разжигаемого очага. Первый, самый важный день его правления в Монсегюре остался позади. Впереди был новый — день, когда ему предстояло ступить на землю, которую он поклялся искупить и возродить. И он чувствовал себя готовым к этому, как никогда.
Оказавшись среди своих верных вассалов, он обратился к Жану.
— От соседей, не было ли письменных ответов? — Спрашивал принц поправляя перевязь со шпагой.
Жан, стоявший у походного стола с картами и свитками, выпрямился по струнке. Его лицо, обветренное в бесчисленных походах, было серьезно.
«Пока нет, Ваше Сиятельство, — доложил он четко. — Курьеры вернулись глубокой ночью. Дороги... неспокойны. Но письма доставлены, в этом я уверен».
Он сделал небольшую паузу, давая маркизу оценить ситуацию. Отсутствие мгновенного ответа от таких фигур, как барон де Фуа или аббатство, было красноречивым само по себе. Они выжидали, оценивали, пытались понять, с кем имеют дело.
«Но местные лесничие донесли, — продолжил Жан, понизив голос. — Вокруг нашего фьефа заметили чужих разведчиков. Не солдат, а... охотников. Следопытов. Приметили гербы — и де Фуа, и Тревиля».
Это значило, что новость о вчерашнем «визите» Гастона и его последствиях уже разнеслась. Соседи стягивали к границам маркизата свои уши и глаза, пытаясь понять тактику и намерения нового игрока. Воздух снова пахнал не просто утренней свежестью, а скрытым напряжением и невысказанными угрозами. Игра только начиналась.
Разместившись в кресле, он сказал.
— Ну, если все они разом захотят войны, то все земли вокруг моих, останутся без господ. — Антонио ощущал усталость, от этой необходимости, вести вечную войну с недругами, при чём даже не на поле боя. Он нахмурился словно туча, и сказал.
— Жерар, займись сегодня созданием ополчения. Дороги не спокойны, и это плохо. Здесь должен быть порядок. Жан, отправь гонца в Лигурию в дом Гондольфини, по моим вчерашним решениям. Пьер... ты знаешь что делать, мы следим, выжидаем. Сегодня мы с принцессой, отправимся к замку. Должны прибыть мои окситанцы, что сопроводят нас. С нами будет Squadrone Bianco.
Приказы маркиза, отданные тихим, усталым, но не допускающим возражений тоном, мгновенно привели его небольшой штаб в движение.
**Жерар** кивнул, его лицо озарилось мрачным энтузиазмом. Создание ополчения было делом ему понятным и желанным.
«К полудню первые два десятка уже будут на учебном плацу, монсеньор. Начнем с мушкетного прицеливания и строя». Он развернулся и зашагал прочь, его голос уже гремел, отдавая распоряжения сержантам.
**Жан** тут же подозвал самого надежного из своих курьеров — бывалого ветерана, знавшего дороги до Генуи как свои пять пальцев. Через несколько минут тот уже выезжал со двора, за пазухой у него лежало письмо с сургучной печатью маркиза.
**Пьер**, появившийся из тени в углу зала как по волшебству, лишь молча склонил голову. Его уход был еще бесшумнее. Его тени уже растворялись в лесах, превращаясь в уши и глаза маркиза, готовые уловить любой шепот заговорщиков.
За окном послышался топот копыт и окситанская речь. Бернар из Монклара и двое его сыновей, все трое — рослые, крепкие парни с луками за спинами, подъезжали ко двору. Рядом с ними, словно призраки в утреннем тумане, выстроились десять брави из *Squadrone Bianco* в своих белых плащах. Они были готовы к походу.
Воздух снова загудел от энергии, но теперь это была не тревога, а деловая, сосредоточенная готовность. Маховик власти, запущенный вчера, набирал обороты. И пока маркиз и маркиза готовились к своему паломничеству к руинам, их маленькое государство в Монсегюре училось жить, защищаться и дышать самостоятельно.
К десятку брави д'Обинье, отряду защиты принцессы присоединилось ещё восемь калабрийских брави отряда телохранителей самого маркиза. Для Её Светлости, была приготовлена лошадь с дамским седлом, как и для самого принца Альтери. Антонио вышел из дому, и проверял крепления на лошади супруги в первую очередь.
В утреннем воздухе, напоенном запахом хвои и влажной земли, царила атмосфера сосредоточенной готовности. Восемнадцать брави — десять в белых плащах и восемь в более темных, практичных одеждах — стояли неподвижно, как изваяния. Их взгляды, привыкшие выискивать угрозы, сканировали окрестности. Шевалье д'Обинье, сидя в седле, отдавал последние тихие распоряжения своим людям, указывая жестом на фланги будущей колонны.

Антонио, игнорируя собственную лошадь, подошел к спокойной гнедой кобыле, приготовленной для Луизы-Катерины. Его пальцы, сильные и привыкшие сжимать рукоять шпаги, с неожиданной нежностью проверили подпругу, стремена и уздечку. Он лично убедился, что каждое кожаное крепление сидит идеально, нигде не трет и не болтается. Этот простой, заботливый жест был красноречивее любых слов — его первым и главным приоритетом была безопасность и комфорт жены.
В этот момент на пороге дома появилась Луиза-Катерина. Она была одета в простое, но элегантное дорожное платье темно-зеленого цвета, а ее волосы были убраны под легкий капюшон. Увидев мужа, проверяющего ее седло, она улыбнулась — той самой тихой, сияющей улыбкой, что говорила о безграничном доверии и любви.
Бернар и его сыновья, наблюдавшие за этой сценой, переглянулись. Для этих суровых горцев такая открытая забота сеньора к своей даме была знаком не слабости, а силы и правильного порядка вещей. Они видели не только грозного правителя, но и настоящего мужа.
Вся группа — маркиз и маркиза, их свита из стали и преданности, и местные проводники — была готова. Они стояли на пороге не просто прогулки, а символического шага — первого шага к искуплению древнего проклятия, первого шага к строительству их общего будущего на этой земле. И первый шаг должна была сделать лошадь маркизы.
Но сильно отрываться от жены, Антонио себе не позволял, чтобы он был способен вовремя оказать помощь, ей удержаться в седле. Всё было готово, они двинулись в путь верхом. По пути, Антонио спросил у старосты.
— Бернар, ты вроде бы говорил, что твоя жена может помочь в рассадке цветов?
Он продолжал ехать рядом с любимой, держась в седле спокойно и уверенно.
Бернар, ехавший впереди на своем выносливом пони, обернулся в седле. Его суровое лицо смягчилось при упоминании жены.
«Так точно, монсеньор, — кивнул он, на мгновение придержав коня, чтобы поравняться с парой. — Мари. У нее... легкая рука. Все, что она посадит, растет буйным цветом. И она знает все местные травы и цветы — какие где приживутся, какие любят солнце, а какие — тень». В его голосе слышалась нескрываемая гордость.
Он помолчал, глядя на крутую тропу, уходящую вверх.
«Она говорила... — Бернар немного запнулся, подбирая слова, — ...что земля у руин... грустная. Что ей нужны яркие краски и сильные, жизнелюбивые корни. Чтобы прогнать старую печаль».
Его простые слова несли в себе глубокую, народную мудрость. Это было не просто садоводство, а некое врачевание, исцеление земли через красоту.
Луиза-Катерина, слушая, смотрела на мужа, а потом на Бернара, и в ее глазах вспыхивало понимание.
«Я бы хотела поговорить с ней, — тихо сказала она. — Узнать, что она посоветует».
Антонио кивнул, его взгляд скользнул по склонам, поросшим соснами и скальными outcrops. Он видел не только стратегическую высоту, но и будущее — каменные террасы, увитые розами и виноградом, яркие пятна лаванды и маков на фоне серых камней. И в этом видении была не только ее мечта, но и его воля — воля человека, способного силой и деньгами воплотить даже самую нежную фантазию в жизнь.
Они подъехали по гравийным остаткам дороги к той самой горе, и начали пока ещё конное восхождение. Но вскоре, они дошли до лестницы среди скал, уходящей далеко вверх, то вправо то слева, а вокруг её, почти отвесные скалы. Спешившись, он приказал.
— д'Обинье, оставайтесь тут с конями. Другого прохода наверх нет. — Потом он подошёл к супруге, — любовь моя, не соблаговолите ли переместиться на мою спину? — Он улыбался.
Флоран д'Обинье, не задавая лишних вопросов, отдал честь и начал распределять своих людей для охраны подножия и организации временного лагеря. Брави из личной охраны Антонио уже спешились и образовали живое оцепление, их взгляды сканировали скалы и редкие кусты на предмет любой угрозы.
Луиза-Катерина посмотрела на крутую, извилистую лестницу, вырубленную в камне, и затем — на протянутые к ней руки мужа. Легкий румянец покрыл ее щеки, но в ее глазах не было ни каприза, ни страха. Было лишь полное доверие.
«Только если ты обещаешь не шутить, что я отягощаю тебя, *mio stallone*», — ответила она с легкой, игривой улыбкой, используя его же вчерашнее сравнение с жеребцом.
Она мягко обвила его шею, позволяя ему подхватить ее под коленями. Антонио поднял ее без видимого усилия, как перышко. Ее хрупкая фигура казалась еще меньше на его широкой спине, закованной в стеганый колет.
Бернар и его сыновья, наблюдая за этим, переглянулись с одобрением. Для них, людей этой земли, такая забота была знаком силы и настоящего благородства. Они молча взяли в руки свои луки и, кивнув Антонио, первыми начали подъем, чтобы проверить тропу.
И так маркиз д'Монсегюр, с своей драгоценной ношей на спине, начал восхождение к руинам, что ждали их наверху. Каждый его шаг по древним камням был не просто физическим усилием, а символическим актом — он нес на себе не только жену, но и надежду на новое начало для этого проклятого места.
И он шёл вверх, а слова любимой и то как ловко она обыграла его страстные слова, облекали его волю в стальной механизм. В нём даже пробудилось желание, от её милого голоска, и прикосновений, что лишь придавало физических сил. Наконец, они поднялись наверх, оказавшись перед порталом коий раньше был входом в замок.
— Здесь остановили войско — сказал он восстанавливая дыхание, опуская на ноги свою жену, и касаясь ладонью древних камней. Сейчас он вспоминал, всё что читал об этих событиях из книг. Прикосновение к древним камням, давало ему неописуемое чувство благоговения.
— Войско из тысяч солдат, тогда как крепость защищали лишь пара десятков шевалье. Позволявшие молиться двум сотням Bons Hommes, позднее сбросившие бренные оковы, через очищающее пламя, их казнили, а они высвобождали души.
O luce! O stelle!
O cieli oltre le sfere!
Строки приходили ему сами собой, когда они заходили внутрь.
Они стояли на вершине, на плато, выжженном ветрами и временем. Под ногами хрустели обломки камней, поросшие выносливым горным мхом и чахлой травой. Остовы стен, словной ребра гигантского ископаемого зверя, упирались в свинцовое небо. Воздух был тонким и холодным, и в нем, казалось, до сих пор витал призрачный отголосок давнего пламени — не запах, а само *ощущение* жертвенного костра.
Луиза-Катерина, едва коснувшись ногами земли, инстинктивно прижалась к мужу, ощущая гнетущую мощь этого места. Она слышала его шепот, видела благоговение и боль в его глазах. Она не понимала всех исторических подробностей, но чувствовала *тяжесть* — тяжесть веры, мученичества и вечного проклятия.
А когда он, глядя в небо, процитировал строки, голос его звучал не как голос завоевателя или правителя, а как голос провидца, поэта, заглянувшего за завесу времен. *«О свет! О звезды! О небеса за сферами!»* — это был крик души, потрясенной величием трагедии и тщетностью человеческой жестокости перед лицом вечности.
Бернар и его сыновья, стоявшие поодаль, сняли шапки и молча крестились, но не по-католически, а как-то по-своему, по-старинному. Они смотрели на своего маркиза, и в их глазах читалось не просто повиновение, а нечто большее — признание в нем человека, который *понимает*. Понимает душу этой горы, ее страшную историю и ее молчаливую мольбу о мире.
Антонио обнял жену, прижимая ее к себе, ища в ее тепле опору против давящего груза прошлого. Он смотрел на руины, и в его взгляде была не только скорбь, но и решимость. Он дал обет построить здесь сад. И этот сад должен был стать не просто украшением, а актом искупления, молитвой без слов, обращенной к тем самым «небесам за сферами».
Выпуская из объятий любимую, он прошёл чуть вперёд, продолжая говорить, и даже не замечая, как смотрят на него его подданные.
— Добрые Люди следовали заветами отречения, и возвышенной веры, они и звали себя христианами, и подлинно говорят, что истина та вера, что гонима. Про них думали, что они казнены, но они просто ушли к высшим сферам звёзд. Им не нужны были ни иезуиты, ни индульгенции, ни любимые протестантами, ветхозаветные имена. — Он поцеловал свою ладонь правой руки, и опустившись на колено, приложил ладонь к земле. Закрыл глаза, и замер.
Ветер, свистящий в развалинах, казался единственным, что осмеливалось нарушить наступившую тишину. Все замерли, завороженные видением своего сеньора, стоящего на коленях на проклятой земле, словно рыцарь, приносящий обет на могиле короля Артура.
Для Бернара и его сыновей, в чьих жилах текла кровь далеких предков, возможно, знавших или слышавших о «Добрых Людях», этот жест был глубже любой королевской печати. Это было признание. Признание их земли, их скрытой, опаленной истории. В их глазах, обычно скрывающих все под покровом суровой сдержанности, вспыхнула искра чего-то древнего и почти забытого — гордости.
Луиза-Катерина смотрела на мужа, и ее сердце сжималось от щемящей любви и трепета. Она видела не «иль Диаболо», не расчетливого стратега, а человека, чья душа, вся его сложная, многослойная вера, нашла здесь, среди этих камней, болезненный, но очищающий отклик. Она видела, как он прикасается к земле не как завоеватель, а как сын, возвращающийся к истокам чужой, но внезапно ставшей родной трагедии.
Антонио поднялся. Его лицо было спокойным, но в глазах горела новая решимость. Он обернулся к жене, к своим людям, к этим суровым скалам.
«Сад будет, — сказал он, и его голос, тихий, но четкий, резал ветер. — Но не парк для увеселений. Это будет… напоминание. И надежда. Чтобы их свет, о котором они говорили, больше никогда не гасли».
В этот момент план маркиза д'Монсегюр перестал быть просто романтической прихотью его жены. Он стал его личным крестовым походом, его искуплением, его диалогом с духами этого места. И все, кто был с ним в тот миг на вершине, понимали — это будет сделано.
Он прошёлся, ещё а внутренне ощущал себя совсем не на проклятой земле. Он ощущал себя комфортно, не чувствуя ни страха потустороннего, ни печали. Трагедия завершилась, но начиналась новая история и Новое Время. Он повернулся, и в глазах его были слёзы, а на устах улыбка.
— Сюда ещё будут приходить люди, свет подлинной искренности, чистоты будет гореть в них. — Он подошёл близко к жене.
— Луи-Катрин твой сад будет отдохновением особенных душ здесь. — Он взял её за руки, и как древний рыцарь Аквитании, возложил её нежные ладони к своей груди, чтобы она слышала стук его сердца сквозь ткань.
Луиза-Катерина не произнесла ни слова. Ее пальцы дрожали, прижатые к его груди, ощущая под ладонью ровный, сильный удар его сердца — тот самый ритм, что теперь отмерял время не только для них двоих, но и для этой возрождаемой земли. В его глазах, полных слез и света, она видела не безумие, а пророческое видение, и ее собственная душа откликалась на него.
«*Sarà un faro,*» — прошептала она в ответ, ее голос был тише ветра, но полон той же железной веры. — *«Un faro per le anime che cercano la luce.»* («Это будет маяк... Маяк для душ, что ищут свет.»)
В этом мгновении границы между прошлым и настоящим, между трагедией и надеждой, стерлись. Двое людей, столь непохожих — демон и ангел, воин и мечтательница, — стояли в сердце древнего пепелища, и их союз был тем плавильным тиглем, в котором проклятие должно было переродиться в благословение.
Бернар, наблюдавший за ними, медленно, как бы невольно, коснулся пальцами своего собственного сердца, затем лба. Старый, полузабытый жест, значение которого он, возможно, и сам до конца не понимал. Но он чувствовал это — пришествие новой эпохи. И его маркиз был ее пророком и архитектором.
Вернув внимание к своим спутникам, Антонио подошёл к Бернару и положил руку на его плечо.
— Спускаемся, друг мой. Сегодня мы заночуем у подножия, этой благословенной горы. — Они спустились, аккуратно переступая ногами, вниз пока не вернулись к лагерю уже разбитому д'Обинье. Снова обратясь к своим спутникам, маркиз д'Монсегюр сказал.
— Отправь своих сыновей по моим деревням с вестью, друг мой. Уверен найдутся добрые окситанские девы, на службу моей жене, в Париже, и отважные окситанские парни на службу мне. В столице, мне нужны будут свои люди, там верность, дороже золота а взаимопонимания, дороже всех королевств мира. Также как дороги мне стали сегодня эти горы.
Бернар слушал, и его обычно невозмутимое лицо озарилось редкой, искренней улыбкой. Прикосновение маркиза к его плечу и слово «друг» значили для этого сурового горца больше, чем любой титул или награда.
«Они уже готовы, монсеньор, — кивнул он, глядя на своих сыновей, которые стояли рядом, выпрямившись, с горящими глазами. — Они поскачут еще до заката. В каждой деревне найдутся те, кто захочет служить такому сеньору. И для маркизы... — он почтительно склонил голову в сторону Луизы-Катерины, — ...найдутся умные и верные руки. Наш народ умеет хранить секреты и ценить доброту».
Его сыновья, два крепких парня, уже садились на коней, получив от отца короткий, напутственный взгляд. Они понимали важность миссии — найти не просто слуг, а будущих глаза и уши маркиза в сердце Франции, людей, чья преданность будет корениться здесь, в этих горах.
Флоран д'Обинье, услышав приказ, отдал честь. Разбитый лагерь уже был готов принять своих хозяев — палатки, костер, запах готовящейся похлебки. Он с удовлетворением отметил, что маркиз, несмотря на мистическое переживание на вершине, не терял хватки стратега. Мысль о вербовании местных кадров для Парижа была гениальной — эти люди будут связаны с ним не только службой, но и кровной связью с его новой землей.
Луиза-Катерина, стоя рядом с мужем, смотрела, как сыновья Бернара уезжают с его поручением. Она чувствовала, как ее мир расширяется — от будуаров Парижа до этих диких гор, от придворных интриг до простой, но прочной верности этих людей. И в этом новом, большом мире у нее была своя, важная роль — быть госпожой, которую будут не только слушаться, но и, возможно, любить.
Ночь у подножия горы Монсегюр обещала быть спокойной. Они засыпали бы под теми же звездами, что видели падение старого мира, но теперь с твердой верой в то, что закладывают основание для мира нового.
Звёзды, здесь они казались ближе, и даже виднее, чем в Париже. Они были так ярки, что казалось будто освещали всё вокруг. Сидя у костра, и отведав хлеба с сыром, Антонио обнимал свою жену, крепки прижимая её к своей груди и то и дело, поглядывая наверх, к замку, который будто бы немного заволокло дымкой.
Дымка, окутавшая руины, была не туманом, а легкой, серебристой дымкой, сквозь которую звезды сияли с почти неестественной яркостью. Казалось, сам воздух на этой высоте был чище и тоньше, открывая взору бесконечные россыпи Млечного Пути.
Луиза-Катерина, прижавшись к его груди, тоже смотрела вверх. Ее дыхание было ровным, а тело полностью расслабленным в его объятиях.
«Они здесь… другие, — тихо прошептала она. — Не как в Париже. Здесь они… живые. И смотрят».
В ее словах не было страха. Было благоговение. Такое же, какое она испытывала, глядя на мужа, когда он говорил со звездами в своей обсерватории.
Антонио молча кивнул, его подбородок коснулся ее волос. Он чувствовал то же самое. Эти звезды видели падение замка, видели пламя костров. А теперь они видели его — нового хозяина, который принес с собой не меч завоевателя, а семена искупления и странную, двойственную любовь — нежную к жене и безжалостную к врагам.
Бравы, сидевшие поодаль у своих постов, и окситанские проводники, кутавшиеся в плащи у другого костра, поглядывали на эту пару. В свете пламени и под холодным сиянием звезд они казались не просто знатными господами, а частью какого-то древнего полотна, нового мифа, который рождался здесь и сейчас.
И когда Антонио, не отрывая взгляда от сияющих руин, еще крепче прижал к себе жену, стало ясно — его обещание построить сад было не метафорой. Это была клятва, данная под несчетными свидетелями в ночном небе. И он, человек, в чьей душе уживались «Диаболо» и философ, был готов силой и волей превратить эту клятву в реальность.
Заметив, что любимая уснула в его объятиях, Антонио мягко перенёс её в шатёр, и лёг рядом даря девушке своё тепло, для комфортного сна. И потом он заснул крепким и прекрасным сном, видя хороводы мужчин и женщин в белых одеждах, слыша их прекрасное пение, казалось они парили и танцевали для него. Потом, настало утро.
Утро застало Монсегюр окутанным в хрустальный, пронизанный солнцем воздух. Ночные видения отступили, оставив после себя не страх, а странное, глубокое чувство мира. Антонио проснулся с ощущением, будто его душа прошла через очищение. Рядом Луиза-Катерина все еще спала, ее лицо было безмятежным, дыхание — ровным.
Выйдя из шатра, он увидел, что лагерь уже бодрствует. Брави д'Обинье стояли на постах, их позы были расслабленными, но глаза бдительными. Бернар и его сыновья, вернувшиеся под утро, тихо докладывали Жерару о результатах своей поездки по деревням. Увидев маркиза, они замолчали и почтительно склонили головы.
«Ночью было тихо, монсеньор, — доложил Жерар, подходя. — Никаких передвижений вражеских отрядов не замечено. Пьер докладывает — соседи затаились, оценивают».
Антонио кивнул, его взгляд скользнул по склонам, освещенным утренним солнцем. Руины на вершине больше не казались мрачными. Они выглядели… ожидающими.
«Сегодня мы возвращаемся в Отель д'Монсегюр, — объявил он, и в его голосе звучала новая, спокойная уверенность. — У нас есть работа. Сад не посадит себя сам».
Он говорил не только о цветах. Он говорил о начале новой эры для этой земли. И после вчерашнего дня и той ночи, проведенной под звездами и видениями, никто из присутствующих не сомневался, что эта эра наступит.
Возвращение проходило также верхом, и было подобно прекрасной прогулке. Обратившись к Бернару, маркиз д'Монсегюр попросил его спеть какую-нибудь их народную, окситанскую песню, и в несколько голосов, мужи начали петь. Песня их лилась между горами, отражая в них силу и дух местных. Антонио наслаждался этим пением, до самого возвращения в Отель д'Монсегюр. Уже здесь, он отблагодарил Бертрана стопкой серебряных монет, отпуская его помогать жене высаживать цветы на руинах, а сам подойдя к д'Обинье сказал.
— Ты на охране принцессы и этого дома, Жерар, мы с Milice du Fief de Montségur, Пьером, его калабрийцами и сицилийцами, и наконец со всеми окситанскими парнями, что придут сегодня нанесём визит барону д'Фуа, под вечер. Жерар, проследи чтобы у моих окситанских гвардейцев было по мушкету или пистолю, и по палашу. Выступаем в шесть.
Приказ был отдан тихо, но с той самой стальной интонацией, что не оставляла места для вопросов. Воздух в охотничьем доме снова наэлектризовался, но на этот раз энергией не обороны, а готовящегося наступления.
**Флоран д'Обинье** выпрямился, его рука инстинктивно легла на эфес шпаги.
«Она будет в безопасности, Ваше Сиятельство. Пока я жив, ни одна враждебная тень не коснется маркизы или этого порога». Его взгляд был твердым и ясным. Он понимал, что охрана жены и тыла — не менее важная задача, чем предстоящий рейд.
**Жерар д'Марсийак** мрачно ухмыльнулся. Создание ополчения было одним делом, а вести его в первый бой — совсем другим, куда более приятным.
«К шести все будут вооружены и построены, монсеньор. Окситанцы — прирожденные стрелки. Покажем этому барону, что значит гневить волка в его же логове». Он резко развернулся и зашагал к казармам, его голос уже гремел, поднимая людей по тревоге.
Из тени, как по зову, материализовался **Пьер**. Он не сказал ни слова, лишь встретился взглядом с Антонио и коротко кивнул. Его *Squadrone Nero* уже знали, что делать — они станут невидимым авангардом, разведкой и гарантией того, что никакие «следопыты» барона не предупредят его о визите.
Луиза-Катерина, стоявшая на пороге дома, слышала приказ. Легкая тень тревоги скользнула по ее лицу, но она тут же прогнала ее, выпрямив плечи. Она доверяла мужу. Она видела в его глазах не слепую ярость, а холодный, расчетливый огонь. Он шел не мстить, а утверждать порядок. И она, как маркиза д'Монсегюр, должна была держать их дом, пока ее рыцарь наводил этот порядок.
К шести вечера перед Отелем д'Монсегюр выстроилась грозная сила. Ополченцы в смешанной одежде, но с новыми мушкетами в руках. Брави Пьера, молчаливые и невидимые в сгущающихся сумерках. И сам маркиз на коне, в боевом колете, с тростью-шпагой в руке. Он был не просто сеньором, ведущим вассалов. Он был «иль Диаболо», готовым нанести ответный визит. И этот визит обещал быть куда менее гостеприимным, чем вчерашний.
Отряд выдвинулся, и был на половине пути к моменту когда солнце начало заходить. Но факелы они пока не зажигали ибо достаточно было и сумерек чтобы видеть, когда перед ними предстала резиденция барона д'Фуа. Сидя на коне, словно местный горец с горы Антонио осматривал её взглядом стратега, и прикидывал план дальнейших действий.
Замок барона де Фуа не был величественным шато. Это была суровая, приземистая крепость, вросшая в скалистый выступ, как гнездо хищной птицы. Тонкая струйка дыма поднималась из одной из труб. На стенах виднелись редкие огни, а у ворот — два факела и силуэты часовых.
Из придорожных кустов, словно тень, к Антонио подошел один из людей Пьера — молчаливый калабриец. Он что-то коротко прошептал на ухо маркизу, указав жестом на восточный склон, скрытый от прямого обзора замка. *Squadrone Nero* уже провел разведку и нашел слабое место.
В это же время Жерар, подъехав с другой стороны, мрачно доложил:
«Часовые на стенах — два, у ворот — два. Похоже, не ждут гостей. Ополченцы готовы перекрыть дорогу, чтобы никто не ушел и не пришел».
Воздух звенел от напряжения. Ополченцы, сжимая мушкеты, смотрели на своего маркиза, ожидая команды. Брави Пьера замерли, превратившись в часть наступающей ночи. Все было готово к тому, чтобы капкан захлопнулся. Оставался лишь один вопрос: каким будет первый ход «иль Диаболо» — внезапным штурмом, требованием о капитуляции или чем-то более изощренным?
У него был свой план, развернувшись к своим окситанцам, он подъехал к ним на коне.
— Я хочу чтобы вы знали, друзья мои. Моё сердце навечно с этой землёй, и не только вашими пятью деревнями, но со всей Окситанией и её народом! Сегодня мы успокоим этого беспокойного француза за стенами, чтобы впредь он знал и помнил, до конца своих дней о том, где он живёт, и благодаря кому... Когда мы закончим, я хочу чтобы вы послали людей по деревням, и везде разнесли весть о том, что будет здесь а пока... Отрядами по шесть семь человек, приказываю разбрестись по высотам, зажигайте повсюду костры, запевайте благородные песни ваши, пойте дайте понять барону д'Фуа, что сама земля Окситании пришла сюда. Вперёд. — Сам он пока временно остался выжидать момент, когда приблизительно к полуночи его задание будет исполнено. Это было точечное психологическое воздействие, на тех кто был в замке.
Приказ был столь же неожиданным, сколь и гениальным в своей простоте. На мгновение окситанские ополченцы замерли в непонимании, но затем до них дошла суть. По их загорелым лицам расползлись широкие, почти дикие ухмылки. Это был их язык. Язык гор, ночных костров и песен, что веками держали чужаков в страхе.
Без лишних слов они начали рассредоточиваться, растворяясь в знакомом им ландшафте с ловкостью горных козлов. Вскоре на склонах вокруг замка, словно звезды, упавшие на землю, одна за другой стали вспыхивать точки костров. Сначала десяток, потом два, потом больше. И вместе с дымом, потянувшимся к небу, поплыли звуки — сначала тихие, потом все громче.
Это были не воинственные кличи, а старинные окситанские песни. Мелодии о любви к родной земле, о подвигах предков, о свободе. Голоса, сливаясь в многоголосый хор, эхом отражались от скал, создавая жутковатую и величественную звуковую завесу. Казалось, сама Окситания пробудилась и окружила замок, напоминая его обитателям, на чьей земле они стоят.
В замке началась заметная суета. На стенах замелькали огоньки, послышались приглушенные крики. Фигуры часовых у ворот стали беспокойно метаться, вглядываясь в охваченную огнями и пением тьму. Они не видели врага, но чувствовали его повсюду. Это был страх не перед штурмом, а перед неведомым, перед гневом самой земли.
Жерар, наблюдая за этим, с мрачным одобрением хмыкнул. Пьер, невидимый в темноте, наверняка улыбался своей беззвучной улыбкой. План маркиза работал безупречно. Он ломал волю противника, не выпустив ни единой пули. Он вел войну не как французский аристократ, а как истинный сын этих гор — хитро, терпеливо и с пониманием местных душ. И к полуночи барон де Фуа и его люди будут морально готовы к любым переговорам, на каких условиях диктует маркиз д'Монсегюр.
Наступила полночь, и довольный прекрасной картиной перед ним, Антонио ощущал невероятный прилив сил, ни смотря на поздний час. Он приподнялся в стременах, и прислушался. Кто-то кроме песен, принёс и простой барабан, медленным темпом поддавая песням ритм. Это было ужасающее воздействие, как только Антонио представил что могу ощущать солдаты барона, он даже пожалел этих простых служивых, и прикинул что сейчас творится в голове у местных окситанцев, которые были на службе у барона, какая внутренняя борьба должна была бы зажечься в их груди.
— Время пришло. — Сказал Антонио и пустил коня спокойным тихим шагом к крепости. Ведя за собой своих верных итальянцев, в тёмных одеждах. Он подъехал примерно на пятьдесят шагов к крепости, так что силуэты его и всадников были видны. Конь его зычно заржал встав свечой. Где-то в отдалении, Антонио увидел блеск молнии над горами. Для него это был прекрасный знак свыше.
Картина, открывшаяся защитникам замка, была поистине апокалиптической. Из тьмы, освещенная десятками костров, из моря древних песен и зловещего барабанного боя, возникла группа всадников в черном. Они были неподвижны и безмолвны, как статуи, и эта тишина посреди хаоса звуков была пугающей.
И тогда конь центрального всадника встал на дыбы, и его пронзительное, дикое ржание прорезало ночь, заглушив на мгновение и песни, и барабан. В этот самый миг где-то вдали, над пиками Пиренеев, вспыхнула молния, осветив на мгновение багровым светом фигуру всадника и его свиту. Это было настолько вовремя и эффектно, что казалось божественным — или дьявольским — знаком.
На стенах замка началась откровенная паника. Послышались не сдержанные крики, а вопли ужаса. Один из часовых у ворот, суеверный крестьянин из тех же окситанских деревень, в ужасе отпрянул, выронив алебарду, которая с грохотом покатилась по камням.
Ворота крепости не открылись для вылазки. Вместо этого на самой высокой башне замка появилась одинокая фигура с факелом. Это был сам барон де Фуа. Его силуэт, освещенный снизу огнями его же собственного страха, выглядел не грозным, а маленьким и потерянным. Он стоял и смотрел в темноту, на того, кто пришел к нему не с армией, а с душой целого народа. И в этой душе он видел не просьбы, а приговор.
— Наконец-то, — тихо с улыбкой проговорил ди Скеволла, и пустил коня лёгкой рысью вперёд, говоря Пьеру — будьте готовы к пистолетному залпу в него, если они будут стрелять. Но без приказа, огонь не открывать. — Остановил коня он уже в двадцати шагах и закричал.
— Барон д'Фуа — командный голос капитана "Легиона" прозвучал с лёгкой ноткой весёлости, совершенно изуверской в текущих обстоятельствах. — Монсегюр! Монсегюр здесь! — После чего, он разразился громогласным, демоническим смехом. Но сделав небольшую паузу, продолжил — Я прислал вам письмо! Отчего же вы не прибыли ко мне в гости?! Но я не обидчив, спросите у брата я добрый человек. Спуститесь, и мы поговорим как добрые соседи! Закроем все недомолвки между нами, сие я предлагаю вам сейчас!
Голос Антонио, усиленный эхом и зловещим смехом, прокатился по склонам, на мгновение заглушив даже песни и барабаны. Слова «Монсегюр здесь!» прозвучали не как заявление, а как приговор, вынесенный самой ночью.
На башне фигура барона д'Фуа дрогнула. Он видел перед собой не просто отряд. Он видел воплощение тех самых кошмаров, что рождались у его людей у костров — предводителя призрачной армии, вышедшей из самой горы. Упоминание брата, судьба которого была ему, без сомнения, уже известна, заставило его содрогнуться.
Прошла мучительная пауза. Затем барон, не в силах больше выдерживать этот психологический прессинг, исчез с башни. Еще несколько минут напряженного ожидания — и скрипнули тяжелые петли ворот. Они открылись ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.
Барон де Фуа вышел пешим. Он был без доспехов, в одном камзоле, и его поза выражала не гордость, а вынужденную капитуляцию. Он медленно шел к Антонио, его лицо в свете далеких костров было бледным и подавленным. Он понимал, что любая попытка сопротивления будет утоплена в море огней и песен, а его замок станет его погребальным костром. «Иль Диабло» выиграл эту битву, даже не обнажив шпаги.
Глядя на подходящего барона, ему навстречу верхом выехал Антонио, заставив того остановиться. Медленно объезжая его, Антонио заговорил, не давая визави сказать слово.
— Моё имя Антонио. Мой титул принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, синьор дель Кантарильяри и ди Скеволла. Меня знают в Париже как "Иль Диаболо", я тот кто упрятал Сезара д'Вандома принца крови, и графа д'Монтабана в Бастилию! Я тот кто может по воле длани своей поднять всю Окситанию, и тот кто при этом преданный слуга Его Величества! И в отличии от вашего брата, я могу говорить с вами верхом, барон! — Он остановился перед д'Фуа.
— Меня огорчило, то с каким знакомством ко мне приехал ваш брат. И ни сегодня, ни завтра ни когда либо, ни я ни мои потомки, не потерпят такого обращения, я хочу чтобы вы это запомнили, я хочу чтобы вы это передали своим потомкам. Духи Монсегюра придут за вами в ваши постели, если моя земля будет попрана вами снова, барон! Но это лишь политика, — он наклонился ниже, почти в ровень с головой барона, демонстрируя безупречное владение конём. — Я ... никогда... не желаю.... слышать боле, о вероломном отношении к окситанцам! — Это было сказано громко, чтобы слышалось и среди стражей замка.
Каждое слово Антонио било точно в цель, как удар хлыста. Перечисление титулов и громких имен — Вандом, Монтабан, Бастилия — опускало барона все ниже в его собственном мнении. А упоминание «Иль Диаболо», произнесенное с леденящим спокойствием, заставляло кровь стынуть в жилах.
Но кульминацией стала не угроза лично ему. Это была фраза, сказанная громко, намеренно для чужих ушей: *«Я ... никогда... не желаю.... слышать боле, о вероломном отношении к окситанцам!»*
В этот миг что-то изменилось. Среди ополченцев на склонах песни стихли, уступив место напряженной тишине. На стенах замка несколько стражей-окситанцев, ранее смотревших вниз со страхом, теперь выпрямились. Их взгляды, полные нового, зарождающегося интереса, были прикованы к черной фигуре на лошади.
Барон де Фуа стоял, не в силах поднять глаз. Он был не просто побежден — он был публично унижен и лишен всякой поддержки среди собственных людей. Этот итальянец говорил не на языке аристократии, а на языке земли, и эта земля теперь слушала его, а не своего законного сеньора.
Он мог только молча кивнуть, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он проиграл. Без единого выстрела. И он понимал, что отныне его власть в этих краях будет призрачной, пока тень Монсегюра нависает над его замком.
— Вижу мы достигли взаимопонимания, барон д'Фуа. Доброй вам ночи. — Развернув коня, и давая сигнал своим людям Антонио пустил в галоп покидая это поле, и направляясь обратно, его рейд в этой ночи был завершён. Сама Окситанская земля придавала ему сил, бодрости духа и уверенности в глубине его собственного сердца.
Отступление маркиза было столь же эффектным, сколь и его появление. Резкий поворот, и черный всадник, не оглядываясь, умчался прочь, растворившись в ночи так же стремительно, как и появился. За ним, словно тени, исчезли и его итальянские брави.
Песни на склонах смолкли так же внезапно, как и начались. Один за другим костры стали гаснуть, погружая окрестности в глухую, оглушительную тишину, еще более зловещую после недавнего шума. Ополченцы-окситанцы, выполнив свою роль, бесшумно отступили в свою стихию — в горы и леса, унося с собой историю этой ночи, которая к утру наверняка станет легендой.
На стенах замка де Фуа воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь нервными окриками офицеров. Барон все еще стоял на том же месте, где его оставил Антонио, словно вкопанный. Унижение и ярость боролись в нем с леденящим душу страхом. Он понимал: его власть только что получила смертельный удар. Он не просто проиграл стычку — он потерял лицо перед собственными вассалами, и тень Монсегюра отныне будет вечно лежать на его землях.
А Антонио ди Скеволла мчался по ночной дороге, и ветер свистел в его ушах, смывая последние следы напряжения. Он не оставил после себя ни убитых, ни сожженных домов. Он оставил нечто куда более долговечное — миф. Миф о маркизе, который говорит с духами гор и за кем стоит сама Окситания. И этот миф будет охранять его границы куда надежнее любого гарнизона.

[Sven]

Они вернулись глубокой ночью, когда небо начало едва светлеть. Ещё в пути когда они зажгли факела, маркиз распустил своих ополченцев по деревням, отпуская слухи и мифы разноситься по всей Окситанской земле. А сам со своими итальянцами вернулся к Отель д'Монсегюр. Спрыгнув с коня, он передал его слуге, и направился в дом. В доме, он снял шляпу, перчатки и перевязь, отставил трость и наконец, сбросил с себя шпагу. После чего, принялся скорее раздеваться, чтобы успеть урвать немного сна, перед завтрашним утром.
В главном зале охотничьего дома царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине. Слуги, дожидавшиеся возвращения сеньора, стояли по струнке. Вид маркиза, входящего в предрассветных сумерках — без шпаги, с лицом, уставшим, но озаренным странным спокойствием, — говорил им больше, чем любая победоносная реляция.
Он молча снял с себя атрибуты власти и войны, сложив их с той же бережной тщательностью, с какой надевал. Каждый предмет — шляпа, перчатки, перевязь, тяжелая трость-шпага — ложился на приготовленное место, словно заканчивая свою ночную службу.
Поднявшись в спальню, он застал Луизу-Катерину спящей. Но на этот раз ее сон был не таким безмятежным. Она лежала на боку, одна рука под щекой, а на прикроватном столике стояла наполовину выпитая чашка успокоительного отвара — свидетельство ее тревоги за него.
Антонио разделся быстро, почти бесшумно, и скользнул под одеяло. Он не стал будить ее, лишь легонько обнял, чувствуя, как ее тело инстинктивно прижалось к нему в поисках тепла и безопасности. Ее дыхание, сперва неровное, постепенно выровнялось.
За окном небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в перламутровые тона. Ночь «Иль Диабло» закончилась. Наступало утро маркиза д'Монсегюр. И он засыпал с глубоким, непоколебимым удовлетворением, зная, что его власть отныне укоренена не только в королевском указе, но и в почве, в легендах и в страхе, который он сам и породил. Его дом, наконец, был в безопасности.
Они проспали не до рассвета, а немножечко больше и когда сам Антонио открыл глаза, он увидел как его супруга уже пробудилась, несколько раньше его самого. Перевернувшись на спину, он потянулся встречая лучи солнца. Стоял запах грозы, которая прошла на заре. А небо было покрыто переменной облачностью, местами заволокло туманом. С улицы слышалась рубка поленьев, для пополнения припасов дров, и разговоры вассалов, в высоком понимании этого слова. Но взгляд мужчины замер на супруге, и этот взгляд был заворожённый.
Луиза-Катерина сидела у окна, завернувшись в мягкий плед. Она не суетилась, не звала служанку. Она просто смотрела в окно на просыпающийся домен, и в ее позе была новая, обретенная уверенность. Свет, пробивавшийся сквозь облака, окутывал ее силуэт мягким сиянием, и в этот момент она казалась Антонио не просто красивой, а воплощением самого духа этого места — хрупкой, но несгибаемой, чистой, но способной выдержать любую бурю.
Услышав его движение, она обернулась. И в ее глазах он не увидел ни вопроса о вчерашней ночи, ни тревоги. Он увидел бездонное, спокойное понимание и ту самую тихую гордость, что заставила его сердце сжаться. Она смотрела на него, как смотрят на героя, вернувшегося из похода, и в этом взгляде было все: знание о его ночных деяниях, принятие его «демонической» стороны и безграничная вера в него.
Она улыбнулась, и это была не девичья улыбка, а улыбка женщины, хозяйки, соратницы.
«*Buongiorno, mio signore,*» — тихо сказала она. И в этих простых словах звучало все: «Доброе утро, мой господин». Не «маркиз», не «принц», а *ее* господин. Тот, кому она доверяла свою судьбу безраздельно.
За окном жизнь его владений шла своим чередом. А в комнате царил мир, добытый ценой одной безжалостно проведенной ночи. И это стоило того.
Поднявшись с постели, он прислушался в голосам снаружи, и улыбаясь Луи-Катрин, начал одеваться. По мере одевания, он поделился с ней своими мыслями.
— Мы создали себе репутацию в этих землях, и подлинными союзниками нам стали не отдельные шевалье или бароны, но люди этой земли. Этой ночью, сама земля была с нами и с ними. Мы больше не услышим имя барона д'Фуа, разве только он прибудет с дарами и подобострастными речами будет заваливать нас в письмах. — Говоря в самом начале "Мы" он подчёркивал, то что он занимался семейным делом, и она была частью этой семьи, Дома д'Монсегюр. — Настало время познакомиться с шевалье д'Тревилем, но прежде. Сегодня мы отправимся в Аббатство Сен-Бертрам.
Луиза-Катерина слушала, застегивая свое платье. Слово «мы», сказанное им, заставило ее сердце учащенно забиться. Он не просто информировал ее — он включал ее в самый центр своих планов, признавая ее не просто женой, а партнером.
«Аббатство… — она слегка нахмурилась, вспоминая вчерашние отчеты. — Там аббатиса, сестра того самого барона. И, по слухам, у нее хранятся некие древности». В ее голосе не было страха, лишь деловой интерес. Она уже мыслила категориями их общего дома, их общей стратегии.
«Ты думаешь, она будет более… сговорчива, чем ее брат?» — спросила она, подходя к окну и глядя на дорогу, что вела в сторону аббатства.
За окном Жерар уже строил новых ополченцев, а Пьер, невидимый, наверняка уже отправил своих людей прокладывать маршрут и выяснять обстановку в Сен-Бертране. Механизм, запущенный Антонио, работал без сбоев.
Визит в аббатство был логичным следующим ходом. После демонстрации силы и утверждения светской власти нужно было закрепить успех на духовном фронте. И кто, как не его римская принцесса-жена, мог стать лучшим послом в диалоге с аббатисой?
— Думаю да, особенно теперь, когда о нас пошли слухи которые нет нет, да воплощаются в легенды. Но главное потому что у меня есть ты. Это женская обитель, я конечно же не пройду в неё, но я буду сопровождать тебя, и на этот раз Луи-Катрин, это будет уже твоя самостоятельная битва, твой рейд. — Говорил он, подходя и помогая с платьем, а после перейдя к своему излюбленному, обуванию. После сего встав, он приобнял супругу за талию, и направился с ней вниз. Здесь, кивнув вассалам он заговорил. — д'Обиньи, мы выдвигаемся в аббатство. Пьер, собери за день информацию о том, о чём говорят в деревнях после сегодняшней ночи, и главное не только в наших, но и в других окрестных селениях. Мне интересно насколько вчерашняя ночь, отразилась эхом. Жерар, мы поедем с супругой верхом. Дорога будет на север от этого места, горы там ниже, всё больше холмы. Проблем возникнуть не должно.
С этой фразой, он принялся облачаться уже и набрасывая перевязь со шпагой, дагой и пистолем, а в купе с сим шляпа, плащ и лента капитана. Взяв с собой простые охотничьи перчатки, он направился к выходу.
**Флоран д'Обинье** кивнул, его взгляд уже оценивающе скользнул по дороге на север. Десять брави в белых плащах начали седлать коней, их действия были отлажены и бесшумны.
**Пьер**, стоявший в тени, растворился в ней, не произнеся ни слова. Но Антонио знал — к их возвращению у него будет полная картина настроений в округе. Легенда о ночи костров и песен уже работала на них, и Пьер измерит ее точный радиус и силу.
**Жерар** отдал несколько приказов конюхам, и вскоре подвели двух свежих, выносливых коней — для маркиза и маркизы. Он с удовлетворением отметил, что его сеньор ехал не с маленьким эскортом, а с полноценным отрядом, готовым ко всему. Вчерашняя ночь не сделала его беспечным.
Луиза-Катерина, слушая приказы, стояла с прямой спиной. Слова мужа о том, что это *ее* рейд, заставили ее внутренне собраться. Она не была просто пассивной спутницей. Она была оружием и дипломатическим инструментом в этой миссии. Она поправила складки своего платья, ее лицо выражало спокойную решимость.
Когда они выехали за ворота Отеля д'Монсегюр, маленький отряд представлял собой впечатляющее зрелище: маркиз в боевом облачении, его жена, хрупкая, но исполненная достоинства, и кольцо бесстрастных профессиональных бойцов. Они везли с собой не только угрозу, но и предложение — предложение нового порядка, где их дом был неприкосновенной крепостью, а их слово — законом. И аббатству Сен-Бертран предстояло сделать выбор.
Спустя пару часов спокойной скачки рысью, в дали между холмами показались крыши старинного средневекового аббатства, выполненного в романском стиле и Антонио чуть сбавил ход коней. Он поравнялся с Луи-Катрин и взглянул на неё с вопросом.
— Если что, мы будем у самых стен, и залезем по стенам хоть в саму исповедальную. Ты готова?
Луиза-Катерина встретила его взгляд. В ее глазах не было и тени прежней робости, лишь ясная, холодная уверенность, так не сочетавшаяся с ее хрупкой внешностью.

«*Mio Lucifero,* — ее голос был тихим, но твердым, как сталь. — *Se mi toccherà un solo capello, brucerai questo posto fino alle fondamenta. Lo so.*» («Мой Люцифер… Если они тронут хоть волос на моей голове, ты сожжешь это место дотла. Я знаю.»)
Она не спрашивала, не сомневалась. Она констатировала факт. И в этом не было страха, лишь полное понимание природы их союза и силы, что стояла за ее спиной.
Затем ее выражение лица смягчилось, став светским и непроницаемым, каким и подобало быть римской принцессе и маркизе д'Монсегюр.
«Но я не думаю, что до этого дойдет. У них есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать слухи. Они будут говорить».
Она поправила перчатку, ее осанка стала безупречной. Она была готова к своей «битве». И зная, что ее демон-муж и его тени стоят у стен, она чувствовала себя в полной безопасности, чтобы вести переговоры с позиции непоколебимой силы.
— Хорошо — в этот момент они приближались, и их уже могли увидеть послушницы. — Надеюсь до них дошли слухи из замка д'Фуа.
Наконец они подъезжали уже совсем близко. Остановившись, маркиз спешился и помог спешиться маркизе, а у ворот уже виднелась монахиня.
Ворота аббатства не были заперты, но в их арочном проеме стояла не простая послушница, а женщина в темных, строгих одеждах аббатисы. Ее лицо, испещренное морщинами, было непроницаемым, но глаза — острыми и внимательными — сразу же перешли с Антонио на Луизу-Катерину. Слухи, очевидно, дошли, и дошли быстро, если сама настоятельница вышла навстречу.
«Маркиза д'Монсегюр, — произнесла она, пропуская титул Антонио, но почтительно склонив голову перед Луизой-Катериной. Ее голос был сухим, как пергамент. — Вас ожидали. Прошу, войдите. Мужчинам, даже столь… знатным, — ее взгляд скользнул по вооруженному Антонио и его брави, — вход в обитель воспрещен».
Она сделала шаг назад, приглашая Луизу-Катерину внутрь. Но в ее позе не было покорности — лишь холодная, вынужденная вежливость. Она явно была сестрой барона де Фуа и понимала, с кем имеет дело. Но стены аббатства давали ей определенную степень защиты.
Флоран д'Обинье бесшумно расставил своих людей полукругом, блокируя подходы к воротам. Антонио же, оставаясь у порога, скрестил руки на груди, его взгляд был прикован к спине жены. Он был ее тенью, ее угрозой и ее козырем. Теперь все зависело от того, как хрупкая маркиза поведет свою первую самостоятельную дипломатическую дуэль.
Для Антонио в этом настала самая жуткая для него часть. Но он был готов ввериться супруге, и сосредоточиться на том, что зависело непосредственно от него, а именно: быть готовым в любую секунду вторгнуться в обитель, и сжечь её до тла если потребуется. Он даже уже высмотрел выемки, в стене, там где вылетели кирпичи и можно было использовав лозу и эти самые выемки, забраться на стену и оказаться внутри.
Стоя у ворот, Антонио был воплощением сдержанной угрозы. Его неподвижность была красноречивее любых слов. Взгляд, который он устремил на спину аббатисы, проводившей его жену внутрь, был тяжелым, как свинец. Каждый мускул в его теле был напряжен, как у хищника, готового к прыжку.
Его брави, уловив его настроение, замерли в абсолютной готовности. Руки лежали на эфесах, взгляды сканировали каждую бойницу, каждое окно. Воздух вокруг отряда звенел от молчаливого обещания насилия.
Антонио мысленно уже прокладывал маршрут штурма. Выщербленные камни в стене, плющ… Да, этого будет достаточно. Он представлял, как отдает приказ, как его люди бесшумно, как тени, преодолевают стену, как вспыхивают первые факелы…
Эта мысль успокаивала его яростное сердце. Пока он мог планировать разрушение, пока он держал в уме этот козырь, он мог терпеть мучительную неизвестность. Он вверил жене ведение переговоров, но свою роль — роль гаранта ее безопасности и устрашающей силы — он исполнял безупречно. Он был мечом, занесенным над головой аббатисы, пока его жена говорила с ней. И от исхода их разговора зависело, обрушится ли этот меч.
Аббатиса, представившаяся как мать Мари-Элен, повела Луизу-Катерину по холодному, слабо освещенному коридору в свои покои. Комната была аскетичной: простой стол, жесткое кресло, распятие на стене. Она не предложила сесть, остановившись посреди комнаты.

«Вы приехали требовать десятину с деревень, которые теперь ваши, — начала она без предисловий, ее голос был ровным и лишенным эмоций. — Или, может, вы здесь, чтобы угрожать, как ваш… супруг угрожал моему брату?» В ее глазах читалась затаенная враждебность, приправленная страхом.
Луиза-Катерина не смутилась. Она медленно сняла перчатку, ее движения были исполнены врожденного достоинства.
«Я здесь не для угроз, мать Мари-Элен, — ее голос был тихим, но четким. — Я здесь, чтобы предложить ясность. Да, десятины с этих деревень теперь будут поступать маркизу д'Монсегюр, как того требует королевский указ и закон. Но мы не собираемся оставлять аббатство без средств».
Она сделала паузу, позволяя словам проникнуть в сознание.
«Мой супруг — человек огромных ресурсов и… решительности. Он также человек, ценящий порядок. Хаос, который царил вокруг этих деревень, его не устраивает. Он принес стабильность. И он готов быть щедрым к тем, кто принимает эту стабильность».
Она подошла к маленькому оконцу, выходящему во внутренний двор.
«Мне говорили, у вас здесь есть библиотека. И некоторые… древние артефакты. Мой супруг — большой ценитель знаний. Возможно, мы могли бы найти способ… спонсировать вашу обитель. В обмен на доступ к этим знаниям. И на вашу лояльность».
Она повернулась к аббатисе, и в ее взгляде не было просьбы — лишь холодное, расчетливое предложение. Она не просила, она вела переговоры, используя единственный язык, который понимали в этих краях после вчерашней ночи — язык силы и выгоды. И она делала это так уверенно, будто всю жизнь только этим и занималась.
Аббатиса замерла. Она ожидала ультиматума, угроз, возможно, даже требования немедленно передать десятину. Но это… это было куда более изощренно. Предложение не отнимало, а *давало*, но требовало взамен не денег, а лояльности и доступа к сокровенному. Это был ход, достойный самого кардинала Ришелье.
«Спонсировать… — она медленно проговорила слово, будто пробуя его на вкус. Ее взгляд стал пристальным, изучающим. Она видела перед собой не испуганную девочку, а холодную дипломатку, прекрасно осознающую свою силу. — А что, если наши… знания… не представляют интереса для маркиза?»
Луиза-Катерина мягко улыбнулась, но улыбка не дошла до ее глаз.
«Мой супруг интересуется многим, мать Мари-Элен. Историей этой земли. Ее… древними верованиями. — Она сделала легкий акцент на последних словах, давая понять, что знает или догадывается о возможной связи аббатства с наследием катаров. — Уверена, ему будет что изучить. А стабильное финансирование позволит вашей обители не только выживать, но и процветать. Возможно, даже восстановить ту часть крыши, что вот-вот обвалится».
Она заметила трещину на своде еще по дороге. Это был тонкий, но безжалостный удар — демонстрация того, что они видят не только силу, но и слабости.
Аббатиса опустила взгляд. Она была в ловушке. Отказ означал вражду с человеком, который одной ночью сломал волю ее брата. Согласие — потерю независимости, но и гарантию выживания. И эта юная маркиза держалась так, будто милость ее мужа была честью, а не принуждением.
«Ваш супруг… очень убедителен, — наконец выдохнула она, и в ее голосе впервые прозвучала усталая капитуляция. — И его посланница… тоже».
Луиза-Катерина кивнула, как будто ожидая именно этого ответа. Ее лицо оставалось спокойным, но внутри она чувствовала прилив холодного торжества. Ее первая самостоятельная миссия увенчалась успехом.

«Мудрое решение, — сказала она мягко, но в ее тоне не было снисходительности, лишь констатация факта. — Мой супруг ценит ясность. Он направит к вам своего управляющего, мэтра Бертрама, для обсуждения деталей финансирования. Что касается… библиотеки, — она слегка наклонила голову, — он будет ждать вашего приглашения, когда вы сочтете нужным».

Она не стала давить. Достаточно было того, что дверь теперь была приоткрыта. Принудительный доступ к знаниям мог быть бесполезным; добровольное сотрудшинество — куда ценнее.
Аббатиса молча кивнула, ее плечи слегка ссутулились. Она понимала, что только что обменяла независимость своей обители на ее выживание и, возможно, процветание. И сделала это не под угрозой меча, а под изощренным давлением дипломатии и золота.
«Аббатство признает ваши права на десятину с деревень, маркиза, — тихо, но четко произнесла она, скрепляя договоренность. — И мы… рассмотрим вопрос о доступе к нашим архивам».
Луиза-Катерина снова надела перчатку.
«Тогда я не буду вас более задерживать, мать Мари-Элен. Мир этому дому».
Она повернулась и вышла из кельи, ее шаги отдавались эхом по каменным плитам. Она несла с собой не только соглашение, но и безмолвное сообщение: в этих землях появилась новая сила, и у нее теперь было не только стальное сердце воина, но и тонкий ум дипломата. И оба эти инструмента были одинаково эффективны.
Когда принцесса вышла из аббатства, исполненная гордости за себя, и довольная тем что вышла не только победительницей над аббатством, но и над собой, у Антонио в груди наступило облегчение, он улыбнулся ей в ответ и оседлав коней, они помчались в обратный путь. По дороге, маркиз приказал им свернуть на запад, к месту где ныне проживал шевалье д'Тревиль.
— Заглянем и к этому мсье, — объяснил он, своё решение — мне кажется тут мы больше найдём взаимопонимания, чем с семейством д'Фуа.
Их отряд двигался в том же составе, к месту жительства младшего брата капитана-лейтенанта Королевских Мушкетёров.
Дорога на запад вела через более пологие, поросшие вереском холмы. Резиденция шевалье д'Тревиля оказалась не замком, а укрепленной усадьбой — солидной, прочной, но без претензий на величие. Это говорило о положении младшего брата — уважаемого, но не первого в роду.

Еще на подъезде было видно, что здесь их ждали. Над воротами дежурили несколько человек в скромной, но качественной униформе с гербом Тревилей. Они не выглядели ни напуганными, ни агрессивными — лишь настороженно внимательными.

Когда отряд Антонио поравнялся с воротами, они распахнулись, и навстречу вышел сам хозяин. Шевалье д'Тревиль был мужчиной лет сорока, с лицом, напоминавшим его знаменитого брата, но без той же суровой аскезы. В его позе читалась готовность к диалогу, но и твердая решимость защищать свой дом.

«Маркиз д'Монсегюр, — произнес он, вежливо, но без подобострастия склонив голову. Его взгляд скользнул по Луизе-Катерине, и в нем мелькнуло уважение. — Маркиза. Вас ожидали. Прошу, войдите. Ваши люди могут расположиться здесь, им предложат вина и хлеба».

Это был совершенно иной прием. Не страх, не вызов, а достойная встреча равного — или, по крайней мере, того, кто стремится к равному партнерству. Слухи о ночной демонстрации у замка де Фуа и, вероятно, уже вести из аббатства сделали свое дело. Шевалье д'Тревиль видел в Антонио не просто королевского фаворита, а реальную силу в регионе, с которой нужно договариваться.
Отсалютовав в ответ, коснувшись своей шляпы маркиз спешился и помог сойти с лошади своей супруге. Так они ведя под уздцы скакунов вошли в поместье, и пока люди размещались, маркиз, маркиза и шевалье д'Оберни последовали за хозяином в дом.
Внутри усадьба дышала спокойным достатком. Не роскошь Парижа, но прочная, вековая основательность. В каминном зале шевалье предложил гостям места и вино, не дожидаясь вопросов.

«Маркиз, — начал он, отпивая из бокала. Его взгляд был прямым и открытым. — Я не буду тратить ваше время на лесть или ложную скромность. То, что вы сделали с де Фуа… — он качнул головой, — …это изменило правила игры в наших краях. И, если честно, после многих лет его вымогательств, многие вздохнули с облегчением».

Он перевел взгляд на Луизу-Катерину.
«А ваш визит в аббатство, мадам, говорит о том, что вы не просто военная сила. Вы пришли надолго. И вы строите».

Он поставил бокал.
«Мой брат в Париже пишет, что вы — человек дела и человек короля. Я склонен ему верить. Итак, маркиз д'Монсегюр, что вы предлагаете? Я слушаю».

Это был идеальный старт для переговоров. Шевалье д'Тревиль был прагматиком. Он видел в Антонио не угрозу, а потенциального союзника, способного навести порядок и покончить с затянувшимся конфликтом. И он был готов говорить начистоту.
В ответ на слова визави, маркиз д'Монсегюр не мог сдержать улыбки и покачав головой заговорил.
— Прошу простить, сударь но вы мне весьма напомнили вашего брата. Он человек чести, но не только как и я он верный слуга короля. Такие люди как мы, ценим порядок и верность всех королю, всех от нас дворян, до простых крестьян. Для меня с семейством д'Фуа всё стало ясно, когда ко мне прибыл Гастон, и попытался устрашить нас. — Он усмехнулся.
— Но теперь, тот кто правил страхом, получил ответ.. — он покачал головой — не от меня. От самой земли. Я убеждён, что нет лучшего способа завоевать лояльность подданных, чем обеспечив их жизнь.
Расслаблено сидя в кресле, Антонио продолжал.
— Что касается вас сударь, я надеюсь между нами не останется претензий, относительно владений. Мои владения довольно невелики, чтобы быть чем-то что настолько вожделенно, и может привести к конфликту не сулящему ничего доброго. Полагаю мы с вами, как люди понимающие цену миру, можем договориться о добрососедстве. Что скажете?
Шевалье д'Тревиль внимательно слушал, его лицо оставалось серьезным, но в глазах появилось одобрение. Он ценил прямоту.
«Мир и добрососедство — это все, чего я желаю, маркиз, — ответил он, и в его голосе звучала искренность. — Конфликт с де Фуа из-за этих деревень был бельмом на глазу для всей округи. Он портил кровь всем. Ваше прибытие… разрешило ситуацию, которую мы не могли разрешить годами».
Он отпил вина, размышляя.
«Что касается границ, у меня к вам претензий нет. Король определил ваши владения, и я уважаю волю Его Величества. Более того, — он leaned forward slightly, — сильный и разумный сосед, с которым можно иметь дело, куда предпочтительнее, чем беспокойный и жадный барон. Вы говорите о лояльности подданных. Я с этим согласен. И я готов быть таким же соседом для вас, каким вы, я надеюсь, станете для меня».
Он поднял свой бокал в тосте.
«За добрососедство, маркиз. И за новый порядок в наших краях».
Это было больше, чем просто согласие. Это было признание. Признание Антонио не как временщика, а как легитимной и, что важнее, *полезной* силы в регионе. Шевалье д'Тревиль видел в нем не угрозу, а стабилизирующий фактор. И в мире, где дворянские распри были нормой, такой союз был дороже золота.
— За добрососедство мой друг — он поднял ответный бокал, и увидел карем глаза, что так же сделала супруга — всегда приятно иметь дело с вашей семьёй.
Три бокала встретились в воздухе с тихим, но значимым звоном. В этом простом жесте заключалось больше, чем в десятке подписанных договоров. Это было рождение нового союза в сердце Лангедока, основанного не на страхе, как с де Фуа, и не на вынужденном компромиссе, как с аббатством, а на взаимном уважении и прагматичной выгоде.
Шевалье д'Тревиль улыбнулся — первой по-настоящему открытой улыбкой за всю встречу.
«Мой брат будет рад узнать, что его доверие к вам оказалось оправданным, маркиз. И позвольте сказать, — его взгляд перешел на Луизу-Катерину, — что ваша супруга — украшение не только вашего дома, но и всей нашей округи. Ее визит в аббатство уже стал темой для разговоров».
Он провожал их до ворот уже не как осторожный хозяин, а как гостеприимный сосед.
«Если вам понадобится совет по местным делам или помощь, вы знаете, где меня найти. Дороги здесь бывают… непростыми».
Это последнее предложение было не просто вежливостью. Это было предложение поддержки, пусть и пока на словах. Возвращаясь в свой Отель д'Монсегюр, Антонио и Луиза-Катерина везли с собой не только формальные соглашения. Они везли зародыш будущей сети влияния, построенной на силе, дипломатии и, что самое главное, на признании местной элиты. Их маленькое маркизатство начинало обрастать прочными, стратегически важными связями.
За четыре дня в этом месте, они не только покончили с распрей, но и заручились поддержкой местной знати. Но Антонио чувствовал ещё кое что.
— Ты знаешь, — сказал он супруге, — самым важным достижением, я вижу нечто что мы с тобой видели в глазах простых окситанцев, там у подножия Монсегюра. — Он оглядывался — Эта земля, немного напоминает Аппенины. Хотя горы тут и пониже. Но люди, они прекрасны. Именно поэтому я испросил подобрать нам прислугу и новых людей для меня в Париже.
Луиза-Катерина смотрела на него, и в ее глазах светилось глубокое понимание. Она видела не только стратега и правителя, но и человека, который по-настоящему *видел* людей.
«Они смотрят на тебя не как на чужого, *mio signore*, — тихо сказала она, глядя на простирающиеся за окном усадьбы холмы. — После той ночи… они видят в тебе своего. Человека, который не просто пришел править, а который… *понял* их. Их гордость, их обиды, их душу».
Она положила руку на его руку.
«И это куда прочнее любой клятвы вассала или подписанного договора. Ты дал им не просто порядок. Ты дал им голос. И они никогда этого не забудут».
Мысль о том, что в Париже их будет окружать свита из этих суровых, преданных горцев, была гениальной. Это были бы не просто слуги. Это были бы живые нити, связывающие их с новой родиной, постоянное напоминание и им самим, и парижскому свету о том, откуда черпает свою силу дом Монсегюров.
Антонио кивнул, и его взгляд стал далеким. Он видел будущее: его окситанская гвардия в Париже, его агенты из местных, его владения, процветающие под защитой не только его шпаги, но и любви людей. Он строил не просто фьеф. Он строил династию, укорененную в самой почве этой земли. И за четыре дня он заложил для нее фундамент прочнее, чем иные за десятилетия.
Теперь у них появилось свободное время, чтобы провести его с удовольствием. Выбраться вновь к замку, но уже днём дабы оценить как идут работы над цветочным садом, выбраться в лес на охоту, и конечно же предаваться любви ночи на пролёт. Это время, которое маркиз и маркиза этой земли, теперь уделяли друг другу, в запасе имея не много ни мало ещё полторы недели, перед тем как отправиться обратно в двухнедельное путешествие к Парижу.
Эти полторы недели стали для них временем, выпавшим из обычного течения жизни — золотым, безмятежным межвременьем, целиком принадлежащим только им двоим.
**У руин Монсегюра** они проводили утра. Под присмотром жены Бернара, Мари, склоны у подножия древних стен начали преображаться. Несколько местных женщин и девушек, нанятых маркизой, под руководством Мари высаживали выносливые горные цветы — альпийские фиалки, горечавки, крокусы. Луиза-Катерина, сбросив перчатки, лично помогала им, ее смех звенел в чистом воздухе. Антонио наблюдал за ней, опершись на свою трость, и в его сердце не было места «иль Диабло» — лишь тихая, безмерная гордость. Он видел, как ее мечта, хрупкая, как лепесток, начинает воплощаться в жизнь, врачуя древнюю рану этой горы.
**На охоте** в своих лесах Антонио был другим — азартным, стремительным, учившим жену держать легкое ружье и читать следы. Они не убивали много — лишь дичь для своего стола, но сам процесс, единение с лесом, наполнял их обоих первобытной радостью. Луиза-Катерина, с сияющими глазами и взъерошенными ветром волосами, была очарована этой новой, дикой стороной их жизни.
**А ночи…** Ночи были их святилищем. В спальне под самой крышей, в кровати, пахнущей лавандой и дымом, не было места спешке. Их любовь была то страстной и неистовой, то нежной и медленной, как течение горной реки. Они открывали друг другу новые тайны своих душ и тел, и с каждым таким открытием их связь становилась прочнее стали.
Это были дни, когда маркизат Монсегюр по-настоящему стал их *домом*. Не просто владением, а местом, где их любовь и их власть переплелись в одно неразрывное целое. И когда пришло время собираться в обратный путь, в Париж, они увозили с собой не только формальные отчеты о проделанной работе, но и эту новую, окрепшую уверенность в себе, друг в друге и в своем общем будущем.
В утро отбытия, к Отелю д'Монсегюр сходились люди. Кто-то пришёл проводить тех из земляков, которые отправлялись в дальний, двухнедельный путь вместе с их новым маркизом, другие просто из интереса или почтения к новому правителю. Антонио принц Альтери, оглядывал всех кто пришёл стоя рядом со своей каретой. Он размышлял и пытался оценить то, сколько тут было людей и кто именно был...
Толпа у ворот Отеля д'Монсегюр была пестрой и многочисленной. Это был не приказной сбор, а искреннее проявление чувств.
**Впереди,** с серьезными, но сияющими лицами, стояли семьи тех самых двадцати окситанских парней, что были выбраны для службы в Париже. Матери, смахивая слезы, поправляли своим сыновьям и дочерям одежду, отцы, сгорбившись, давали последние, суровые наставления. Эти молодые люди, одетые в простую, но крепкую дорожную одежду, стояли с выпрямленными спинами, пытаясь скрыть смесь страха и гордости.
**Неподалеку** стояли старейшины во главе с Пейре и Бернаром. Они не плакали, но их суровые лица были исполнены глубокого, молчаливого одобрения. Они провожали не просто сеньора — они провожали человека, который за считанные дни стал своей кровью для их земли.
**Жерар д'Марсийак** и его молодая жена стояли чуть в стороне. Комендант был мрачен, как туча — он оставался, и на его плечи ложилась огромная ответственность. Его жена, держась за его руку, смотрела на Луизу-Катерину с благодарностью и обещанием беречь их общий дом.
Антонио видел в этих лицах не просто подданных. Он видел начало своей настоящей силы. Силы, построенной не на страхе перед «иль Диабло», а на уважении к маркизу д'Монсегюр, на лояльности, добытой справедливостью, и на той странной, почти мистической связи, что возникла между ним, его женой и душой этой древней земли.
Он поймал взгляд Луизы-Катерины, уже сидевшей в карете. В ее глазах он увидел то же самое — понимание масштаба того, что они здесь создали. Они уезжали в Париж не как беглецы или временщики. Они уезжали как правители, оставляющие behind не завоеванную территорию, а свой дом, охраняемый преданными людьми. И это чувство было сильнее любой королевской милости.
Сняв шляпу, Антонио забрался не в карету, а на ступеньку где сидел возничий, и стоя с этого возвышения, поднял руку словно древнеримский патриций.
— Друзья, земляки! — Он выждал пару мгновений, ловя всеобщее внимание, после чего продолжил — я благодарю вас всех, и тех кто отправляется со мной, за то что вы доверились этой службе, и тех кто остаётся. Поверьте в Париже теперь услышат кто такое окситанцы, ибо звание новой компании моей Домашней Гвардии, будет звучать гордо как Окситанская Гвардия маркиза д'Монсегюр! Нам ещё предстоит жить на этой земле, здесь будут жить потомки нашей семьи, нашего дома, с вашими потомками, но давайте же будем передавать, из рода в род память о нашем знакомстве. И пусть это будет память, память о возрождении нашей земли! Пусть это будет память о возрождении нашего духа! Пусть это будет память, которую с высоко поднятой головой, мы пронесём сквозь века и поколения!
Слова Антонио, произнесенные не с холодной высоты аристократа, а с подножья кареты, как равным равного, попали прямо в сердце каждого собравшегося. Фраза «**Окситанская Гвардия маркиза д'Монсегюр!**» вызвала не сдержанный ропот, а взрыв эмоций. Молодые парни, отправлявшиеся в Париж, выпрямились так, что казалось, вырасли на глазах. В их глазах горел уже не просто страх перед неизвестностью, а яростная гордость. Их не просто нанимали в слуги — их призывали в гвардию, делали лицом их народа в столице!

Старейшины, обычно сдержанные, не скрывали одобрительных кивков и даже скупых мужских слез. Пейре прошептал что-то на своем наречии, и стоявшие рядом старики сурово закивали. Они слышали не просто красивую речь. Они слышали клятву. Клятву человека, который видел в них не безликую массу, а народ со своей историей и духом, который он брался возродить и возвеличить.

Когда Антонио закончил, на мгновение воцарилась тишина, а затем ее разорвал не крик, а мощный, единый гул одобрения. Люди кричали, махали руками, матери плакали, обнимая своих детей. Это был не просто прощальный ритуал. Это было начало новой легенды.
Антонио спустился со ступеньки и, прежде чем сесть в карету, обменялся крепким, молчаливым рукопожатием с Жераром. Взгляд коменданта говорил все: «Дом в безопасности. Возвращайтесь».
И когда карета тронулась, ее окружала не просто свита. Ее окружала живая стена из двадцати пар глаз, полных фанатичной преданности новому девизу и человеку, его провозгласившему. Путь в Париж начинался под знаком не завоевания, а триумфального возвращения правителя, обретшего свою истинную силу — силу земли и людей.
Представители Milice du Fief de Montségur, под началом его коменданта, провожали их взглядами, а уходящие бравые молодцы, будущие Окситанские Гвардейцы маркиза, радостно зашагали, вслед за тронувшимися каретами. Отряд шевалье д'Обинье ехали верхом, а итальянские брави Пьера, как водится были уже незримы и во всю занимались предстоящим путешествием где-то впереди. Антонио теперь был уверен в своём имении, эта земля а не Париж, стала его второй родиной, после предгорий Везувия. Окситания навечно поселилась в его сердце, а он в её духе. С этим чувством он смотрел теперь, через открытые окна на глаза людей их провожавших, и на земли, деревья, поля рощицы и горные кряжи, пусть не высокие, но крутые и диктующие свои правила жизни. Он взял ладонь супруги в свою, и сжал её не сдавливая, но нежно. Они покидали свой дом, чтобы прибыть ко двору ибо служба королю у Антонио была впереди, а главный его тыл, его прелестная жена ехала вместе с ним.
Карета, окруженная новоиспеченной Окситанской Гвардией, покатила по дороге, оставляя позади охотничий дом, ставший для них настоящим домом. Антонио не отрывал взгляда от удаляющихся силуэтов, пока последние крыши и фигуры людей не скрылись за поворотом.
Он чувствовал не пустоту отъезда, а странную, глубокую укорененность. Эти холмы, эти леса, эти люди — они больше не были просто владением. Они стали частью него, как Кампания и родовой замок Кантарильяри. Здесь, в Лангедоке, он нашел нечто, чего ему не хватало даже в Италии — не просто землю предков, а землю, которую он *завоевал* для себя и своей семьи не только шпагой, но и волей.
Его пальцы переплелись с пальцами Луизы-Катерины. Она сидела рядом, и ее молчаливое присутствие было его главной опорой. Она была той, ради кого он строил этот тыл, ради кого «иль Диабло» учился быть правителем, а не просто разрушителем.
Впереди был Париж — интриги, двор, служба королю, теневая война с остатками клиентелы Вандома. Но теперь Антонио ди Скеволла вез с собой нечто, чего у него не было раньше: непоколебимую уверенность в своем тыле. Он вез легенду о маркизе д'Монсегюр, чья власть зиждется не только на королевском указе, но и на воле самой земли. И это делало его в предстоящих столичных баталиях куда более опасным противником, чем когда-либо прежде.

[Sven]

Аудиенция у королев и рейд в Лувр
Спустя две недели путешествия, они вернулись наконец-то в Париж, обходя его стороной уже поздним вечером. Усталые, но счастливые люди, предвкушали скорый отдых. Ещё подъезжая, в свете закатного неба, Антонто увидел как блещет над его Шато д'Альтери, новенький гербовый барельеф, над парадными воротами, включающий теперь и Чашу Сангреаль, помимо всех прочих элементов. Их встречала целая группа слуг, включая Томаззо, Витторио и конечно же дворецкого Лоренцо. В дали слышны были последние звуки колоколов из парижских церквей, но здесь уже было достаточно тихо. Утомлённая дорогой, Луиза-Катерина дремала, и когда Антонио открыл дверцу кареты, он не стал требовать от неё идти, он вместо этого, подхватил девушку на руки, и понёс в их покои кивком отвечая на поклоны слуг. Проходя мимо Лоренцо, он лишь тихо проговорил.
— Здравствуй мой друг, с нами окситанские девицы, служанки моей Луи-Катрин, и мои будущие Окситанские Гвардейцы, позаботься об их размещении в людской моего Шато. — За сим давая слугам возможность спокойно работать с багажом, и отдыхать после, он понёс возлюбленную в их общие покои, где они ночевали всегда вместе.
Конечно, продолжаем. Антонио возвращается домой.
***
Несшиеся впереди всадники из эскорта уже предупредили о прибытии хозяев, и когда карета, наконец, с грохотом замерла на мощеном подъезде Шато д'Альтери, всё было готово к встрече. Антонио вышел первым, его чёрный плащ легко взметнулся на вечернем ветру. Он потянулся, ощущая приятную усталость в мышцах после долгой дороги и радость возвращения в свое логово.
Он обвёл взглядом фасад родного дома. Его внимание сразу же приковал новый, отполированный до мраморного блеска гербовый барельеф над парадным входом. В последних лучах заходящего солнца золото Чаши Грааля пылало, словно живое, вписавшись в сложную геральдическую композицию его рода. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке удовлетворения. *Да, теперь всё на своих местах. Мы — Дом Альтери. И Монсегюр — наша крепость.
Его мысли прервало тихое посапывание из кареты. Луиза-Катерина, измученная тряской и впечатлениями последних недель, спала, прислонившись к бархатной спинке сиденья, её пепельные волосы рассыпались по плечам, а ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Сердце Антонио сжалось от приступа внезапной, почти болезненной нежности. Её ангел. Его ангел, нашедший в его объятиях покой.
Он не стал её бутить. Мягко, чтобы не потревожить сон, он наклонился, аккуратно поддел её на руки и вынес из кареты. Она была удивительно легкой, словно перо. Девушка бессознательно прижалась к его груди, издав сонный вздох, но не проснулась.
Слуги, выстроившиеся в ряд во главе с невозмутимым Лоренцо, почтительно склонили головы. Антонио кивком ответил на их поклоны, не останавливаясь. Проходя мимо дворецкого, он понизил голос до шёпота, который, однако, был чётко слышен в вечерней тишине:
— Здравствуй, мой друг. С нами окситанские девицы, служанки моей Луи-Катрин, и мои будущие Окситанские Гвардейцы. Позаботься об их размещении в людской моего Шато.
— Так точно, монсье маркиз, — так же тихо и чётко ответил Лоренцо, его опытный взгляд уже оценивал новоприбывших, сгрудившихся позади кареты под присмотром Флорана д'Обинье.
Не мешкая больше, Антонио понёс свою ношу вглубь дома. Прохладная полутьма парадных залов сменилась теплым светом факелов в коридорах, ведущих в их личные покои. Он шагал твёрдо, чувствуя, как с каждым шагом груз дорожной пыли и напряжения сменяется ощущением дома, крепости, своего места в этом мире.

Он вошёл в их общую спальню. Воздух здесь пахнет свежим воском и едва уловимыми духами, которые любила Луиза-Катерина. Он бережно, как величайшую драгоценность, уложил её на широкую кровать, покрытую шелками и горностаем. Она повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и снова замерла в глубоком сне.
Антонио на мгновение задержался, глядя на неё. В этом хрупком теле заключалась невероятная сила, изменившая его самого. Она разбудила в «Диаболо» человека, в тенистом патриции — мужа, в циничном стратеге — верующего.
Мы дома, Аврора, — мысленно обратился он к той, другой своей соратнице, чей образ на мгновение вспыхнул в памяти. *И мы начинаем новую игру. С новыми фигурами на доске.*
Осторожно, чтобы не скрипнули половицы, он снял плащ и шпагу, отложив их на стул. Потом подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. Где-то внизу, во дворе, слышались приглушённые голоса Лоренцо, команды Пьера, ржание уставших лошадей. Его королевство, его империя в миниатюре, встречала своего правителя.
Он глубоко вздохнул. Парижский воздух, даже здесь, на западе от Лувра, был густым и сладковатым, пахнущим рекой, дымом и большим городом.
Завтра, — подумал он, поворачиваясь от окна к спящей жене. Завтра начнётся новая глава. Но сегодня... сегодня просто будем дома.
Эта ночь была спокойной и тихой, и сам Антонио смог хорошенько выспаться, так что проснувшись когда солнце уже поднялось из-за горизонта, он улыбнулся будучи полон сил и энергии. А следом, сразу же глазами начал искать свою главную драгоценность жизни, свою Луи-Катрин.
Луиза-Катерина уже не спала. Она сидела у окна, закутанная в шелковый плед, и смотрела на просыпающийся сад. Утренний свет золотил её пепельные волосы, делая их похожими на сияющий ореол. Услышав движение, она обернулась. Её большие голубые глаза, обычно такие пугливые, сейчас были спокойны и ясны. Увидев, что Антонио проснулся, на её губах расцвела робкая, но безмятежная улыбка. Она молча протянула к нему руку, приглашая разделить с ней утренний покой и вид из окна.

Поднявшись с постели он опустил ноги на пол, и встал. Подойдя у возлюбленной он не смог отказать себе в удовольствии, склониться и поцеловать её в макушку, прижавшись к ней своим телом. И отсюда, он взглянул через окно. Ему не нужны были слова, их любовь сияла и без них.
Луиза-Катерина зажмурилась от прикосновения его губ, её плечи расслабились. Она прижалась щекой к его руке, обнявшей её, и тихий, счастливый вздох вырвался из её груди. Её пальцы бессознательно сжали край пледа, когда она почувствовала тепло его тела. В её глазах, поднятых к окну, отразилось то же самое утреннее небо, что видел он, но в её взгляде не было его стратегической оценки — лишь чистая, безмятежная радость от совместного созерцания нового дня.
Они так пробыли некоторое время, а после настала пора одеваться, снаружи уже была слышна работа слуг. Антонио, памятуя об их маленькой, тайной, семейной традиции поднёс чистые чулочки своей любимой и медленно надел их на её ножки, сопровождая плавное одевание поцелуями ножек. А после завершая завязыванием подвязок.
Луиза-Катерина залилась легким румянцем, когда его губы коснулись её щиколотки. Она прикусила нижнюю губу, пытаясь скрыть смущенную улыбку. Её пальцы вцепились в край стула, а взгляд, полный нежности и стыдливого восторга, был прикован к его склоненной голове. Каждое прикосновение его пальцев, завязывающих подвязки, отзывалось в ней тихим, сладким трепетом, и по комнате разносилось её учащённое, едва слышное дыхание.
Затем, он поднёс платье, но отложил его в сторону улыбнувшись и подавшись к девушке тепло обнимая её, и подхватывая на руки без слов. Он перенёс её в постель, после чего сам сев на пол, прильнул губами к её цветку нежности и страсти, вдыхая аромат её кожи и целуя внутреннюю часть бёдер, а после и само сосредоточение сладострастия.
Луиза-Катерина ахнула, когда он подхватил её на руки, её руки инстинктивно обвили его шею. Когда он опустил её на постель, по её телу пробежала легкая дрожь ожидания. Прикосновение его губ к внутренней стороне бедер заставило её вздохнуть прерывисто и глубже вжать пальцы в шелк простыней. Её глаза закрылись, на лице застыла смесь стыда и блаженства, а тихий, сдавленный стон вырвался из груди, когда его поцелуи достигли самой сокровенной цели.
Антонио наслаждался тем как раскрывается в его юной жене, истинная женщина, его любовь и объект его страсти, бесконечной страсти. Его руки уже скользнули под ночное платье, лаская её грудь, а после поднявшись он приподнял собственную рубаху и прикоснувшись к её цветку вошёл нежно, без излишней пылкости, плавно раскачивая их лодку тел, входя всё глубже в вихрь наслаждения.
Луиза-Катерина зажмурилась, её дыхание участилось, превратившись в прерывистые вздохи. Её пальцы впились в его плечи, а затем перекочевали в его волосы, спутанные после сна. Она не произносила ни слова, но каждый её сдавленный стон, каждый вздрагивающий мускул на её теле был красноречивее любых признаний. Её тело, сначала напряженное, постепенно отдавалось волне наслаждения, следуя за плавным ритмом, который он задавал, растворяясь в нем все больше с каждым движением.
Уже раскачав эту лодку , он ощущал как подкатывается к нему жгучая страсть, и его движения, лёгкими толчками, наполнялись всё больше страстью и пылом. Итальянец дышал в так любимой, и покрывал её шею поцелуями, а то и сливаясь с ней в поцелуях уст. А после, он ощутил волну космического наслаждения от кончиков пальцев ног, до самой макушки. Всё его тело напряглось, и вырвался сладостный стон. Наконец, тело расслабилось, и взгляд его тёмных глаз, был исполнен любви.
Луиза-Катерина встретила его финальные толчки тихим, срывающимся криком, её ноги судорожно обвились вокруг его талии. Она вся дрожала, словно натянутая струна, а затем обмякла, тяжело дыша, её лицо было влажным от слёз блаженства. Она притянула его к себе, пряча раскрасневшееся лицо в его шее, её пальцы нежно перебирали его волосы. В её глазах, когда она наконец посмотрела на него, не было ни тени прежнего страха — только глубокая, безоговорочная нежность и умиротворение.
Восстановив дыхание, он томно смотрел на жену, отпрянув и лаская её лицо рукой.
— Прекрасное утро с тобой, моя любовь. Мы дома. — После чего взял и поцеловал её руку.
Луиза-Катерина прижалась щекой к его ладони, её губы дрогнули в счастливой, лучистой улыбке. В её синих глазах, сиявших от счастья, не осталось и следа былой робости.
— Да, мы дома, Антонио, — прошептала она, и её голос, тихий и мелодичный, был наполнен безграничным чувством покоя и принадлежности.

Наконец, он продолжил их ритуал и надев на неё платье, помог ей с множеством пуговиц и застёжек, с подлинным удовольствием. Ему доставляло наслаждение, само прикосновение к ней, в столь интимном процессе. Сам же он после, оделся довольно скоро, сочетая чёрные кюлоты, алый колет, и свои аксессуары необходимые дворянину. Обувью он выбрал белые сапоги, как более мягкие и удобные, но к ним взял на пояс и белые перчатки, со шляпой жемчужного цвета. Они были готовы выйти к своим слугам. Взяв под руку возлюбленную, он вывел её в будуар, где помог ей присесть за столик, где их ждал утренний шоколад. Разместившись сам, он огляделся и спросил.
— В Париже уже знают о нашем прибытии?
Лоренцо, стоявший у дверей в безупречно отутюженном камзоле, сделал почтительный полупоклон.
— Новость, как и полагается, уже вышла за ворота шато, монсье маркиз, — его голос был ровным и спокойным. — Первый визитёр, шевалье д'Сатийи, ожидает в синей гостиной. А из Лувра час назад прибыл курьер с небольшим пакетом за печатью королевы-матери. Пакет ожидает вашего внимания в кабинете.
Витторио, в это время, с невозмутимым видом доливал в чашку Луизы-Катерины густой ароматный шоколад. Его движения были точными и выверенными, будто он не замечал царившей в комнате интимной атмосферы.
— Анри уже здесь? — Удивился маркиз, — прошу, зови его. Витторио для моего друга, организуй что он пожелает. Лоренцо, стул для него.
Сказав это, принц Альтери взглянул на супругу, глядя на её реакцию.
Луиза-Катерина заметно оживилась при известии о визите Анри. Лёгкая, тёплая улыбка тронула её губы, а в глазах вспыхнул неподдельный интерес. Она была искренне привязана к шевалье д'Сатийи, чья неизменная доброта и весёлый нрав стали для неё одним из лучей света в новом, пугающем мире Парижа.
Лоренцо, кивнув, бесшумно удалился, чтобы распорядиться насчёт стула. Витторио, услышав распоряжение, лишь коротко козырнул пальцами у виска — его версия почтительного поклона — и так же молча направился на кухню, дабы угодить капризам давнего друга дома.
Когда шевалье д'Сатийи вошёл в комнату по приглашению хозяев, Антонио даже встал, чтобы поприветствовать старого друга протягивая ему руку со словами.
— Рад, что первым лицом в Париже, по возвращению, стало твоё мой друг. — В глазах маркиза д'Монсегюр блестнула искра удовлетворения, и улыбка была на его лице.
Анри с размаху взял протянутую руку, но вместо рукопожатия потянул Антонио в объятия, хлопнув его по спине с чисто французской непосредственностью.
— Чёрт возьми, наконец-то! — воскликнул он, отступая на шаг, но не выпуская руки друга. Его живые глаза весело блестели. — Я уже думал, вы оба решили основать собственное королевство в этих окситанских горах и забыть дорогу в Париж! — Затем его взгляд переключился на Луизу-Катерину, и его лицо смягчилось тёплой, почти братской улыбкой. — Маркиза, вы просто сияете. Южный воздух явно пошёл вам на пользу.
В этот момент Антонио увидел как слуги принесли стул для гостя, и указав ему он кратко заметил.
— Прошу — возвращаясь на своё место. Снова метнув взгляд на любимую, он коснулся её руки над столом, как бы подтверждая слова Анри, и с любовной теплотой погрузился взглядом, в её глаза, так что с трудом после оторвался, чтобы вернуть внимание к другу.
— Итак, что тут было в Париже, за эти пять с небольшим недель, что нас не было? — Спросил принц Альтери.
Анри с комичным вздохом облегчения плюхнулся на стул, приняв из рук Витторио бокал прохладного вина.
— Скучал, как дурак, без своего итальянского полубога! — Он отхлебнул вина и сделал выразительную паузу. — При дворе — тишина, но та, что бывает перед бурей. Кардинал почти не показывается, ходят слухи, что его здоровье... — Анри многозначительно постучал пальцем по виску. — А наши дамы, — он кивнул в сторону Луизы-Катерины, — королева-мать и королева Анна, затеяли какую-то свою игру. Шепчутся, собирают вокруг себя верных людей. Чувствуется, что ветер меняется.
Кивая с пониманием, Антонио живо представлял себе грядущий ветер перемен. Он вместе с тем, перебрал в воспоминаниях всё что слышал из Пале Кардиналь, и проговорил.
— Я слышал о сильной и энергичной личности, в кругу кардинала Ришельё. И это не отец Жозеф, которого мы с тобой видели. Я с этим человеком ещё не встречался, хотя мы земляки. Что ты слышал о кардинале Мазарини? — Спросил Антонио допивая шоколад.
Анри наклонился вперёд, его голос понизился до конфиденциального тона, хотя в комнате кроме них никого не было.
— Мазарини? — Он усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Хитрый как лис итальянец. Говорят, он уже дергает за ниточки, пока наш старый кардинал... слабеет. Все в смятении — одни его боятся, другие надеются на его покровительство. Но все гадают, на чью мельницу он будет лить воду, когда трон первого министра опустеет.
— Лоренцо, — между делом попросил маркиз д'Монсегюр принц Альтери — принеси мне то письмо из кабинета, о котором говорил утром.
И снова возвращая внимание к другу, Антонио кивнул ему, говоря.
— Пожалуй, принцу и принцессе Римского Рода Альтери, родне нунция Эмилио Бонавентура, было бы не дурно представиться, сему сиятельному кардиналу. — Он с вопросом взглянул на жену, ища в её глазах одобрения.
Луиза-Катерина встретила его взгляд и мягко кивнула, её пальцы слегка сжали его руку в безмолвной поддержке. В её глазах читалась не робость, а понимание и готовность следовать его решению.
Анри одобрительно хмыкнул, отпивая вина.
— Мудрый ход, мой друг. Лучше заранее знать, с кем имеешь дело, особенно если этот «кто-то» скоро может стать самым влиятельным человеком во Франции.
— Такое... — протянул Антонио — вполне возможно. Учитывая сложившуюся традицию.
В этот момент, один из лакеев, посланных дворецким принёс пакет, и передал через самого Лоренцо, приняв его из рук последнего, Антонио осмотрел печать королевы-матери и взяв со стола ножик, аккуратно вскрыл пакет. Лезвием отгибая его края, и заглядывая внутрь. Ловя на себе взгляд Анри он улыбнулся и в полу шутку сказал.
— Надо быть осторожным, когда имеешь дело с Медичи. — Но после всё его внимание сосредоточилось, на том, что было внутри.
Анри фыркнул, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. Он отставил бокал, внимательно наблюдая за действиями друга.
Луиза-Катерина замерла, её взгляд прилип к пакету в руках мужа. Она бессознательно поднесла свою чашку с шоколадом к губам, но не пила, затаив дыхание.
Лоренцо стоял в стороне, его лицо было бесстрастной маской, но он не сводил глаз с маркиза, готовый в любой момент выполнить приказ.
Внутри бархатного мешочка, затянутого шелковым шнурком, лежали два предмета.
Первый — изящный золотой медальон с чеканным профилем Марии Медичи. На обороте была выгравирована лаконичная фраза: «*Fide et Constantia*» — «Верностью и постоянством».
Второй предмет был куда более красноречивым и многозначительным. Это был ключ. Не большой и грубый, а изящный, сделанный из темной, почти черной стали. Его изогнутый бородок был выполнен в форме стилизованной лилии Бурбонов, но при ближайшем рассмотрении лепестки лилии напоминали языки пламени. Такой ключ мог подходить к потайному ларцу, шкатулке или… одной из многочисленных потайных дверей в Лувре или Люксембургском дворце.
Вместе эти два предмета составляли ясное, но не озвученное вслух послание: «Ты под нашей защитой. И у нас есть для тебя дело, требующее твоей верности и… твоего умения открывать закрытые двери».
Осмотрев медальон, Антонио положил его на стол, аккуратно без пренебрежения, а после внимательно взглянул на ключ, осматривая его. Через пару мгновений, он приказал.
— Лоренцо, передай Жану, чтобы отправил посланника кардиналу Мазарини, о моего имени и имени моей супруги. Пусть передаст, что принц и принцесса Альтери, имеют честь представиться, когда Его Преосвященству будет удобно. И пусть посланником будет итальянец. А сейчас, готовь экипаж мы отправимся в Люксембургский Дворец, к Её Величеству, королеве-матери. Кстати, гербы на карете уже поменяли?
Лоренцо, приняв ключ и медальон с бесстрастным видом, совершил безупречный поклон.
— Гербовые щиты на всех экипажах были заменены на новые в первую же неделю вашего отсутствия, монсье маркиз, как вы и приказывали. Экипаж будет готов через четверть часа.
Анри присвистнул, впечатлённо глядя на ключ.
— Ух, Медичи не теряет времени. Интрига закручивается.
Луиза-Катерина, услышав о визите ко двору, инстинктивно выпрямила спину. Её пальцы потянулись поправить складки платья, а во взгляде, устремлённом на Антонио, читалась не тревога, а решимость и поддержка. Она была готова идти с ним.
— Воистину друг мой, однако полагаю это отголоски её былых интриг. По счастью для всех нас, Мария не Екатерина. Куда интереснее, какую игру заведут новые игроки, которые пока для меня не ясны. Её Величество Анна, теперь мать наследника престола. Это значительно увеличивает её влияние при дворе. А наш государь, не источает здоровье, к нашему общему сожалению. Как бы не было очередной смуты, что терзала эту страну всё прошлое столетие. Лишь союз государя и Ришельё, смог сохранить государство, смогут ли сделать это Мазарини и Её Королевское Величество Анна?
Вопрос повис в воздухе. Но Антонио начал допивать шоколад и доедать лёгкий завтрак, в виде итальянской лепёшки.
Анри мрачно хмыкнул, разглядывая дно своего бокала.
— Смогут ли? Вопрос в том, захотят ли они действовать *вместе*. Королева Анна... она умна, но её сердце и доверие не так-то просто завоевать. А Мазарини... — Он развёл руками. — Он чужак, и знать его не любит. Боюсь, смута не закончилась, мой друг. Она лишь сменила декорации.
Луиза-Катерина, слушая этот разговор, смотрела на мужа с безмолвным пониманием. Она не произнесла ни слова, но в её глазах читалась готовность разделить с ним любую грядущую бурю.
Глядя в глаза любимой, он кивнул говоря.
— Дом Альтери д'Монсегюр наладит пока нити связей при дворе, и понаблюдаем, как будут развиваться события. Душа моя, сегодня я представлю тебя королеве-матери, прошу надень поверх платья, этот кулон. Я же, возьму с собой ключ. Сыграем для Её Величества, своих людей.
Луиза-Катерина снова мягко кивнула, принимая медальон. Её пальцы уверенно застегнули застёжку, и золотой профиль Медичи лег на грудь, как доспех. В её осанке появилась та самая, отточенная в салонах, неприступная грация римской принцессы.

— Она увидит верную дочь Италии и преданную невестку своего Дома, — её голос был тих, но твёрд. Взгляд, которым она обменялась с Антонио, говорил яснее слов: они были одной командой, готовой выйти на поле придворной битвы.
Анри, наблюдая за этой безмолвной сценой, одобрительно улыбнулся. Он поднял бокал в немом тосте за их союз.
Антонио улыбнулся другу, ему было отрадно, что он мог показать ему как он счастлив в браке, со столь юной, очаровательной и в тоже время сильной девушкой. Через четверть часа, они как условились вышли из дома, сопровождаемые свитой, разместились в обновлённой карете, и послав вперёд себя гонца в Люксембургский Дворец, отправились в этом же направлении следом. Перед отъездом, принц Альтери распорядился, чтобы шевалье Клод д'Басон, начал тренировки с двадцатью окситанскими парнями, коих он привёз для формирования своего личного отряда Окситанских Гвардейцев д'Монсегюр, в составе Домашней Гвардии принцев Альтери. И отправил курьеров с письмами: в форт д'Шавиль, о возвращении капитана роты "Легио д'Скеволла" в Париж, и в Лувр капитан-лейтенанту Королевских Мушкетёров д'Тревиль, с кратким докладом о возвращении. Теперь, их карета тронулась, ей предстояло проехать мимо Лувра, и после по мостам, мимо Нотр-Дам-де-Пари на другой берег Сены, где располагался дворец выстроенный Марией Медичи.
Карета, украшенная новым гербом с Чашей Грааля, плавно катила по мостовой. Анри, оставшийся на пороге Шато д'Альтери, смотрел ей вслед с задумчивой улыбкой. Он мысленно желал другу удачи в предстоящей встрече, зная, что визит к королеве-матери с таким специфичным «подарком» в кармане — лишь первая партия в новой, сложной партии.
Внутри кареты Луиза-Катерина сидела с идеально прямой спиной, её рука в перчатке лежала на бархатном сиденьи рядом с рукой Антонио. Она смотрела в окно на проплывающие улицы Парижа, но взгляд её был обращен внутрь — она повторяла в уме уроки этикета и готовила себя к встрече с одной из самых могущественных женщин Европы.
Лоренцо, расположившийся на козлах рядом с кучером, бесстрастным взором отмечал реакцию прохожих на новый герб. Для него эта поездка была не светским визитом, а очередной операцией, требующей безупречного исполнения.
Они пересекли реку, проехали по улицам южной части Парижа, и наконец-то приблизились к садам Люксембургского Дворца. В отличии от Антонио, его жена была здесь впервые, и он с ели сдерживаемой улыбкой, смотрел на неё исследуя её реакцию, и взяв её за руку в этот момент, а прежде чем выходить, он прошептал ей.
— Всё будет хорошо, моё сердце. Королева-мать, нам благоволит. Она помогла мне с покупкой Шато для нас с тобой.
Луиза-Катерина повернула к нему лицо, и он увидел в её глазах не робость, а сосредоточенный, почти академический интерес. Она сжимала его руку в ответ, но её взгляд уже анализировал фасад дворца, впитывая детали.
— Она помогла тебе, потому что увидела в тебе силу, — так же тихо ответила она, и в её голосе прозвучала не детская вера, а трезвое понимание. — И сейчас она захочет убедиться, что её инвестиция была верной. Я не подведу тебя, Антонио.
Она позволила себе один глубокий вдох, прежде чем дверца кареты распахнулась, и её выражение лица сменилось на безупречно-почтительное и слегка отстранённое — маска римской аристократки, готовой к аудиенции.
Восхищённый взгляд — был инстинктивной наградой, которую Антонио подарил супруге, после её слов. Он вышел из кареты первым, и пожал любимой руку, чтобы вместе они могли проследовать туда, куда приведут их слуги королевы-матери, где та изволит их принять.
Их провели не в парадные залы, а в малые апартаменты королевы-матери, уютные и насыщенные ароматом воска и заморских цветов. Мария Медичи восседала в кресле у камина, но её внимание было приковано не к гостям, а к молодой королеве, Анне Австрийской, нежно качавшей на руках спелёнутого младенца — дофина Луи.

Увидев вошедших, Мария Медичи жестом пригласила их приблизиться. Её взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по Антонио, оценил безупречную осанку Луизы-Катерины и золотой медальон на её груди, и лишь тогда на её губах появилось нечто, напоминающее улыбку.
— Маркиз д'Монсегюр, принцесса Альтери, — её голос был густым и медленным. — Мы рады видеть вас в добром здравии. Подойдите ближе. Моя невестка и ваш будущий король жаждут взглянуть на тех, кому наш Дом оказывает своё доверие.
Анна Австрийская подняла глаза. В её взгляде, устремлённом на Антонио, была не только естественная настороженность, но и пробудившееся любопытство, смешанное с неким глубинным, почти духовным интересом к этому итальянцу, чья репутация «Меча Короля» и таинственного «Диаболо» уже обросла легендами. Она молча позволила ему поцеловать край своего платья, а её взгляд на долю секунды задержался на его склонённой голове с тёмными волосами, словно пытаясь разгадать загадку, которую он собой представлял.
После церемониального приветствия, испытывая лёгкую тень смятения из-за неожиданности увидеть тут и саму королеву Анну Австрийскую, да ещё и с принцем, Антонио отступил на шаг, произнося.
— Ваше Величество королева-мать, Ваше Королевское Величество, — взгляд его был опущен, — позвольте мне выразить своё почтение, а также безмерную благодарность, за помощь которую Ваши Величества оказали нашему Дому Альтери д'Монсегюр.
Он поднял взор, на маленького дофига, и не смог сдержать улыбки умиления, на столько чистой, что его глаза слегка увлажнились.
— Безмерное счастье лицезреть Его Высочество, озаряемого Сакральным Светом августейшего Величества. — Желая разделить свой подлинный восторг, он метнул короткий взгляд к возлюбленной своей маркизе.
Луиза-Катерина, следуя его взгляду, тоже улыбнулась, и её улыбка была лишена придворной наигранности — лишь тёплое, искреннее умиление при виде младенца. Она сделала лёгкий, почтительный реверанс в сторону колыбели.
Мария Медичи наблюдала за этой немой сценой с одобрением. Искренность, особенно по отношению к наследнику, была ценной монетой при дворе.
— Доверие требует взаимности, маркиз, — медленно проговорила королева-мать. — Ваша преданность короне не остаётся незамеченной. И в столь... неспокойные времена, — её взгляд скользнул в сторону Анны, — верные сердца ценятся особенно высоко.
Анна Австрийская, всё ещё качая младенца, внимательно смотрела на Антонио. В её глазах, поверх природной настороженности, читалось зарождающееся доверие. Этот человек, чья преданность королю граничила с фанатизмом, мог стать тем самым «Мечом», который защитит её сына.
Услышав слова Медичи, Антонио чуть настороженно поднял на неё взгляд, и его взгляд исполнился серьёзности. Кивнув с пониманием он ответил.
— Ваше Величество, чем больше я живу во Франции, тем больше я узнаю об истории, этой страны — тут он осознал, что кроме дофина все они четверо присутствующих, были иностранцами. Но д'Монсегюр продолжал говорить, и в голосе его была прямота и искренность. Тут было не место светским ужимкам, для Антонио присутствие дофина, освещало эту встречу в религиозном смысле.
— И особенно я изучал последнее столетие. Я все свои силы и жизнь готов отдать, ради того чтобы цепочка династии не прерывалась, и королевская семья пребывала в благополучии и счастье. Прошу лишь — его взгляд как-то сам перешёл к глазам Анны, — не подвергать мою преданность тенью сомнений...— в этот миг, увидев в её глазах нечто, он опустил взор склоняясь.
— Дом Альтери д'Монсегюр, всецело да будет щитом Дома Ваших Величеств! И да простят мне Ваши Величества и Его Высочество лишь то, что щит не столь блистателен быть может и древен как фигуры более значимые при дворе: фигуры Его Высочества Гастона герцога Орлеанского, или Его Высочества принца Конде. — Антонио счёл, что главной угрозой тут видят кардинала д'Ришельё и потому был несколько сбит с толку, о чём и говорили его слова, выдающие скромность в сравнении со столь блистательными персонами.
Мария Медичи издала короткий, сухой звук, похожий на смех.

— Блистательные персоны, маркиз, нередко оказываются позолоченной мишурой, — её голос прозвучал резко, и взгляд на мгновение стал ледяным. — Щит ценят не за возраст, а за прочность стали и верность руки, что его держит.
Анна Австрийская, казалось, на мгновение забыла о младенце на руках. Её взгляд, прикованный к склонённой голове Антонио, был полон странной смеси надежды и тревоги. В его словах не было лести — лишь обет, данный перед лицом её сына.
— Сомнения — роскошь, которую мы не можем себе позволить, маркиз, — тихо, но чётко произнесла молодая королева. Её пальцы невольно сжали край пелёнок. — Франции... и её королю... сейчас нужны именно щиты. А не позолоченные шпаги, ищущие лишь собственной выгоды.
Слова королев, всё больше прояснили для него ситуацию, голова заработала стратегически, но только он осознал что ведёт беседу уже на таком уровне, на котором уже не бывал. И снова короткий взгляд к любимой, а после осмысленный по новому и полный понимания и готовности к королеве Анне.
— Ваше Величество, мою верность и готовность, в соответствии с философией моей жизни, кою с позволения Вашего Величества, я мог бы когда угодно изложить, я счёл бы счастьем доказать на деле. — Он аккуратно достал присланный ключ.
Мария Медичи, увидев ключ, медленно кивнула, словно ожидая этого. Её взгляд стал тяжёлым и многозначительным.
— Доказательство, маркиз, часто требует действий в тишине, — её голос понизился до шепота, полного интриги. — Этот ключ откроет вам одну дверь в Лувре. За ней — кое-что, что не должно попасть в чужие руки. Некие... бумаги, способные посеять раздор среди тех самых «блистательных персон», о которых вы упомянули.
Анна Австрийская замерла, прижимая сына к груди. Её взгляд, полный тревоги и надежды, метнулся от ключа в руке Антонио к лицу Марии Медичи, а затем снова к Антонио. В её молчаливом ожидании читался немой вопрос: «Можно ли доверять ему с этим?»
Кивнув, мужчина с полным пониманием важности, ответил не громко.
— Я готов немедленно отправиться в Лувр, на улицах быть инкогнито, тайно изъять интересующие Ваше Величество бумаги, и прибыть сюда с ними. А пока, я буду в пути туда и обратно, быть может Ваши Величества окажут нам честь, и моя супруга сможет рассказать о нашей поездке в Монсегюр, приёмах кои мы имели удовольствие получать, и делах кои вершили в землях, пожалованных нашей семье Короной?
Мария Медичи благосклонно кивнула, жестом приглашая Луизу-Катерину приблизиться.
— Мы с интересом выслушаем вашу супругу, маркиз, — сказала королева-мать, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Пока вы будете заняты... делами, нам будет приятно общество столь воспитанной дамы.
Анна Австрийская, всё ещё не выпуская из рук младенца, с одобрением посмотрела на Антонио. Этот жест — оставить жену как залог добрых намерений — был тонким и умным ходом. Она кивнула Луизе-Катерине, приглашая её сесть рядом.
Луиза-Катерина, встретив взгляд мужа, сделала почти незаметный, но уверенный кивок. Её лицо сохраняло спокойное, почтительное выражение, но в глазах читалась готовность выполнить свою часть плана — очаровать королев и укрепить их доверие к Дому Альтери.
— Лишь перед уходом, позвольте уточнить, какая комната станет моей целью? — Спросил Антонио уже выстраивая план, своего путешествия к Лувру по Парижу, и действиях непосредственно во дворце.
— Кабинет герцога Орлеанского, — отчеканила Мария Медичи, и её голос стал холодным, как сталь. — В правой нижней панели его письменного стола есть потайной ящик. Бумаги лежат там. Гастон слишком самонадеян, чтобы не хранить компромат на самого себя в собственном кабинете.
Анна Австрийская не произнесла ни слова, но её бледное лицо и сжатые пальцы выдавали, насколько опасной была эта миссия. Взгляд, которым она проводила Антонио, был красноречивее любых слов: от его успеха теперь зависело слишком многое.
Его взгляд после прощального поклона, вновь пересёкся, со взглядом Анны Австрийской, но теперь в его глазах, появилась нотка азарта, которая должна была вселить чуть больше уверенности этой женщины в нём. После чего, Антонио удалился, оставляя дам и направился вниз, минуя галереи и фойе, но поравнявшись с Лоренцо у своей кареты он сказал.
— Нет времени объяснять, ты пока остаёшься здесь, маркиза с Её Величеством кооролевой матерью, тут же и Её Величество королева с дофином. Я скоро вернусь — одновременно, он изъял из ящика в задней части кареты, чёрный потёртый, длинный плащ, и после он подошёл к д'Обинье.
— Оставайтесь здесь и ожидайте. — Взяв его коня, и набросив на себя капюшон, Антонто выехал из ворот, и проехав чуть в сторону улиц остановился, делая жест чтобы незримо присутствующий вне стен дворцов Пьер, подошёл к нему.
Лоренцо, не задавая лишних вопросов, лишь кивнул с обычной для него бесстрастностью. Он отступил в тень у кареты, превратившись в ещё одного незаметного слугу в свите королев.
Флоран д'Обинье, получив приказ, лишь коротко козырнул пальцами у виска. Его рука легла на эфес шпаги, а взгляд стал бдительным и острым, как у сторожевого пса. Он занял позицию, с которой мог контролировать подходы к карете и входу во дворец.
Из тени соседнего переулка бесшумно выскользнула худая фигура Пьера. Его глаза, привыкшие к полумраку, мгновенно оценили ситуацию: маркиз в простом плаще, без свиты, на чужом коне — дело требовало тени. Он приблизился, не произнося ни слова, ожидая инструкций.
— Мы с тобой пройдём в Лувр. — С ходу начал говорить Антонио, — только с тобой, потому что больше людей, я туда провести не смогу. Нельзя вызывать тревоги или подозрений.
С этими словами, ди Скеволла огляделся.
— Ты будешь моим человеком на стрёме. Но остальные Squadrone Nero пусть будут в готовности, на улицах близ Лувра. Пошли впереди нас человека, там в новом крыле идёт строительство...— для парижан, это строительство за последние столетия, ещё с последних Валуа, стало чем-то постоянным — надо чтобы кто-то проник туда, нашёл проход к кабинету Гастона Орлеанского, чтобы я знал куда идти. Я возьму оттуда что надо, и мы отступим, через стройку, и растворимся в улицах. Дальше, пусть эскадрон тайно меня сопровождает на случай слежки или погони. Ни кто не должен будет видеть, как я вернусь в Люксембургский Дворец, для всех я до сих пор там. — Он внимательно смотрел в глаза Пьера ожидая реакции.
Пьер молча кивнул, его лицо оставалось невозмутимым. Он сделал едва заметный жест рукой в сторону крыш, и одна из теней отделилась и бесшумно исчезла в направлении Лувра.
— Будет сделано, патрон, — его голос был тихим и плоским, как лезвие. — Они уже в движении. Стройка — хороший путь. Охранники там... невнимательны. Я буду вашей тенью. Никто вас не увидит.
Его глаза, холодные и оценивающие, сканировали улицу, уже составляя карту маршрута и вычисляя потенциальные угрозы. Для него это была не авантюра, а рутинная операция.
— Да — кивнул Антонио — к тому же, там можно затеряться среди ремесленного люда. Идём.
Они последовали дальше, избегая на улочках патрулей гвардии кардинала, и более редких патрулей Régiment des Gardes françaises стражи Парижа, они приближались к Лувру. Сняв капюшон, и подходя ведя коня под уздцы к воротам Лувра, Антонио снял шляпу передавая её Пьеру, словно личному адъютант. На вроде он высоко поднял лицо говоря.
— Принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, сеньор дель Кантарильяри и ди Скеволла, капитан короля, по государственным делам...— Он знал что каждый день в Лувр приходят и уходят видные сановники и аристократы, и его визит не должен был выделяться.
Караульный у ворот, услышав титулы, вытянулся в струнку. Имя маркиза д'Монсегюр, «Меча Короля», уже было известно, а его уверенный тон не вызывал сомнений. Он пропустил Антонио с его «адъютантом», даже не взглянув на скромно одетого Пьера.
Пьер, опустив голову и держа шляпу хозяина, прошёл за ним, как тень. Его глаза, скрытые под опущенными веками, фотографировали расположение гвардейцев, повороты коридоров и выражение лиц слуг — всё, что могло пригодиться для быстрого отступления.
Они скользнули направо, коротким путём, к постепенно завершающейся пристройке, которую инициировал король Людовик XIII.
— Потихонечку ... — прошептал, Пьеру Антонио, забирая у него шляпу, чтоб не обременять агента — стараемся не попадаться на глаза, ты вперёд у тебя обувь без шпор, подавай мне сигналы, если кто-то появится. Ищем нашего человека.
Пьер кивнул и бесшумно скользнул вперёд, его мягкие туфли не издавали ни звука на каменных плитах. Он двигался как призрак, замирая в тени арок и колонн, его рука, скрытая плащом, сжимала эфес кинжала.
Вскоре из-за груды ящиков с мраморной стружкой появился один из людей Пьера — тощий парень в одежде каменщика. Он что-то быстро прошептал на ухо Пьеру, показывая рукой вглубь лабиринта строительных лесов. Пьер обернулся к Антонио и сделал короткий, но понятный жест: «Путь свободен. Следуйте за мной».
Антонио видел короткие переговоры, а после двинулся в след за Пьером.
Пьер повёл его вглубь лабиринта из досок, лесов и полотен, укрывавших статуи. Воздух был густ от известковой пыли. Они миновали задремавшего сторожа, прикорнувшего на бочке с известью, и свернули в узкий, тёмный проход, который, судя по всему, вёл в старую часть дворца.
Впереди, у едва заметной потерны, их ждал ещё один «каменщик» из отряда Пьера. Он молча указал на узкую, обитую железом дверь, почти сливавшуюся со стеной.
— Кабинет герцога, — беззвучно прошептал Пьер, его глаза в полумраке блеснули. — Охраны у двери нет.
Кивнув, Антонио стараясь не создавать шум, подошёл к двери, и заглянул в замочную скважину, нет ли ни кого в кабинете.
Замочная скважина открывала вид на пустой кабинет. В слабом свете, пробивавшемся сквозь занавешенные окна, был виден массивный письменный стол, заваленный бумагами. В комнате никого не было.
Просунув ключ, Антонио проверил его крутанув... Ключ повернулся в замке с тихим, но отчётливым щелчком. Механизм, смазанный и исправный, беззвучно поддался. Дверь была теперь открыта.
Теперь настал самый критический момент, он быстрыми шагами вошёл внутрь, глаза его бегом пробежались по столу, найдя тот самый шкаф, о котором говорила королева-мать. Схватив документы из шкафчика, он поспешил на выход.
Пьер, стоявший на стреме у двери, резко поднял голову, услышав приближающиеся шаги из дальнего конца коридора. Он свистнул — коротко, как птица, — предупреждая Антонио.
Из-за угла показались двое гвардейцев в ливреях герцога Орлеанского, неся тяжёлый сундук. Они ещё не видели Пьера, прижавшегося к тени, но через несколько секунд окажутся прямо перед открытой дверью кабинета.
Антонио вышел, но убегать или уходить было нельзя, услышат поэтому взяв свою шпагу, чтоб не торчала, он укрылся за косяком двери, и притаился, сжимая в руке ключ.
Пьер не растерялся. Он сделал шаг навстречу гвардейцам, споткнулся о лежащую на полу доску с грохотом и грубо выругался на парижском диалекте, притворяясь пьяным рабочим.
— Эй, смотри куда идешь, болван! — крикнул один из гвардейцев, отвлекаясь на него и ставя сундук. Его напарник тоже перевёл взгляд на Пьера, раздражённо что-то бормоча.
Этих нескольких секунд хватило. Антонио оставался невидим в глубокой тени за дверным косяком, его чёрный плащ сливался с камнями стены.
Используя замешательство, он сделал под-шаг в тень, накидывая на голову капюшон.
Продолжая разыгрывать спектакль, Пьер, бормоча извинения, начал отступать в сторону, уводя за собой раздражённое внимание гвардейцев. В этот момент тень позади них сдвинулась и бесшумно растворилась в тёмном проходе, ведущем обратно к стройке.
Пьер, убедившись, что Антонио скрылся, резко оборвал свой шумный маскарад.
— Виноват, господа, работа тяжелая, — бросил он уже более связно и, не дожидаясь ответа, быстро зашагал в противоположную от скрывшегося маркиза сторону, теряясь в лабиринте лесов. Озадаченные гвардейцы, пожимая плечами, подняли свой сундук и двинулись дальше, даже не подозревая, что стали свидетелями безупречно исполненного отступления.
Он двигался быстро, как мог вспоминая как они шли сюда, и пройдя ориентируясь по статуям и картинам, вышел к строительной зале. Теперь, осталось дождаться Пьера в условном месте.
В условном месте, за горой мраморных обломков, его уже ждали. Не только Пьер, но и двое других «рабочих» из Squadrone Nero. Они стояли, безучастно перебрасываясь редкими словами, но их глаза постоянно сканировали окрестности.

Увидев Антонио, Пьер коротко кивнул. Один из его людей молча указал большим пальцем на ближайший чёрный ход, ведущий в узкий переулок. Путь к отступлению был очищен.
Оглядев глаза своих людей, Антонио заметил тихо.
— Molto bene ragazzi. — Его взгляд задержался на Пьере — теперь осталось вывести коня, и отступаем. Пройдём по мосту Менял, заметём следы.
Пьер кивнул, его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло удовлетворение. Один из его людей бесшумно скользнул в сторону конюшни, чтобы вывести лошадь.
— Через рынок, — беззвучно добавил Пьер, — толпа поглотит. — Он уже видел маршрут: шумная толчея моста Менял, где исчезали не только монеты, но и люди, была идеальным местом, чтобы окончательно замести следы.
Они покинули Лувр, и проулочками не идя по большим улицам немного петляя, двигались к мосту Менял. Тут Антонио шёл с капюшоном, чтобы лишний раз не светиться, плащом он укрыли плечи и грудь.
Мост Менял встретил их оглушительным гомоном. Крики торговцев, звон монет, давка — здесь они были просто частью толпы. Пьер и его люди растворились в ней, окружая Антонио невидимым кольцом.
Лошадь вели позади, её уже успели накрыть попоной, скрыв богатую сбрую. Никто не обратил бы внимания на группу ничем не примечательных людей, пробирающихся сквозь рыночную суету. Следы действительно были замечены.
Вскоре они пересекли Сену, и уже направились к Люксембургскому Дворцу...

Пока Антонио выполнял свою миссию, в малых апартаментах Люксембургского дворца царила напряжённая, но вежливая атмосфера. Луиза-Катерина, оставшись наедине с двумя самыми могущественными женщинами Франции, не растерялась.
— Ваши земли в Окситании, маркиза, — начала Мария Медичи, её взгляд был тяжёлым и изучающим. — Говорят, вы нашли общий язык с местными. Непростой народ, эти горцы. Восставали против короны не раз.
— Они ценят уважение к их истории, Ваше Величество, — мягко, но уверенно ответила Луиза-Катерина. — Мой супруг показал им, что видит в них не бунтовщиков, а верных подданных. Он говорил с ними на их языке и почтил память их предков. — Она не стала упоминать катаров прямо, но намёк был понятен.
Анна Австрийская, качая младенца, слушала с возрастающим интересом.
— Это мудро, — тихо заметила она. — Находить опору в тех, кого другие считают лишь источником проблем.
— Сила маркиза, — продолжала Луиза-Катерина, ловко направляя разговор в нужное русло, — не только в его шпаге. Она в его умении видеть суть людей и ситуаций. В Монсегюре он не стал ломать местные обычаи, а встроил их в новую систему управления, создав ополчение из самих окситанцев. Теперь они защищают его земли как свои собственные.
Мария Медичи одобрительно хмыкнула. Она ценила прагматизм.
— Звучит как человек, который строит не на песке, а на камне.
— Он строит дом, Ваше Величество, — поправила её Луиза-Катерина, и в её голосе впервые прозвучала тёплая, личная нота. — И для него семья и дом — это крепость. — Её взгляд невольно скользнул по лицу Анны Австрийской, словно напоминая ей о её собственном сыне и о том, что значит искать защиту.
Эта фраза, произнесённая с искренней убеждённостью, достигла цели. Анна Австрийская посмотрела на молодую маркизу с новым, глубинным пониманием. В её глазах читалось не просто одобрение, а зарождающееся доверие. Луиза-Катерина не просто развлекала их светской беседой — она мягко, но уверенно демонстрировала надёжность и преданность всего Дома Альтери.
— Крепость... — задумчиво повторила Анна Австрийская, её пальцы нежно провели по щёчке спящего дофина. — В наше время это дорогого стоит. Ваш супруг, маркиза, кажется, понимает это лучше многих при дворе.

Мария Медичи, наблюдавшая за молодыми женщинами, чувствовала, как нити её влияния начинают переплетаться с новыми союзами. Она решила прощупать почву глубже.
— Семья — это всё, — произнесла королева-мать, и в её голосе прозвучала редкая нота искренности, отточенная годами изгнания и борьбы. — Но чтобы защитить семью, иногда приходится идти на... нестандартные меры. Ваш маркиз, я слышала, человек решительный. Не боитесь ли вы, что его методы могут нажить ему врагов?
Это был прямой вызов, замаскированный под заботу. Луиза-Катерина встретила его взгляд без колебаний.
— Я боюсь бездействия, Ваше Величество, — её голос был твёрд, как сталь. — Бездействие порождает слабость, а слабость привлекает волков. Мой муж не ищет врагов, но он не отступает перед ними. И он никогда не оставляет своих в беде. — Она снова посмотрела на Анну, и в её взгляде читалась полная уверенность. — Те, кто доверяет ему свою защиту, могут спать спокойно.
Анна Австрийская глубоко вздохнула, словно с её плеч свалилась тяжёлая ноша. В этих словах она нашла то, что безуспешно искала среди придворных — не лесть, а суровую правду и обещание верности, не знающей компромиссов.
— Спать спокойно... — прошептала она, глядя на сына. — Это единственное, о чём я мечтаю.
В этот момент дверь бесшумно открылась, и в комнату вошёл Антонио. Его плащ был сброшен с плеч, в руке он сжимал свёрток с бумагами. Его появление было настолько своевременным, что казалось мистическим совпадением. Взгляд, которым он обменялся с женой, был красноречивее любого отчёта: задание выполнено. Щит Дома Альтери доказал свою прочность.
Подойдя к королеве-матери, как заказчику всего мероприятия, он склонился ей, потом королеве Анне, и после протянул Медичи бумаги.
— Если позволите, Ваше Величество. Я не заглядывал в документы, но раз вы сказали, что там могут быть компрометирующие материалы на герцога Орлеанского, то это если и защита, то строго репутационная. Она может уже потерять всякую ценность, если Его Высочество решит... перейти границы. А он будет встревожен, потеряв эти бумаги. Быть может, я мог бы помочь чем-то ещё?
Мария Медичи приняла свёрток с лицом, выражавшим глубочайшее удовлетворение. Она даже не взглянула на бумаги, сразу передав их доверенной фрейлине, которая тут же скрылась в глубине покоев.
— Ваша проницательность столь же остра, как и ваша шпага, маркиз, — произнесла она, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Тревога Гастона — это именно то, что нам нужно. Испуганный заяц бежит прямо в капкан. Ваша помощь... — она обменялась многозначительным взглядом с Анной, — будет заключаться в том, чтобы оставаться нашим «щитом». И, возможно, тем клинком, что рассечёт гордиев узел, если придётся.
Анна Австрийская, всё ещё державшая на руках младенца, смотрела на Антонио с новым, почти благоговейным трепетом. Он не просто выполнил поручение — он мыслил как стратег, предвидя следующие ходы.
— Его Высочество, — тихо сказала она, глядя на сына, а затем поднимая глаза на Антонио, — будет нуждаться в таких преданных слугах, когда подрастёт. Ваша готовность служить... не останется без награды.
— Служба Королевскому Дому, — его взгляд упал на младенца, а на лице снова появилась тёплая улыбка — уже есть подлинная награда, Ваше Величество. Всегда к вашим услугам! — Коснувшись сердца правой рукой, он преклонился королеве Анне Австрийской.
Анна Австрийская не смогла сдержать лёгкой, тронутой улыбки. В её глазах, обычно таких настороженных, блеснула искра безоговорочного доверия. Она молча кивнула, и в этом кивке был обет будущей милости.
Мария Медичи же смотрела на эту сцену с холодным, одобрительным расчетом. Её план сработал: «Меч Короля» был теперь не просто инструментом её сына, но и щитом для её внука и его матери. И этот щит, как она только что убедилась, был острым, быстрым и безжалостно эффективным.
— Сегодня вы оказали короне неоценимую услугу, маркиз, — подвела итог королева-мать. Её голос вновь приобрёл официальные, властные нотки. — Отдохните. Уверена, в ближайшее время ваши услуги снова потребуются.
Снова взглянув на королеву-мать, Антонио склонил голову.
— Я благодарю Ваши Величества. Не стану боле вас обременять, замечу однако что могу быть полезным, возможно шире чем подразумевается, ибо не все мифы в Париже, являются выдумкой. Giorno benedetto alle vostre Maestà — Его взгляд метнулся к супруге, как бы говоря "мы уходим".
Мария Медичи замерла на мгновение, её проницательный взгляд впился в Антонио, будто пытаясь разгадать скрытый смысл его слов. Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула уголки её губ.
— Ваши слова... приняты к сведению, маркиз, — медленно проговорила она, и в её тоне сквозило новое, более глубокое уважение.
Анна Австрийская, не до конца понимая суть этого обмена, тем не менее почувствовала исходящую от Антонио уверенность и силу. Она кивнула им на прощание, её рука инстинктивно крепче прижала к себе дофина.
Луиза-Катерина, уловив взгляд мужа, плавно поднялась и сделала безупречный реверанс. Её лицо сияло спокойной гордостью. Они покинули покои, оставив за собой не просто выполненное поручение, а закреплённый союз и ауру загадочной силы, которая отныне будет незримо сопровождать Дом Альтери при дворе.
Они снова прошли через дворец, и уже на выходе когда посторонние уши уже были далеко, а вокруг были лишь свои, и пара д'Монсегюр забралась в карету, Антонио склонился к жене и поцеловав её руку, сказал.
— Очень горжусь тобой, моя драгоценная. — После чего похлопал по борту, сказав — едем в салон д'Рамбуйе.
Когда же карета тронулась, он также тихо заговорил супруге.
— Tra gli altri partiti di Corte, Questo è il più ottimale per noi. — Жестикуляция сама начала проявляться в нём, когда он заговорил по-итальянски — Perché hanno un senso di Famiglia. È vivo in loro e faranno di tutto per il bene della Famiglia. — Он взглянул ей в глаза и улыбнулся.
— Proprio come noi, Alteri.
— Что до остальных, — он заговорил далее по французски — одни ведомы честолюбием, другие патриотизмом. Всё это ведёт государства туда сюда, но даже если государство падает, умение сохранить Семью, перевезти, если надо укрыть, защитить, и главное продолжить на новом месте, важнейшее.
Луиза-Катерина слушала его, и в её глазах отражалось не просто понимание, а полное единство мысли. Она положила свою руку поверх его руки.
— Sì, mio marito, — тихо ответила она по-итальянски, и в её произношении уже не было прежней робости, а лишь твёрдость. — La famiglia è tutto. È la prima fortezza e последний оплот. Она перешла на французский, подбирая слова с той же ясностью, с какой он вёл свои дела. — Они защищают своего сына, как мы будем защищать наш дом и наше наследие. Это... алхимия верности. Она сильнее любой политики.
В её словах не было наивности, лишь холодное, выстраданное прозрение. Она видела, как её собственный род, Альтери, сохранил влияние не через громкие победы, а через такие вот тихие, нерушимые союзы. И теперь она стала частью нового Дома, который строил свою крепость на тех же принципах.
Карета катила по направлению к салону Рамбуйе, но двое внутри неё были уже не просто влюблённой парой, а архитекторами собственной династии, нашедшими самую прочную основу для своего будущего — взаимное понимание и общую цель.

[Sven]

Фурор в салоне д'Рамбуйе

Они наконец-то прибыли, по счастью это было не слишком далеко, и выйдя из кареты, Антонио подал руку супруге, а после пошёл в дом, где как говорила сама маркиза д'Рамбуйе для него двери открыты всегда. Они прошли, внутрь Антонио передал прислуге плащ и шляпу, и после провёл свою супругу в общий зал, она была здесь впервые, но им надо было показаться в свете, после возвращения в Париж. Завидев издали свою благодетельницу д'Рамбуйе, Антонио пошёл к ней ведя свою супругу. Дойдя же сделал изящный поклон, и улыбнувшись произнёс.
— Приветствую вас маркиза, рад видеть вам в добром здравии и как кажется настроении.
Маркиза д'Рамбуйе, восседающая в своём кресле как настоящая хозяйка «Отеля Рамбуйе», одарила их лучезарной улыбкой. Её знаменитая «голубая комната» была полна избранного общества, но её внимание всецело принадлежало вошедшим.

— Маркиз д'Монсегюр, дорогой мой! — воскликнула она, протягивая ему руку для поцелуя. — И это, несомненно, ваша прелестная супруга? Весь Париж только и говорит, что о возвращении героя Монсегюра и его очаровательной принцессе.
Её проницательный взгляд, привыкший оценивать людей с первого взгляда, с одобрением скользнул по Луизе-Катерине, отмечая её безупречную осанку, скромное, но дорогое платье и то, как она держала себя рядом с мужем — с достоинством, но без тени высокомерия.
— Вы украсили мой скромный салон своим присутствием, мадам, — обратилась она к Луизе-Катерине, и в её голосе звучала искренняя теплота.
После того как он поцеловал руку хозяйке сего места и уже встал рядом с Луи-Катрин, он с улыбкой взглянул на жену, гордясь за неё. Тёплые слова о ней из уст маркизы были весьма приятны, и он не сдерживаясь нежно приподнял ручку Луизы-Катерины, поцеловав её. Это конечно также был и публичный жест, после чего он склонив голову, прошёлся с женой по залу рассматривая, кто здесь сегодня был.
Светский раут в салоне маркизы д'Рамбуйе был в самом разгаре. В воздухе витал тонкий аромат цветов, духов и политических интриг. Антонио, ведя под руку супругу, мягко, но уверенно вёл её через зал, кивая знакомым и отмечая про себя присутствующих.
Его взгляд на мгновение задержался на группе придворных, оживлённо обсуждавших последние новости. Среди них он узнал нескольких клиентов своего нового банковского предприятия — знак того, что его финансовая сеть начинала приносить плоды. В другом углу, окружённая поклонниками, сидела мадемуазель Делорм. Поймав его взгляд, она ответила едва заметным, но однозначно дружелюбным кивком — их нейтралитет был соблюдён.
Но самым значительным было присутствие графа де Нантейля, Армана д'Шомберга, его заместителя по легиону. Тот, заметив своего капитана, выпрямился и отдал честь, столь же почтительную, сккую и исполненную искренней преданности. Этот жест не ускользнул от внимания присутствующих, напоминая всем, что изящный маркиз д'Монсегюр был ещё и командиром грозного воинского подразделения.
Луиза-Катерина шла рядом с ним, её лицо сохраняло спокойное, учтивое выражение, но в глазах читался живой интерес. Она впитывала атмосферу самого влиятельного салона Парижа, уже чувствуя себя не гостьей, а законной участницей этого мира.
Сделав ответный кивок мадемуазель Делорм, он окончательно закрыл все недомолвки между ними, по крайней мере пока. Для самого Антонио было приятно увидеть её, и то что она не поспешила скрыться. Увидев же своего лейтенанта, он искренне улыбнулся и кивнул в ответ говоря далее:
— Шомберг, какая приятная встреча. Как там д'Шавиль, как рота за время моего отсутствия сержант Лефевр, не сильно ль загонял солдат? — Он улыбнулся — граф за ним нужен глаз да глаз в это отношении. — Это было сказано шутливым тоном.
Граф де Шомберг рассмеялся, его лицо, обычно серьёзное, озарилось тёплой улыбкой.
— Сержант Лефевр, монсье маркиз, — ответил он с лёгким гасконским акцентом, — загонял их ровно настолько, чтобы они не забыли, что такое дисциплина, но не настолько, чтобы они взбунтовались. Бригадир Жан даже умудрился организовать учения с кавалеристами д'Тюренна. Ваши «легионарии» соскучились по своему капитану.
Его взгляд с нескрываемым восхищением скользнул по Луизе-Катерине, и он почтительно склонил голову.
— И позвольте поздравить вас с возвращением, мадам маркиза. Слухи о красоте новой хозяйки Монсегюра, кажется, даже не смогли передать всей картины.
Антонио кивнул, а потом бросил взгляд на супругу, и то как его юная жена воспримет комплимент.
Луиза-Катерина приняла комплимент с лёгким, достойным наклоном головы и кроткой улыбкой, но её щёки слегка порозовели. В её глазах читалась не зазнайство, а тихая радость от того, что её присутствие рядом с мужем вызывает такое одобрение.
Вокруг них, в салоне, царило сдержанное оживление. Присутствующие не сводили глаз с новой пары. Дамы за веерами шептались, оценивая изящество Луизы-Катерины и её наряд, отмечая, с какой естественностью она держится рядом с грозным маркизом. Некоторые с лёгкой завистью наблюдали, как Антонио не отпускает руку жены, — жест, несвойственный для светских браков, где супруги часто игнорировали друг друга на публике.
Кавалеры смотрели на Антонио с новым, более глубоким уважением. Его успех в Монсегюре, слухи о покровительстве королев и теперь — явная преданность очаровательной юной жене — всё это складывалось в образ человека, добивающегося успеха на всех фронтах. Некоторые уже строили планы, как бы заручиться его поддержкой или хотя бы избежать его вражды.
Даже мадемуазель Делорм, наблюдая за парой с некоторого расстояния, не могла скрыть лёгкой, задумчивой улыбки. Она видела, как «дьявольский» маркиз смотрит на свою жену, и в этом взгляде не было ни тени расчёта — лишь чистая, почтительная нежность. Это заставляло её пересмотреть свои прежние суждения о нём.
Вечер продолжался, и завидев раздачу вин, Антонио на миг отпустив руку супруги взял пару бокалов, один из которых протянул ей. После чего сказал.
— Saluti! Mia cara! — После он не слишком явно, оглядел мужчин и их взгляды, оценивая как они смотря.
— Alla nostra famiglia, — тихо, но чётко ответила Луиза-Катерина, поднимая бокал в ответном тосте. Её взгляд встретился с его взглядом, и в её глазах сияла та же решимость, что и в его.
Антонио, делая глоток, скользнул взглядом по залу. Он уловил спектр эмоций на лицах мужчин: от открытой зависти до расчётливого уважения и даже робкого страха. Некоторые, поймав его взгляд, поспешно отводили глаза, другие — почтительно кивали. Он видел, как его статус из удачливого авантюриста трансформировался во что-то более весомое и прочное. Он был не просто маркизом; он был главой Дома, мужем, воином и теневым игроком, и присутствующие начинали это осознавать.
Удовлетворившись, он допил вино и помог супруге приняв её опустевший бокал и убирая их обратно на небольшой столик. После чего, сделал пару шагов в сторону центра, и склонившись маркизе д'Рамбуйе.
— Мадам, я знаю что этот салон, принимает также личные творческие порывы, речи и стихи, позволите ль продекламировать из моих скромных трудов?
Маркиза д'Рамбуйе всплеснула руками, её лицо озарилось искренним интересом.
— Дорогой маркиз, но это же чудесно! — воскликнула она, и её голос зазвучал так, что в зале наступила тишина. — «Отель Рамбуйе» всегда открыт для изящной словесности, особенно от человека столь... многогранного. Мы с нетерпением ждём.
По залу пронёсся взволнованный шёпот. Присутствующие замерли в ожидании. Стихи от маркиза д'Монсегюра, «Меча Короля» и таинственного «Диаболо»? Это было событие, обещавшее быть незабываемым. Все взгляды устремились на Антонио, в воздухе повисло напряжённое ожидание.
Уловив всеобщее внимание, он медленно развернулся добавляя театральности этому жесту. Мелькнул взором в глазки родной супруги, стерльнув хитрой искрой в глазах, ведь она никогда не слышала его стихов, да и вообще во Франции он ещё ни разу ни кому их не читал. А меж тем, он за это время перевёл их на местный язык, для того чтобы вот так их декламировать, также как когда-то на родине в Кантарильяри.
— Посвящаю моей принцессе...Сыграл без слов неистовый клинок
Пером или стрелой не всё ль равно
Передо мной явился дивный рок
Заглядывать в незримое окно

А что же там, что видится во тьме?
Одна сияет, свет всех звёзд собрав
И сила в ней, словно в самой судьбе
Звезда взошедшая, все тучи разогнав!

Миг наслажденья, утолив свой взор
Я канул от окна того во мрак
И в голове смешался буйный вздор
Мне сеть плетёт озлобленный батрак.

Но его сети в миг сожжёт броня
Та что сияет медью с багрецом
Её мне одолжил мой бог не зря
Дабы не пал, отчаяньем сражён

Я ж оседлаю чёрного коня
На коем бард из стали вороной
И нет спасения, ныне от меня
Врагам не будет участи иной!

Усилен дух мой взором божества
Улыбкой мимолётной и святой
Летят пусть в Тартар страхов покрова
И рыцарь устоит перед ордой!

О как же правы были мертвецы
Что мудрость нам оставили свою
Хоть ста;тью они были молодцы,
Но дрожь терзала хуже, чем в бою

Сир де Труа, и Ульрих храбрый с ним
Гийом де Кабестань и с ним де Борн
Их миф из глубины веков един
И он, взрывает сердце словно шторм!

Мне силы дал сей опыт, невпопад
Словно испил из жизни родника.
Его не ждал я, но ему я рад
Раскрыв Борею крылья для прыжка!

Витает ветер, дух в себя вобрав,
Над лугом где амброзия в цвету,
А там в дали, над кронами дубрав
Осенний танец, листья на ветру.
Завершив лирическую декламацию исполненную мощного чувства, идущего от сердца и умелого управления голосом (что присуще любому Магу) он замер в немом жесте, но после расслабился улыбаясь.
В зале на мгновение воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь трепетом опахала маркизы д'Рамбуйе. Затем взорвался взрыв аплодисментов. Это были не просто вежливые хлопки — в них слышалось искреннее восхищение.
— Браво, маркиз! Браво! — воскликнула хозяйка салона, и её глаза сияли. — Сила, страсть, алхимия образов! Вы скрывали от нас свой поэтический дар!
Луиза-Катерина смотрела на мужа с открытым изумлением и восторгом. В её глазах читалось не только восхищение, но и глубокая гордость. Она видела его в новом свете — не только воина и стратега, но и философа, способного облекать свои мысли в столь мощные стихи.
Даже мадемуазель Делорм, скептически настроенная ко всему, что связано с маркизом, на этот раз аплодировала с неподдельным интересом. Стихи раскрыли новую, неожиданную грань в личности «Диаболо», заставляя пересмотреть сложившееся о нём мнение.
Антонио стоял, слегка склонив голову, принимая овации. Его взгляд встретился с взглядом жены, и в нём читалось безмолвное: «Видишь? Всё это — для нашего Дома, для нашей крепости». Он не просто прочёл стихи — он продемонстрировал салону глубину своей натуры, заставив говорить о себе не только как о воине, но и как о человеке мысли и тонкого чувства.
Принимая с благодарностью столь хороший приём, он склонился в ответ на слова маркизы д'Рамбуйе, а потом подошёл к супруге.
— Луи-Катрин, позволь — он подал ей руку чтобы она взялась за него, а потом обратился к окружавшим его лицам.
— Друзья мои, коль скоро вам пришлась по душе моя работа, позволите ли ещё немного с вами поделиться?
Зал ответил оживлённым гулом одобрения. Кивки, улыбки и жесты приглашения говорили сами за себя. Атмосфера была уже не просто любопытной, а по-настоящему заинтересованной.
Луиза-Катерина положила свою руку на его руку, и в её прикосновении была не только нежность, но и полная поддержка. Её взгляд говорил: «Ты покоряешь их. Продолжай».
Маркиза д'Рамбуйе, сияя, сделала широкий, приглашающий жест.
— Дорогой маркиз, после такого начала мы не позволим вам умолкнуть! Просим, просим! — её голос перекрыл общий шум, официально давая ему слово.
Все взоры снова были прикованы к Антонио. Теперь его ждали не просто как экзотического героя, а как человека, чьи слова стоили того, чтобы их услышать.
— Сие творение я прозвал Космогонический миф. — Он вновь посмотрел в глаза своей возлюбленной, а после оглянулся и задержав взор где-то за окном, начал декламацию.
— В буйстве безбрежного океана
Вспышки безмолвия гасли во тьме.
Волны пронзили вдруг травы бурьяна,
Их расстворяя в рождённой земле.
В битве схлестнулись стихии отважно,
Молодость мира в беспечной войне.
Вскрик первородный разнёсся протяжно,
Силы прознали о горней судьбе.
Свет струн взыгравших, явил мирозданью
Облик вселенной и тропы небес.
Мудрые сонмы прильнули к познанью,
Прочие грянули тризной чудес.
*
Странник земной, вместе с серой подругой,
Тропку свою - вокруг арфы обрёл.
А на плаще его, будто по кругу,
Мох да кустарник волшебный зацвёл.
Следуя древних отцов предписанью,
В битве и здесь закружились ветра.
Сквозь миллионы бесчётных восстаний,
Мира настала златая пора.
Облик один, средь родов исчислённых
Песнь о единстве, едва уловил.
Тут же, средь моря телес поражённых
Тысячи гимнов, он в миг позабыл.
*
Но в цикле арфы и серой подруги,
Ставшей в очах его в раз серебром,
Смутные тени затмили досуги.
Не расколоть их уже топором.
Так, в русле малом укрытом горами,
Новая песнь в мирозданье вплелась,
Ясный источник завален снегами,
Девою в замке, она облеклась.
Когда последнее слово покинуло его уста, в зале не было аплодисментов. Воцарилась глубокая, почти священная тишина. Стихи, пронизанные космогоническими образами и намёком на герметическое знание, ошеломили слушателей.

Маркиза д'Рамбуйе сидела с широко раскрытыми глазами, её веер замер в неподвижности. Она смотрела на Антонио не как на светского льва, а как на посвящённого, прикоснувшегося к тайнам мироздания.
Луиза-Катерина смотрела на мужа с благоговейным трепетом. Она слышала отзвуки его философии, его размышлений о звёздах и судьбе, но впервые они были облечены в столь мощную, почти пророческую поэтическую форму. Она понимала, что стала свидетельницей не просто декламации, а откровения.
Даже самые легкомысленные из гостей замерли, потрясённые глубиной и силой услышанного. Шёпот, наконец, пронёсся по залу, но это был не шёпот светских сплетен, а шёпот изумления и открытия.
Антонио стоял, встречая этот безмолвный, но красноречивый отклик. Он не просто развлек общество — он заставил его задуматься, показав ту самую «тень», ту глубину, что скрывалась за титулом маркиза и репутацией «Диаболо». Он был не просто игроком в придворные игры; он был философом, чьё мировоззрение простиралось далеко за стены Парижа.
Пользуясь тишиной, он склонил голову супруге, и заговорил.
— И пожалуй, чтобы сильно не обременять вас друзья мои, закончу вот таким...
Подготовившись, он произнёс третий стих.
— В танце ты кружишься, пляшешь как дикое пламя,
А над твоей головой вьётся звёздное знамя.
В дланях твоих лунным светом клинки воссияют,
Пену кровавую стопы твои попирают.

Коловоротом летишь ты над миром, лихая
Мантия песни летит, за тобой удалая.
Где ж твоя цель? Где конец череде разрушений?
Там — где кольцо обернёт свою цепь завершений.

Вдруг обернёшься ты нежным в сирени туманом.
Песня любовная сладостным свяжет арканом.
Танец изменится, станет он плавным и милым,
Преобразив мироздание движением зримым.

Далее солнце взойдёт новый свет оглашая
Маленький окрик услышишь ты мир порождая.
Образы танцев, историй и мифов виденья,
Здесь чередою идут, из под пряжи плетенья.

Юности Бог молодой, мчит в своей колеснице
Древность о нём предвещала ночною зарницей.
Длани свои, он во тьму и во свет опрокинет
Вытянет цепи, и мира дуальность низринет.

Вот он идёт и поступь его — поступь рока.
Снова в кольцо обращается время-дорога.
Плена материи он пелену разрывает,
Ибо свобода взрывная сердца окрыляет!

О семицветное небо, открой же ворота,
Тропкой спирали, мы взмыли на семь оборотов.
Дальше — туда, где не-тварная ждёт вековечность,
Духу весёлому там лишь присуща беспечность.

Но есть дорога ведущая ниточку дальше
Где слов и образов, сброшена мантия фальши.
Точка немыслимости откуда истоки,
Крылья свои мы направим на эти дороги.

Пляшешь красавица, мне ты улыбкой сияя
Вижу тебя, и везде где могу воспеваю
Ты моя песнь, и внутри и вовне существуешь.
Знаю, со мною за гранью ты тоже пребудешь.

Трепетно сердце моё растекается в строках,
Детям оставлю их я, растворившись во сроках.
Пусть эта нить, что тобою заброшена ныне,
Лестницей станет для звёзд твоей волей Богиня!
Когда стихи смолкли, тишина в зале стала оглушительной. Это была уже не тишина ожидания, а тишина благоговейного потрясения. Образы были настолько сильны, так вихреобразны и полны мистического огня, что казалось, сам воздух в «голубой комнате» сгустился и заискрился.
Первой пришла в себя маркиза д'Рамбуйе. Она поднялась с места, и её аплодисменты, медленные и полные смысла, разорвали молчание. За ней, будто пробудившись от сна, зал взорвался овациями. Но это были не светские хлопки — это был восторг, смешанный с изумлением и даже лёгким страхом перед той силой, что скрывалась за изящными манерами маркиза.
Луиза-Катерина смотрела на мужа, и слёзы гордости и какого-то глубокого, почти мистического узнавания стояли в её глазах. Он не просто посвятил ей стихи — он облёк в слова саму суть их связи, их союза, возведённого в космический принцип.
Антонио стоял, слегка склонив голову, принимая эту бурю. Он не улыбался. Его лицо было серьёзно и сосредоточено. Он не развлекал их. Он явил им часть своей души, часть той философии, что двигала им. И в этом жесте была не просто демонстрация таланта, а акт власти — власти над умами и сердцами.
В тот вечер в салоне Рамбуйе маркиз д'Монсегюр перестал быть просто ещё одним аристократом. Он стал Философом, Поэтом и Магом, чьё слово обладало силой рождать и разрушать миры. И каждый, кто был в том зале, понимал — отныне с этим человеком нужно считаться на совершенно ином уровне.
Аплодисменты постепенно стихли, уступив место гулу восхищённых голосов. К Антонио и Луизе-Катерине начала подтягиваться волна гостей, желающих выразить свой восторг.

Первой подошла незнакомая Антонио дама в платье глубокого сапфирового цвета. Её лицо было умным и живым, а взгляд — прямым и оценивающим.
— Маркиз, мадам, — произнесла она, и её голос был низким и мелодичным. — Позвольте представиться — Луиза де Лафайет. Ваши стихи... они задели струны, о которых я и сама порой забываю. Такое сочетание мощи и тонкости редко встретишь даже среди признанных поэтов. — Её комплимент был лишён светской слащавости и звучал как искреннее признание от человека, знающего толк в словесности.
Следом за ней, словно боясь упустить момент, приблизилась другая дама — молодая, с несколько надменным выражением лица, но с горящими любопытством глазами.
— Маркиз д'Монсегюр, — сказала она, слегка картавя. — Я — мадемуазель де Скюдери. Ваш «Космогонический миф»... это же готовые «Карта нежных чувств»! Такие возвышенные аллегории! Вы просто обязаны позволить мне записать их. — В её голосе слышалось не только восхищение, но и профессиональный интерес писательницы, уловившей уникальный материал.
Луиза-Катерина, видя этот наплыв внимания к её мужу, не съёжилась и не отступила. Напротив, она мягко, но твёрдо отвечала на реверансы дам, её осанка говорила о спокойном принятии её роли — жены человека, чей талант привлекает всеобщее внимание. Она была его надёжным тылом и достойной представительницей их общего Дома в этом водовороте светского интереса.
Встретив де Лафайет, мужчина склонил голову в знак почтения, он слыхал что она близка Людовику XIII, и это было весьма кстати, ибо он понял что скоро король из уст этой прелестной дамы узнает, что его "Меч" отнюдь не только воин, но и поэт, словно живший почти пол века до сего дня д'Бюси. Кивая с признательностью и д'Скюдери, он ответил.
— Конечно мадемуазель, я буду рад если они пойдут и дальше. Мой слуга передаст вам текст. — Поклонившись, он держался достаточно уверенно, после чего повёл свою супругу дальше в направлении маркизы д'Рамбуйе. Он понимал, что этот день сделает фурор и взорвёт слухи в Парижском свете, но сейчас он шёл к человеку, у кого нашёл понимание, когда был гоним и ощущал себя в отчуждении.
Маркиза д'Рамбуйе встретила их сияющим, но в то же время проницательным взглядом. Она взяла обе руки Антонио в свои.
— Дорогой маркиз, — сказала она, и в её голосе звучала не только светская похвала, но и глубокая личная признательность. — Вы не просто украсили мой салон. Вы подарили ему душу. То, что мы услышали сегодня... это не просто стихи. Это исповедь. И я благодарна, что вы сочли мой дом достойным для неё.
Её взгляд скользнул на Луизу-Катерину, и в нём читалось одобрение.
— И вы, моя дорогая, — обратилась она к маркизе, — были его самой совершенной музой. Ваше присутствие придавало его словам ту самую тихую силу, что делает искусство подлинным.
Затем её выражение стало чуть более серьёзным, и она понизила голос, обращаясь к Антонио:
— Будьте готовы, маркиз. После сегодняшнего вечера за вами будут охотиться. Одни — за вашим талантом, другие — чтобы разгадать вашу загадку, третьи... чтобы приручить или сломать. Но помните, — она слегка сжала его руки, — «Отель Рамбуйе» был и остаётся вашей крепостью в мире света.
Это было больше, чем просто гостеприимство. Это было публичное провозглашение покровительства и защиты со стороны одной из самых влиятельных женщин Парижа.
— Как и прежде...— он с неподдельной искренностью в голосе, честно говорил — маркиза, я вам бесконечно признателен за столь проницательное гостеприимство.
Поклонившись, он направился немного выпить вина.
Он отошёл к столу с напитками, оставив Луизу-Катерину под крылом маркизы — самое безопасное место в зале. Взяв бокал, он сделал глоток, давая себе мгновение передышки.
К нему немедленно подошёл граф де Шомберг, его лицо всё ещё сияло от услышанного.
— Капитан, — начал он, слегка запинаясь от волнения, — я... я не знал, что вы... Это было великолепно. Солдаты легиона никогда не поверят, что их командир может так... — он замялся, подбирая слово.
— Смущать умы дам и вызывать зависть поэтов? — с лёгкой усмешкой закончил за него Антонио. — Солдатам, Шомберг, важно знать, что их командир держит слово. А остальное... остальное просто инструменты в нашем общем деле.
Взгляд его скользнул по залу, отмечая новые лица, обращённые к нему с нескрываемым интересом. Одна из дам, не решаясь подойти первой, поймала его взгляд и быстро отвела глаза, залившись румянцем. Другая, более зрелая и уверенная в себе, оценивающе смотрела на него через край веера, в её взгляде читался расчётливый интерес.
Вечер только начался, и Антонио понимал, что его неожиданный поэтический дебют открыл перед ним новые двери и, возможно, создал новых, ещё невидимых врагов. Но сейчас, с бокалом вина в руке и зная, что его жена в безопасности, он чувствовал лишь удовлетворение. Он бросил вызов свету на его же поле — и победил.
— Кстати, дружище — заметил он подавая также бокал лейтенанту — пожалуй вы напомнили мне, что я также соскучился по моей роте. К счастью, пока наш легион не потребен королю. Говорю к счастью, потому что считаю что любой L'uomo di humanismo не стремиться к войне, даже подлинный воин. На войне гибнут люди, проливается кровь, возлюбленные теряют своих близких. — Желая чуть изменить русло своего рассуждения, он улыбнулся глядя в глаза Шомбергу — а вы сударь, уже покорили чьё либо сердце? — д'Монсегюр улыбнулся.
Шомберг смущённо покраснел, отхлебнув вина, чтобы скрыть замешательство.
— Сердце, монсье маркиз? — Он покачал головой, и на его обычно суровом лице появилось редкое выражение растерянности. — Нет, не покорил. Служба, долг... да и гасконцу в Париже не так-то просто найти понимающий взор. Местные дамы предпочитают утончённых кавалеров, а не загрубевших солдат, пахнущих порохом и конской сбруей.
Он произнёс это без горечи, скорее с лёгкой самоиронией, но в его глазах мелькнула тень одиночества.
— Oh, Madonna mia это никуда не годиться, друг мой. Вы же столь статный человек... впрочем вы на верном пути, — он стрельнул взором, на одну из дам которую привлекал сам, а после взглянул на своего собеседника. Этот тактиль взглядов, был сам по себе говорящим. — Выбираясь в салоны, выходя в свет, и не оставаясь в д'Шавиль постоянно.
Шомберг проследил за его взглядом и снова покраснел, на этот раз до корней волос. Он откашлялся, смущённо отводя глаза.
— Вы слишком добры, монсье маркиз, — пробормотал он, но в его тоне сквозил проблеск заинтересованности. — Возможно... возможно, я последую вашему совету. Если, конечно, вы не сочтёте, что это отвлечёт меня от обязанностей.
В его голосе слышалась неподдельная преданность, смешанная с робкой надеждой. Он смотрел на Антонио не только как на командира, но и как на человека, чей жизненный опыт и успех вызывали глубочайшее уважение и желание подражать.
— Ни в коем случае! — Заверил его капитан, тронув по дружески за спину — я полагаю, что когда солдату есть что защищать, он не просто рвётся отважно в бой, но ещё и старается в нём выжить, а это довольно важно в гуще кровопролития.
Шомберг задумался на мгновение, и его взгляд стал более твёрдым, словно он нашёл новую, неизвестную ему до сих пор точку опоры.
— Вы правы, монсье маркиз, — произнёс он с новой решимостью. — Защищать трон и короля — это долг. Но защищать что-то... личное... это уже выбор. И за этот выбор сражаешься иначе.
Он снова бросил робкий взгляд в сторону дамы, а затем выпрямил плечи, словно готовясь к новой, незнакомой битве.
— Да к тому же, я безгранично верю в вас Шомберг, и вижу не какого-то там ставленника монсиньора д'Тревиля, но достойного офицера, которому доверяю моих легинари! Это знаете ли дорогого стоит. — Он кивнул лейтенанту, достаточно дружелюбно чтобы будучи сосредоточением внимания, осветить и его блеском дамского интереса.
Шомберг замер на мгновение, и его глаза наполнились безмерной благодарностью. Эти слова, произнесённые с такой искренностью, значили для него больше, чем любая награда.
— Маркиз... — его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Я... я не подведу ваше доверие. Ни на поле боя, ни... — он снова украдкой взглянул на даму, и в его взгляде вспыхнула новая решимость, — ни в свете.
В этот момент несколько дам, наблюдавших за их беседой, обменялись многозначительными взглядами. Если сам маркиз д'Монсегюр столь высоко ценит этого гасконца, значит, в нём определённо есть что-то, заслуживающее внимания. Интерес к Шомбергу в их глазах заметно возрос.
Это было то, чего добивался Антонио и что он увидел в нежных взглядах милых дам Парижа, в это салоне, обращённых уже не только на него но и на его собеседника.
— Что ж сударь. Дерзайте — тихо произнёс он, отпуская собеседника и отпивая из бокала немного вина.
С ободрённым кивком Шомберг сделал глубокий вдох и, выпрямив спину, направился в сторону группы дам. Его походка, обычно такая уверенная и военная, сейчас была слегка скованной, но решимость в глазах не угасала.
Антонио наблюдал за ним с лёгкой улыбкой, делая глоток вина. Его план сработал. Он не только приобрёл ещё более преданного офицера, но и начал мягко вплетать своих людей в самую ткань парижского общества. Пока Шомберг завоёвывал внимание дам, тень влияния «Диаболо» незаметно расползалась по салону, становясь всё более незримой и оттого — всеобъемлющей.
Снова приметив мадемуазель Делорм, он подошёл к ней и склонив голову, и держась на почтительном расстоянии, с улыбкой заметил.
— Мадемуазель, надеюсь от сих дней, любые недосказанности между нами закрыты навечно. — После чего собрался уходить. Марион Делорм ответила ему загадочной, но однозначно благосклонной улыбкой. Она легко коснулась его руки кончиками пальцев — мимолётный, но значимый жест примирения.

— Забыто, маркиз, как дурной сон, — её голос был тихим и мелодичным. — Ваши стихи... они стёрли прошлые недоразумения куда эффективнее любых извинений. Отныне моя дверь для вас открыта. — Её взгляд скользнул в сторону Луизы-Катерины, а затем вернулся к Антонио, и в нём читалось новое, почти профессиональное уважение к его мастерству — не только в фехтовании, но и в искусстве завоевания сердец и умов.
Поклонившись, он направился дальше по залу возвращаясь к маркизе д'Рамбуйе и маркизе д'Монсегюр, наблюдая не подошёл ли в это время кто к ней.
Луиза-Катерина стояла рядом с маркизой д'Рамбуйе, и вокруг них образовался небольшой, но влиятельный кружок. К ней подошла мадам де Лафайет, беседующая с ней с непринуждённой теплотой, словно они были старыми знакомыми. Неподалёку стояла мадемуазель де Скюдери, с воодушевлением что-то записывая в маленькую книжечку, украдкой поглядывая на Луизу-Катерину, очевидно, находя в ней новый источник вдохновения.
Когда Антонио приблизился, маркиза д'Рамбуйе с одобрением посмотрела на него.
— Ваша супруга, маркиз, — тихо сказала она, — рождена для света. Она держится с достоинством истинной принцессы и очаровывает всех своей искренностью.
Луиза-Катерина, услышав его приближение, повернулась и улыбнулась. В её взгляде читались усталость от долгого вечера, но также и спокойное удовлетворение. Она успешно прошла своё первое серьёзное испытание в роли хозяйки салона, и её принимали не просто как «жену маркиза», а как личность.
— Ваши слова, как драгоценный дар мадам — отблагодарил он д'Рамбуйе подавая руку супруге. — Однако вечереет, и с вашего позволения мы изволим откланяться, с обещанием обязательно вернуться. Но также и приглашением — это уже звучало чуть громче — ибо в салоне Шато д'Альтери, всегда рады гостям. И там можно найти отдохновение душе, любой душе, а особенно ищущей философских диалогов, подобных диалогам Платона и Сократа.
Маркиза д'Рамбуйе всплеснула руками в искреннем восторге.
— Философский салон в Шато д'Альтери! — воскликнула она, и её голос прозвучал так, что многие обернулись. — Но это же восхитительно, дорогой маркиз! Вы привносите в наш Париж дух Флоренции! Обещаю, я буду в числе первых ваших гостей.
Это публичное заявление было подобно брошенной в воду перчатке. По залу пронёсся взволнованный шёпот. Открытие нового салона, да ещё под покровительством маркиза д'Монсегюра, обещало стать событием сезона. Взгляды, устремлённые на Антонио и его жену, полнились новым интересом — уже не просто к поэту или воину, а к хозяину нового центра интеллектуальной силы.
Луиза-Катерина, держась за руку мужа, с достоинством принимала это известие. Она понимала, что отныне их дом станет не просто частной резиденцией, а ареной для новых битв — битв идей и влияния. Но в её глазах читалась не тревога, а гордая готовность разделить с мужем эту новую роль.
Откланявшись, они вышли сопровождаемые взглядами и поклонами, а после уже на улице он выдохнул сбрасывая маску "светского Калиостро" итальянской экзотики, покоряющей сердца. Выдонув и кашлянув в карете, он покачал головой.
— Хочу послушать Томаззо, и потом какие-нибудь народные напевы калабрийцев, сицилийцев и окситансцев. — Это явное желание переключиться, контрастом показалось ему самому смешным и ироничным, и он позволил себе немного рассмеяться.
Луиза-Катерина рассмеялась вместе с ним, её смех был лёгким и звонким, снимающим напряжение долгого вечера.
— А я, — призналась она, прижимаясь к его плечу, пока карета трогалась, — хочу просто послушать, как ты смеёшься. И, может быть, попросить Витторио приготовить что-нибудь очень простое и итальянское. Без всяких этих изысков.
В её голосе не было разочарования в блеске света — лишь глубокая радость от того, что за стенами салона их ждал настоящий, подлинный дом, где можно было быть просто собой. Этот контраст между публичной ролью и частной жизнью был их новой, самой ценной крепостью.
Её желание слышать его смех, было до боли трогательным, и замерев он смотрел в глаза супруги, а после резко прильнул её губам. Поцеловав её, он прошептал.
— Моя любовь, моё сердце.
Она ответила на поцелуй с той же страстью, её руки обвили его шею, цепляясь за него как за якорь в бушующем море света и интриг, из которого они только что вырвались.
Когда их губы наконец разомкнулись, она прошептала, касаясь его лба своим:
— Sono tua. Всегда. В салоне, в карете, дома. Только твоя.
В этих простых словах, произнесённых на его родном языке, был весь их мир — мир, который они строили вместе, вопреки Парижу, двору и всем его опасным соблазнам.
Наконец-то они добрались до дома, и Антонио приказал Лоренцо организовать всё то, что им двоим хотелось.
Лоренцо, встретивший их у дверей, лишь молча кивнул, его безупречная выдержка не дрогнула ни на миг. Но в его глазах, обычно абсолютно бесстрастных, мелькнуло понимание.
Через полчаса в их личных покоях горел камин, на низком столике стояли простые глиняные миски с дымящимся ризотто от Витторио, а в дальнем углу Томаззо тихо наигрывал на лютне задумчивую сицилийскую мелодию. Воздух был наполнен ароматами базилика, чеснока и тёплого воска — запахами их маленькой, неприступной Италии посреди Парижа.
Антонио, скинув тесный камзол и расстегнув воротник рубашки, сидел на полу у камина, прислонившись спиной к дивану, на котором устроилась Луиза-Катерина. Она сняла туфли и заплетала свои длинные волосы в одну толстую косу, её лицо было спокойно и умиротворённо.
Здесь, в этих стенах, не было ни маркиза, ни принцессы, ни «Диаболо», ни «Меча Короля». Были только они двое и тихая, простая музыка дома, звучавшая для них одних.
Это было великолепное завершение дня. Антонио слушал как играли простые инструменты, обычно радующие слух простолюдинов где-то далеко далеко в Италии, и это напоминало ему о родине.
Музыка Томаззо сменилась — теперь он играл старую окситанскую балладу, мелодию, которую они привезли из Монсегюра. Печальные и гордые ноты переплетались с итальянскими мотивами, создавая новую, уникальную гармонию — звуковой портрет их союза.
Луиза-Катерина, уловив знакомый напев, тихо улыбнулась. Она перебралась с дивана и села рядом с ним на пол, прислонившись к его плечу. Она не говорила ни слова, просто слушала, и в её молчаливой близости был целый мир понимания.
Он закрыл глаза, позволив ноте тоски по далёкому Везувию раствориться в мелодии родных теперь уже гор Монсегюра. Здесь, в этом тихом уюте, его разрозненные миры — Италия, Франция, Окситания — наконец-то сливались в одно целое. И центром этого нового мира была она, его Луиза-Катерина.

[Sven]

Прошла добрая неделя, со дня когда Антонио помог королеве, тайно выкрав для неё тайны герцога Орлеанского, а после блеснул великолепными стихами в салоне мадам д'Рамбуйе. И за эту неделю, принц д'Альтери маркиз д'Монсегюр сеньор де Скеволла и Кантарильяри, занимался делами своего дома в частности, он несколько раз встретился в своём кабинете с мэтром Бертрамом, обсуждая их торговые дела. Доходы росли, и подпитывали другое дело Антонио связанное уже с Домом Гондольфини, которое пошло довольно активно, оказалось что многие аристократы Франции нуждаются в деньгах, что сулило принцу Альтери ещё большее обогащение, и воплощение его идей, которые они обсуждали с Бертрамом о закупке пристаней в морских портах в Нанте, Руане и Бордо, для торговли с Новым Светом и колониями Франции там. Но не забывал он и о военной своей службе, и принимая своего лейтенанта, заслушивал его доклады о делах в роте. После чего уже составлял обобщённый отчёт для капитан-лейтенанта Королевских Мушкетёров графа д'Тревиль, который был куратором Антонио на службе у Его Величества. В этот новый день, он после завтрака вывел свою возлюбленную супругу предоставив ей коня с дамским седлом, и держа за уздцы коня, проводил ей конную прогулку в саду их шато.
Утро в Шато д'Альтери было прохладным и ясным. Солнце золотистыми лучами пробивалось сквозь листву аккуратно подстриженного сада, заливая светом гравийные дорожки. Старый конюший, Жан-Пьер, почтительно подвел к крыльцу двух лошадей — мощного вороного жеребца маркиза и изящную гнедую кобылку с мягким дамским седлом, украшенным бархатом и серебряной нитью. Он терпеливо ждал, исподтишка восхищаясь парой, что вот-вот должна была появиться. Из дверей шато вышла Луиза-Катерина, закутанная в легкий плащ от утренней прохлады. Ее лицо, обычно бледное, озарила робкая улыбка при виде приготовленной для нее лошади. Горничная, юная окситанка по имени Мадлен, поправила складки платья маркизы, ее движения были полны почтительного трепета. Вслед за супругой появился и сам хозяин дома. При виде маркиза д'Монсегюр конюший выпрямился в струну, а один из гвардейцев из «Белого Эскадрона», стоявший в карауле у входа, невольно проверил, в порядке ли его шпага, — таково было неизменное воздействие присутствия Патрона. Из окна кабинета на втором этаже за происходящим с едва заметной, сложной улыбкой наблюдала Шарлотта д'Лаваль. Она пила утренний шоколад, поданный новым слугой-окситанцем, и ее взгляд, полный скрытой нежности и легкой горечи, скользнул по Антонио, прежде чем обратиться к его юной жене. «Она хорошеет с каждым днем, чертовка», — пронеслось в ее голове, но на лице сохранялось лишь светское, невозмутимое спокойствие. Томаззо, нанятый музыкант, усевшись на скамейке в дальней беседке, тихо наигрывал на лютне мелодию, напоминавшую то ли итальянскую канцону, то ли грустную песню окситанских трубадуров. Звуки музыки мягко заполняли пространство сада, создавая идиллический фон. Когда пара тронулась, конюший почтительно склонил голову, а гвардеец сделал под козырек. Прогулка началась. Слуги, работавшие в саду, замирали на мгновение, провожая взглядом своего господина и его супругу, прежде чем вернуться к своим обязанностям, перешептываясь о том, какая прекрасная и счастливая выпала доля их маркизе.

Ведя прогулку для своей молодой супруги, маркиз размышлял над тем как не дурно ему всё удалось, устраивая эту жизнь. Эта идиллическая картина, радовала глаз мужчины как и его прекрасная жена, ныне красующаяся на коне. Проводя её вдоль прекрасных роз, он сорвал один бутон и поднёс ей.
— Достойный цветок для твоей красоты моё сердце, — он поднёс ей цветок, в порыве высокого чувства.
Луиза-Катерина застенчиво опустила ресницы, но румянец, выступивший на её щеках, выдавал её волнение. Конь под ней беспокойно переступил с ноги на ногу, словно чувствуя эмоции хозяйки.
"Grazie, Antonio mio..." — прошептала она, беря розу. Её пальцы, одетые в тонкую лайковую перчатку, бережно коснулись лепестков.
Из беседки донёсся чуть слышный вздох Шарлотты. Она отвернулась, делая вид, что рассматривает узор на своей фарфоровой чашке. Старый садовник, подрезавший кусты неподалёку, одобрительно улыбнулся, глядя на молодую чету, но тут же снова нахмурился, заметив, как маркиза д'Лаваль резким движением ставит чашку на стол. Томаззо, уловив момент, плавно сменил меланхоличную мелодию на более нежную и торжественную, словно аккомпанируя этой сцене.
Совершив пару кругов, он в конце помог девушке спуститься, бережно опуская её за талию, а после взяв под руку перевёл к беседке, галантно усаживая рядом с их другом семьи, и садясь напротив. Лишь только он сел, как увидел приближавшегося д'Сатийи, с его непревзойдённой улыбкой. Встречая его улыбкой в глазах, Антонио произнёс.
— Подумать только, какие к нам гости, похоже сейчас мы узнаем чем гудят салоны Парижа, и какие тайны они передают из уст в уста.
Анри д'Сатийи приближался к беседке с характерной для него лёгкой, почти танцующей походкой. Его камзол был слегка растрёпан, а шляпа с пером лихо сдвинута набекрень — верные признаки того, что он уже успел побывать в двух-трёх местах с утра пораньше.
— Mon cher ami! Ma belle marquise! — раскатисто приветствовал он, снимая шляпу и делая такое театральное придворное приветствие, что даже невозмутимая Шарлотта не смогла сдержать лёгкой усмешки. — Ах, мадам д'Лаваль, ваш вид сегодня мог бы вдохновить самого Вуэ на создание шедевра! — добавил он, обращаясь к ней, его глаза весело подмигнули.
Прежде чем сесть на предложенное место, он по-дружески хлопнул Антонио по плечу.
— Ваша догадка верна, друг мой. Салоны действительно гудят, как улей. И один слух, скажу я вам, перекрывает все остальные. — Он сделал паузу для драматизма, наслаждаясь вниманием. — Говорят, кардинал вновь прикован к постели. Его кашель, говорят, слышен аж в соседних покоях. И шепчутся, что Мазарини, его итальянец, уже примеряет на себя мантию первого министра.
Воздух вокруг стал чуть серьёзнее, Антонио прозорливо глядя кивал. Он уже слышал чуть раньше о болезни кардинала графа д'Ришельё, но по видимому дело было действительно плохо. А слухи из Пале Кардиналь, разносились по салонам Парижа.
— Однако, это не просто слухи друг мой, похоже нам предстоит пережить очередной переломный момент. Найдёт ли общий язык Мазарини с Его Величеством Людовиком III это большой вопрос. Говорят ли что-нибудь о королеве, или королеве-матери, какие слухи о герцоге д'Орлеан?
Анри, оживившись, наклонился вперед, понизив голос до конспиративного шепота, хотя в саду никого постороннего не было.
— Королева-мать? — Он многозначительно поднял бровь. — Мария Медичи, говорят, уже пишет письма в Рим. Она видит в Мазарини земляка и надеется вернуть былое влияние. А вот королева Анна... — он сделал паузу, — ходит по своим покоям с каменным лицом, но глаза выдают её тревогу. Все помнят, как кардинал отдалил её от короля. Смена власти нависает над её сыном либо угрозой, либо надеждой.
Что касается герцога Орлеанского... — Анри усмехнулся. — Гастон, как всегда, Гастон. Шепчутся, что, узнав о болезни кардинала, он устроил в своём поместье небольшой пир. Но его радость, как мне кажется, преждевременна. Без Ришелье его интриги станут лишь беспорядочной суетой. Никто не воспринимает его всерьёз как претендента, лишь как смутьяна.
Шарлотта, до этого молча слушавшая, нахмурила изящные брови.
— Эта неразбериха никому не пойдет на пользу. Придворные мечутся, как тараканы, когда в комнате гасят свет. Каждый ищет, к кому бы примкнуть.
Антонио перевёл взгляд на Шарлотту и кивнул, после чего снова взглянул на Анри и добавил.
— Могу себе представить, когда мы с маркизой — он бросил взгляд на супругу — посещали Её Величество Медичи, там же была и Её Величество Анна Австрийская, и должен сказать она действительно опасается. Наследник нашего короля ещё слишком мал.
Луиза-Катерина тихо вздохнула, её пальцы невольно сжали край платья. Мысль о маленьком дофине, таком беззащитном в водовороте придворных интриг, явно тронула её.
— Povero bambino... — прошептала она почти неслышно, и в её голубых глазах отразилась искренняя жалость.
Шарлотта, поймав этот взгляд, неожиданно мягко кивнула, словно разделяя её чувства. В её собственном взгляде на мгновение мелькнуло что-то материнское, давно и тщательно скрываемое. Анри же, напротив, оживился.
— Именно! И в этом, мой дорогой маркиз, и заключается наша... ваша возможность. Пока другие мечутся в поисках нового покровителя, вы уже снискали расположение обеих королев. Ваша верность короне теперь — самый ценный ваш актив. Мазарини, если он придет к власти, будет искать опору среди тех, кто лоялен трону, а не отдельным фракциям. — Он отхлебнул вина из бокала, который ему тем временем подал слуга-окситанец. — Ваше положение «Меча Короля» может стать только прочнее.
— Это верно...— кивнул д'Монсегюр, и добавил — вместе с тем, после той аудиенции, мы приняли решение, что в критическую минуту, займём сторону маленького дофина, и как следствие его матери и бабки, если придётся. Их главный интерес, это семья тогда как главный интерес тяжело себя чувствующего Ришельё это государство, — он усмехнулся говоря о следующем — а у Конде или Орлеанского, их великое честолюбие, здорово подрезанное законодательством первого министра и уже куда более безобидное, чем это было до Ришельё. Однако их стоит иметь в виду. Кстати, что слышно о моём друге д'Тюренне?
Анри одобрительно хлопнул себя по колену.
— Верно подмечено! Семья — куда более прочная и предсказуемая опора, нежели политический расчет. Что до виконта д'Тюренна... — Тут лицо д'Сатийи просияло. — Слухи с фронта превосходны! Говорят, он снова наголову разбил испанцев где-то во Фландрии. Король, как поговаривают, доволен до чрезвычайности. Ваш бывший командир стремительно становится живой легендой. Шарлотта, до этого хранившая молчание, наконец произнесла с лёгкой, почти насмешливой улыбкой:
— Победоносные генералы всегда в цене при дворе, особенно в смутные времена. Связь с д'Тюренном лишь усиливает ваши позиции, маркиз. Вас будут воспринимать не только как царедворца, но и как человека из круга самого перспективного полководца Франции. Анри согласно закивал, добавляя:
— Да, и это заставляет таких людей, как Конде, смотреть на вас с ещё большим... вниманием. Вам бы не помешало написать д'Тюренну письмо. Поздравить с успехами. Старые ратные узы — великая сила.
— Вы правы друзья, обязательно напишу Его Светлости. Впрочем его слабостью является как раз его гений, ибо он слишком слаб в интригах, и легко может поддаться чьему-либо влиянию. Я в этом вижу опасность. Что скажете, что мне стоит включить в письмо, — он оглядел друзей, ища их советов.
Анри задумался на мгновение, постукивая пальцами по рукоятке кинжала.
— Напомните ему о Амьене, — сказал он наконец. — Не о битве, а о тех днях, когда вы превращали его разношёрстную роту в «Легион». Напомните, что вы понимаете цену дисциплины и солдатского духа лучше, чем любой придворный. Это язык, который он понимает и ценит.
Шарлотта, не отрывая взгляда от своего бокала, мягко добавила:
— И упомяните вскользь о вашей общей благодарности маршалу д'Ла Форсу. Старые солдаты, подобные им, ценят память о взаимном уважении. Это создаст ощущение общности, братства по оружию, недоступного для чистой политики.
Луиза-Катерина робко улыбнулась:
— Может быть... спросите о его здоровье? Искренняя забота всегда ценится.
Антонио слушал очень внимательно и запоминал, после чего улыбнулся с искренней признательностью в тоне голоса говоря.
— Благодарю вас, всех. Сегодня же напишу и отправлю письмо Тюренну, и пожалуй д'Ла Форсу, хочу порадовать старого воина и благодарностью, и вниманием. Пусть знает, что Париж с его суетой не затмевает узы дружбы. — Он улыбнулся взглянув на то как бабочка садиться на цветок.
Слова маркиза повисли в воздухе, наполненном утренним ароматом роз и звуками лютни Томаззо. Бабочка, упомянутая Антонио, порхая, действительно опустилась на ближайший куст, сверкнув на солнце сапфировыми крыльями.
Анри, с улыбкой наблюдая за насекомым, одобрительно кивнул.
— Отличный план, друг мой. Ла Форс обожает, когда о нём помнят. Он, как старый дуб, ценит крепкие корни.
Шарлотта подняла взгляд от бокала. В её глазах мелькнуло редкое для неё одобрение, лишённое привычной иронии.
— Мудрое решение. Такие жесты котируются при дворе куда выше, чем самые изощрённые комплименты. Они — доказательство постоянства.
Луиза-Катерина, следившая за бабочкой с детским восхищением, мягко улыбнулась, глядя на мужа. Её взгляд говорил о безмолвной поддержке и тихой гордости за его дальновидность и человечность.
Вдруг в глазах Антонио появился озорной огонёк, когда он взглянул на Анри.
— Кстати, ну ка расскажи, что теперь говорят в салонах о нашем фуроре в салоне д'Рамбуе? Признаюсь, на меня тогда такое нашло, что стихи воспроизводились в памяти сами собой. К счастью удалось примириться и с мадемуазель Марион Делорм. Очень уж не хотелось бы видеть её своим врагом, у неё слишком обширные связи среди высшего света.
Анри расцвел, как мак на солнце. Он откинулся на спинку стула, готовясь к долгому и красочному рассказу.
— О, друг мой! — воскликнул он. — Если бы вы только слышали! Ваше выступление стало главным топливом для светских бесед на все последние дни! Мадемуазель де Скюдери, говорят, заперлась у себя с вашими стихами и пытается разобрать их на риторические фигуры. А Луиза де Лафайет, эта ходячая добродетель, была замечена с записной книжкой, куда что-то заносила с задумчивым видом — и все уверены, что это были строфы из вашего «Космогонического мифа»!
Он многозначительно понизил голос.
— Что до мадемуазель Делорм... Ваш ход с подарками и письмом сочли гениальным. Говорят, она заявила, что «истинная страсть, даже языческая, куда честнее придворной притворной набожности». Вы не просто примирились — вы завоевали её уважение. Теперь вас называют «поэтом-философом» и «воином с душой гуманиста». Ваша репутация, маркиз, обрела новые, весьма пикантные краски. Шарлотта, слушая это, позволила себе лёгкую, одобрительную улыбку. Даже она, скептик и циник, не могла не признать блеска этого успеха.
— Блестящее сочетание с флёром иль Диаболо. Я нахожу это великолепным инструментом, кстати флёр тени подполья и катакомб, уже монетизируется для меня с Домом Гандольфини, друг мой не советую тебе туда обращаться, если понадобятся деньги, лучше обратись ко мне напрямую.
Анри замер с притворным ужасом, прижимая руку к сердцу.
— К вашим услугам, монстр финансовой тени? Благодарю за предупреждение, но я предпочту сохранить свою душу... и свои колени, которые не придётся склонять перед каким-нибудь генуэзским ростовщиком! — Он рассмеялся, но в его глазах мелькнула искренняя благодарность. Дружеский заём от маркиза был куда предпочтительнее кабалы у банкиров.
Шарлотта оценивающе подняла бровь. Её взгляд скользнул по Антонио с новым, деловым интересом.
— Опасная репутация, приносящая доход... Вы превращаете слухи в звонкую монету, маркиз. Это... изящно.
Луиза-Катерина слегка вздрогнула при слове «монстр», но, видя шутливый тон Анри и спокойную реакцию мужа, тут же расслабилась. Она с гордостью посмотрела на Антонио, восхищаясь его умением обращать даже тёмную славу себе на пользу.
Поднимая руки в примирительном жесте, Антонио шутливо ответил.
— А что делать, в наше время деньги стали активами не менее значимыми, чем высокий титул. К счастью или несчастью, это уже как посмотреть.
Он слегка задумался, глядя вновь на куст орхидей и в его глазах, отразилась философская бездна, но вскоре она сменилась тёплым чувством дружбы, подлинной, крепкой приправленной огромным прошлым с тяжёлыми испытаниями, когда он посмотрел на Шарлотту и Анри.
— Я невероятно рад вашему обществу.
Тишина, последовавшая за его словами, была красноречивее любых ответов. Даже вечно болтливый Анри на мгновение замолчал, тронутый до глубины души.
Шарлотта отвела взгляд, сделав вид, что поправляет складку на своём платье, но уголки её губ дрогнули в едва заметной, искренней улыбке. В её глазах, обычно таких насмешливых и острых, на миг вспыхнул тёплый, почти нежный свет.
Анри же, откашлявшись, с напускной бравурностью произнёс:
— Ну вот, теперь ты заставил меня краснеть, как юная девица! — Но его рука легла на плечо Антонио в быстром, крепком, дружеском жесте, говорившем больше любых слов.
Луиза-Катерина наблюдала за этой сценой с тихим, светлым чувством. Она видела, как её грозный муж смягчается в кругу самых близких людей, и это наполняло её сердце спокойной радостью. В этот миг сад, музыка, друзья — всё слилось в идеальную, гармоничную картину, ради которой, возможно, и стоило бороться со всеми демонами прошлого.
Антонио рассмеялся, и похлопал Анри в ответ по его плечу, в знак благодарности и признательности. После чего, подозвал виночерпия, который разлил вина по бокалам.
— Не кислятина, — шутливо сказал он бросая взгляд на д'Сатийи — что бы там ни было с первым министром, моим земляком Мазарини, и королевской четой, я вам могу сказать, мы совершенно готовы ко всему. — Он поднял бокал.
Виночерпий, ловкий окситанец в ливрее с гербом Альтери, беззвучно наполнил хрустальные бокалы тёмно-рубиновым вином.
— За готовность! — тут же подхватил Анри, энергично вскидывая свой бокал. Его глаза весело блестели, а вся предыдущая моментальная сентиментальность была сметена этой искренней бравадой.
Шарлотта подняла бокал с изящной, отточенной грацией. Её взгляд, встретившись с взглядом Антонио, выражал не просто согласие, а твердую уверенность, соратника, знающего всю подноготную его сил и возможностей.
— Ко всему, — тихо, но отчётливо повторила она, сделав небольшой глоток.
Луиза-Катерина робко подняла свой бокал, сияя счастливой улыбкой. В её глазах читалась полная вера в слова мужа. Если он говорит, что они готовы, значит, так оно и есть. В воздухе повисло звонкое цоканье хрусталя, скрепившее этот союз — странный, прочный и готовый встретить любое будущее.
После того как они обсудили все слухи, и выпили немного вина Антонио ожидал его кабинет, и эпистолярный жанр, который он должен был реализовать, со своим подлинным умением. Для писем важным людям, не только в глазах Франции, но и в его собственных глазах он избрал лучшую гербовую бумагу, с новым гербом его Дома Альтери. Лучшие чернила, и то самое перо которое было подарено ему во время путешествия в форме римского гладиуса на окончании. Первое письмо было для бывшего командира.
"Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн мон женераль приветствия вам!
Пишу вам, дабы поздравить вас с знаменательной победой. Знаю сколь не легко даются подобные грандиозные виктории, и потому ни сколь не сомневаюсь в заслуженности всех поздравлений, что обращены к вам теперь, друг мой. Поверьте и моя рука ещё помнит Пикардию, и роте моей не даю я покоя. Мой новый заместитель лейтенант Арман д’Шомберг, граф де Нантейль активно помогает мне в этом, новая должность "Меча Короля" обязывает но и моя личная тяга держать войска в высшей степени готовности к тому располагает. Впрочем, пишу я вам не только с поздравлениями но и желаю передать вам лучшие пожелания от нашего друга, старого рыцаря Жак-Номпара де Комон, герцога де Ла Форс. Мы виделись с ним, во время моего путешествия к моим землям в Окситании. Мсье маршал демонстрировал наш подлинный воинский дух и ратное братство достойных воинов короны. Мон женераль, я буду ждать вашего ответа, а вместе с тем прошу написать как ваше здоровье? Климат Фландрии, не слишком благорасположен для доброго самочувствия.
Ваш друг, капитан королевской роты "легио ди Альтери" Антонио принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, сеньор д'Скеволла и д'Кантарильяри." — После написания, письмо было уложено в конверт, и запечатано сургучом и печатью, а после отправлено через Жана, курьером маркиза во Фландрию. Следующее письмо, отправлялось в Шато де ля Форс.
"Жак-Номпар де Комон, герцог де Ла Форс шлю вам приветствия и пожелания здоровья!
Мой благородный друг, герцог, пишу вам дабы в очередной раз заверить вас в моей признательности! Ваше гостеприимство для моей солдатской души было подлинным отдохновением! И ныне среди улиц Парижа, я храню в своей памяти ваши слова и дух, что царил в вашем доме, дух подлинной воинской чести рыцарского братства. Передаю вам, что сосед моих земель мсье граф д'Тревиль младший, высказывался о вас с торжественным почтением, имя де ла Форс, действительно звучит сильно и даже признаюсь наша дружба помогла мне разрешить ряд неприятностей, во время пребывания в Монсегюр. Всё разрешилось благополучно, и теперь я могу писать вам из Парижа сколь угодно. Жду ответного письма, ваш друг, капитан королевской роты "легио ди Альтери" Антонио принц Альтери, маркиз д'Монсегюр, сеньор д'Скеволла и д'Кантарильяри."
Запечатав и направив и это письмо адресату, Антонио потянулся в кресле, поднимая руки.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь свинцовое стекло кабинета, упал на сургучную печать, заставив герб Альтери — орла и грааль — на мгновение вспыхнуть алым и золотым. Воздух в комнате пахл дубом, кожей переплетов и едва уловимым ароматом ладана, что всегда витал вокруг Антонио после его мистических практик. За дверью послышались тихие, почти неслышные шаги. Это Лоренцо, дворецкий, проверял, не нуждается ли маркиз в чём-либо. Уловив звук движения в кресле, он так же бесшумно удалился, давая хозяину понять, что всё в порядке и он не потревожен. Из сада доносились приглушённые звуки — отдалённый смех Луизы-Катерины, отвечавшей на очередную шутку Анри, и сдержанный, мелодичный голос Шарлотты. Казалось, сам дом выдохнул, чувствуя, что его господин завершил важное дело и теперь может позволить себе минуту покоя. Даже тени в углах кабинета, обычно такие густые и таинственные, казалось, отступили, уступая пространство мирному утомлению после хорошо исполненной работы.