На краю Вселенной

Давай поиграем в ролевую игру. Я создам персонажа, задам сеттинг, а с тебя небольшой короткий авантюрный сюжет, и правила проброса дайсов для меня, я буду кидать дайсы и играть моим персонажем в тексте, ну а ты описывать окружающих людей и мир, их реакции.
Сеттинг Земля XVII век, век мушкетёров, постепенно гибнет испанская империя Габсбургов, в германских землях пылает тридцатилетняя война, франция же наоборот на пике величия. Мой персонаж благородный итальянский дворянин из Кампании, пустившийся в куртуазное путешествие во Францию. Его зовут Антонио дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла, по семейной легенде чуть ли не восходящего рода к знаменитому Муцею Сцеволе. При нем есть пара прекрасных миланских пистолей, мешочек с золотом, пара коней на смену, шпага и дага, хорошая, одежда хотя и в скромных цветах и не самого дорогого материала, чёрная шляпа с пышным чёрно-белым пером. С прочими атрибутами. Его заставила пуститься в путешествие политическая абструкция, и просьба друзей покинуть земли, пока не сменится Папа Римский. Он знает как независимы французские кардиналы, и он отправляется именно в эту страну, предложить услуги своей шпаги, дабы переждать это время. При этом ему 24 года, он молод и полон мечтаний. Носит чёрные длинные волосы и пока ещё небольшую щетину периодически подбривает. Блеск его карих глаз и легкая смуглость кожи, выдаёт происхождение южнее Рима.

---

### Авантюра: «Дорога на Лион»

Ваше путешествие из солнечной Кампании было долгим, но относительно спокойным. Вы пересекли Альпы и вот уже несколько дней двигаетесь по королевству Франция. Дороги здесь получше итальянских, но не намного. Леса густы, а люди встречаются самые разные.
Сейчас вы на одной из главных дорог, ведущих на север, к Лиону. Позади долгий день в седле. Солнце клонится к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Впереди, у развилки дорог, вы видите постоялый двор — длинное, низкое здание с толстыми деревянными балками и соломенной крышей. Из трубы валит дым, а со двора доносится ржание лошадей и гомон голосов. На вывеске, скрипящей на ветру, намалеван почти стершийся кабан.
Это место кажется лучшим (и, вероятно, единственным) пристанищем на многие мили вокруг. Вы подъезжаете ко двору, спешиваетесь и заходите внутрь.

**Сцена 1: Трактир «У Старого Кабана»**
Воздух внутри густой и горячий, пахнет тушеным мясом, дымом от камина, дешевым вином и потом. Несколько десятков человек заполняют общую залу: купцы в дорожных плащах, возчики в простых холщовых рубахах, пара солдат в потертых камзолах, чьи взгляды сразу оценивающе скользят по вашей шпаге и одежде.
За стойкой стоит хозяин — дородный мужчина с красным лицом и заляпанным фартуком. Он вытирает кружку грязной тряпкой.
В углу, у камина, сидит компания, которая сразу привлекает ваше внимание. Трое мужчин. Их одежда, хоть и покрытая пылью дороги, хорошего покроя. Двое — крепкие, с боевыми шрамами, явно наемники или телохранители. Они говорят мало и пьют вино. Третий — молодой человек, лет двадцати, в бархатном камзоле, который явно был когда-то дорогим. Его лицо бледно, а глаза беспокойно бегают по залу. Он нервно теребит кружку, почти не прикасаясь к содержимому.
Вы подходите к стойке. Хозяин смотрит на вас, и его взгляд задерживается на вашем оружии и осанке.**Хозяин** (кивая): «Добрый вечер, месье. Вам комната и ужин? Или просто вина?»
Прежде чем вы успеваете ответить, дверь трактира с грохотом распахивается. На пороге появляются четверо всадников в темных плащах. Их сапоги и шпоры в грязи, но оружие у них начищено до блеска. Их предводитель, мужчина с длинным бледным лицом и холодными глазами, медленно обводит залу взглядом. Его взгляд останавливается на молодом человеке у камина. Похолодев, тот отводит глаза. Незнакомец снимает перчатку и подходит к вашему столику. Он игнорирует вас, обращаясь к хозяину, но его голос громок и слышен во всей зале. **Незнакомец** (холодным, ровным голосом): «Мы здесь по делам маркиза де Монтобана. Нас интересует один беглец. Молодой щенок, укравший кое-что у своего господина».
Он поворачивает голову и его взгляд снова, уже пристально, ловит взгляд юноши у камина. Телохранители того напряглись, положив руки на эфесы шпаг.
Атмосфера в трактире накалилась до предела. Все замерли. Вы стоите у стойки, оказавшись между двумя группами.
Размещаясь и едва готовясь к тому, чтобы отдохнуть, Антонио был неприятно потревожен этим вмешательством. Он встаёт и с лёгким итальянским акцентом, и улыбочкой заявляет.
— Сударь, в столь приятный и богоугодный именно для отдыха вечер, к чему решать дела, столь вероломным и грубым нравом — попутно, он вспоминает уроки своего маэстро фехтования Ридольфо Капо Ферро младшего, делая лёгкий подшаг назад, он снимает шляпу кладя её на стол, под шляпой чёрная бандана, на итальянский манер.
— Извольте ж хотя бы представиться. Коль скоро вам так по нраву, нарушать покой благородных людей. — в его улыбке читается вызов.

Ваши слова, произнесенные с идеальной смесью вежливости и презрения, разрезают напряженную атмосферу как лезвие шпаги. Все взгляды в трактире мгновенно переключаются с группы незнакомцев на вас.
Предводитель всадников медленно поворачивает к вам свое бледное, бесстрастное лицо. Его холодные глаза скользят по вашей фигуре, отмечая покрой одежды, манеры и готовность к бою, которую вы демонстрируете. Он видит перед собой не простого путника, а человека своего круга, возможно, даже высшего.
**Незнакомец** (его тон становится чуть более учтивым, но в нем все еще слышится сталь): «Прошу прощения за беспокойство, месье. Я — шевалье Клод де Латур, на службе у маркиза де Монтобана. И уверяю вас, наше дело не терпит отлагательств. Оно касается вора и беглеца».
Он кивает в сторону юноши у камина, который, кажется, готов потерять сознание от страха. Его телохранители смотрят на вас с внезапной надеждой. **Шевалье де Латур** (продолжает, обращаясь к вам): «Не советую вам вставать на путь этого юного негодяя. Его вина доказана. Передайте ему, что честь — это служить своему господину, а не красть его фамильные драгоценности». Теперь выбор за вами. Вызвав шевалье на словесную дуэль, вы добились паузы. Но он четко изложил свою позицию и предупредил вас. Юноша и его охрана ждут вашего следующего хода. Трактир замер в ожидании.

Осмотрев молодого человека, я снова гляжу на собеседника и с лёгким поклоном говорю.
— Антонио дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла. Мисье де Латур, я поставлен как путник благородных кровей, в трудное положение. У нас на родине, плох тот кабальеро, или как у вас говорят шевалье, который не встанет на защиту слабого. Однако вы говорите он преступник и вина его доказана, и в таком случае встав на его защиту, я нарушу законы этой земли. Прошу дать мне время, распросить сего молодого господина, и узнать его видение. При всём уважении, он от вас уже не ускользнёт, вас больше и выход тут один, к тому же место сие располагает для отдыха. — Он смело выдерживает взгляд шевалье, и говорит уверенно.

Ваши слова, столь разумные и учтивые, по какой-то причине не находят отклика. Возможно, тон вашего голоса выдал легкое высокомерие, или упоминание «законов этой земли» прозвучало для шевалье как скрытое пренебрежение. А может, он просто слишком зол и устал от долгой погони, чтобы слушать доводы разума.
Его бледное лицо не дрогнуло, но в глазах вспыхнули холодные искры раздражения.
**Шевалье де Латур** (говорит отчеканенно, игнорируя ваше предложение): «Синьор ди Скеволла, ваша учтивость делает вам честь. Но ваша просьба — нет. Я не намерен тратить время на выслушивание лживых оправданий этого вора. Дело ясное, как день».
Он делает резкий жест рукой своим людям. Трое его спутников начинают медленно и целенаправленно расходиться по залу, чтобы окружить стол у камина. Телохранители юноши с грохотом вскакивают, обнажая шпаги. Звук вынимаемого из ножен металла пронзает трактирную тишину.
**Шевалье де Латур** (бросает вам последний взгляд, полный предупреждения): «Не мешайте правосудию маркиза, месье. И не заставляйте меня записать вас в сообщники этого преступника. Отойдите в сторону».
Ситуация мгновенно перешла в фазу открытого конфликта. Словесная дуэль проиграна. Теперь разрешение вопроса висит на остриях шпаг.

— Ох сударь — с лёгким, немного наигранрым разочарованием говорит Антонио, но в глазах и проявляющейся улыбке тут же появляется южный азарт и биение сердца в предвкушении боя.
— Вы не оставили мне выбора, надеюсь ваш маркиз человек чести, и поймёт меня сегодня. — Плащ одним движением сдвинут в бок, звон вызваченой шпаги и даги в другой руке, ознаменовал начало поединка, и первой главной целью для Антонио стал де Латур.
— К вашим услугам — отсалютовал он и сделал первый выпад.
Ваши движения молниеносны. Пока люди де Латура только начинают реагировать на команду, вы уже превратились в вихрь стали и черного бархата. Ваша шпага и дага сверкают в тусклом свете трактира, и вы первым закрываете расстояние между собой и шевалье.

Ваш выпад точен и быстр, как укус змеи. Стальной клинок устремляется прямо в грудь шевалье де Латура. Он, опытный боец, едва успевает парировать удар своей шпагой. Лезвия с визгом скользят друг по другу, высекая сноп искр. Он отступает на шаг, и на его бесстрастном лице наконец появляется выражение — удивление и холодная ярость.
**Шевалье де Латур:** «Так тем хуже для вас, итальянец! Вашу голову отправят в Рим в подарок следующему Папе!»
Бой начинается в полную силу. Его трое людей с криками бросаются вперед. Двое атакуют телохранителей юноши, которые храбро принимают бой. Третий, могучий детина с алебардой, пытается зайти вам сбоку.
Юноша в испуге отскакивает к камину, хватая кочергу в качестве оружия.
Вы и шевалье де Латур — центр этой схватки. Вы парируете его ответную атаку и чувствуете, что он силен и опытен. Это не уличный головорез, а искусный дуэлянт.

Понимая, что ситуация не легка, Антонио внутренне взывает памяти предков, здесь в землях Галлии его кровь вскипала от жажды сражения, к тому же он ещё даже не выпил вина. Смех, твёрдый топающий шаг, пальцами руки в которой дага, он подцепляет свой плащ, и пробрасыват его отвлекающим маневром, а сам атакует тут же шпагой в живот противника.

Ваш отвлекающий маневр с плащом, столь эффектный в теории, на практике оказывается роковой ошибкой. Шевалье де Латур — не новичок в бою. Вместо того чтобы отвлечься на летящую ткань, он использует ваш широкий жест для контратаки.
Его шпага молниеносным движением отводит ваш клинок, предназначенный для его живота, в сторону. В тот же миг, пока ваша правая рука с шпагой беззащитна, он делает короткий, мощный выпад. Острый стальной клинок вонзается вам в правое плечо.
Взрыв белой, обжигающей боли пронзает ваше тело. Вы с трудом удерживаете шпагу, и она чуть не выпадает из ослабевших пальцев. Кровь тут же проступает на черной ткани вашего камзола, растекаясь темным, зловещим пятном.
Шевалье де Латур (холодно, с торжеством в голосе): «Слишком много театральности, итальянец! Французская сталь куда прагматичнее!»
Видя вашу рану, детина с алебардой решает, что вы легкая добыча, и с рыком заносит свое тяжелое оружие, чтобы раскроить вам череп. Ситуация стала отчаянной. Вы ранены, а противник не собирается останавливаться.

Антонио преодолевая боль, делает прыжок прикидывая место удара алебарды, уже вслух призывая.
— mio Fortuna!
Он направляет броском кинжал с левой руки в горло алебардьеру.

Ваш бросок отчаянный и быстрый. Лезвие даги, выпущенное из вашей левой руки, сверкает в воздухе. Однако боль в правом плече и адреналин сбивают ваш прицел. Вместо того чтобы вонзиться в горло, дага лишь рассекает плечо или предплечье алебардьера, отскакивая с глухим стуком.
Наемник с алебардой вскрикивает от боли и ярости, но его смертоносный замах лишь слегка меняет траекторию. Тяжелое лезвие алебарды со свистом проносится мимо вашей головы, вонзаясь в деревянную стойку трактира позади вас, с грохотом разламывая ее.
Это была не победа, но вы купили себе бесценную секунду. Наемник теперь без своего грозного оружия, он хватается за раненую руку, но его товарищ, услышав крик, может переключиться на вас.

В этот самый миг раздается оглушительный выстрел!
Один из телохранителей юноши, видя, что бой идет плохо, достал из-под плаща короткий, но мощный колесцовый пистоль и выстрелил почти в упор в одного из наемников шевалье. Тот падает с криком, держась за живот. Дым заволакивает часть залы.
Шевалье де Латур (яростно, видя потерю своего человека): «Довольно! К оружию! Рубите их всех!»
Он сам бросается на вас, пользуясь вашей раной, его шпага жаждет вашей крови. Но выстрел и крики создали неразбериху. Трактир погрузился в настоящий хаос. Публика, до этого замершая, с визгом бросается к дверям и окнам, опрокидывая столы и стулья.

Быстро перехватывая шпагу в левую руку, Антонио делает последнюю отчаяную попытку укола шевалье де Латура. Доселе сказывалась усталость путешественника, но теперь Антонио не видит иного выхода.

Боль, ярость и отчаяние сливаются воедино, рождая финальный, отточенный импульс. Вы не просто бросаетесь вперед — вы делаете это с ясностью ума, к которой приходят на пороге смерти. Перехватив шпагу в левую руку, вы не пытаетесь имитировать свой обычный стиль. Вместо этого вы используете неожиданность.
Пока шевалье де Латур ожидает атаки от правши, ваш клинок в левой руке описывает короткую, коварную дугу. Он проходит под его защиту, туда, где его камзол расстегнут. Острие с глухим, влажным звуком входит в его тело, чуть ниже грудной клетки.

Шевалье замирает, его глаза расширяются от невыразимого удивления. Холодная ярость сменяется шоком. Он кашляет, и на его губах проступает алая кровь. Его шпага выпадает из ослабевшей руки и с грохотом падает на пол.

Шевалье де Латур (хрипло, почти шепотом): «Вот... черт...»

Он медленно оседает на колени, а затем падает на бок. Бой вокруг замирает. Его люди, видя падение своего предводителя, мгновенно теряют боевой дух. Раненый алебардьер первым бросается к двери. Второй наемник, отчаянно парируя удар телохранителя, пятясь, отступает к выходу.

Хаос достигает пика. В дыму и криках никто не думает о мести — каждый спасает себя.
Молодой человек, которого вы защищали, смотрит на вас с смесью ужаса и благодарности. Его телохранитель, тот, что стрелял, хватает его за руку.

Телохранитель (обращаясь к вам, резко): «Месье! Нам нужно уходить! Сейчас! Пока не приехала местная стража или не вернулись его люди с подмогой!»

Он уже тушит фитиль своего пистоля и указывает на черный ход в глубине трактира, ведущий на конюшню.
Перед вами лежит раненый (или мертвый) шевалье де Латур, валик благородного маркиза. Вы истекаете кровью. Вы только что убили человека на французской земле и нажили могущественного врага. Но вы живы и одержали победу в, казалось бы, безнадежной ситуации.
Ещё не все наемники врага бежали, я подскакиваю к ещё одному подручному де Латура, и длинным подшагом, наношу укол ему.
Ваша ярость и мастерство, даже перенесенные в левую руку, не знают границ. Пока последний из наемников пытается отступить, прикрывая раненого товарища, вы настигаете его одним длинным, стремительным подшагом.
Ваш клинок, все еще в левой руке, находит свою цель с убийственной точностью. Укол приходится в спину или в бок, в щель между доспехами, если они у него были. Наемник издает короткий, обрывающийся крик и падает, барахтаясь, рядом со своим командиром.

Это последняя капля. Оставшийся в живых раненый алебардьер, видя, что все его товарищи повержены, с диким воплем ужаса выскакивает в распахнутую дверь и исчезает в наступающих сумерках.
Бой окончен. В трактире воцаряется оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев в камине, вашим тяжелым дыханием и стонами раненых. Воздух густой от запаха пороха, крови и пота.

Трактирщик выглядывает из-за угла стойки, его лицо белое как мел. Телохранители юноши, оба раненные, но стоящие на ногах, смотрят на вас с немым уважением и тревогой.
Молодой человек (подбегает к вам, его голос дрожит от адреналина): «Месье! Вы... вы спасли мне жизнь! Я вечно буду у вас в долгу! Но он прав...» — он кивает на своего телохранителя, — «...мы должны бежать. И вы должны бежать с нами! У маркиза длинная рука».
Телохранитель, уже собравший свои вещи, подходит к шевалье де Латуру и наклоняется, чтобы быстро его обыскать. Он встает с небольшим кожаным кошельком и свертком бумаг в руках.

Телохранитель (протягивая их вам): «Вам это нужнее. Вы заплатили за них своей кровью. Теперь мы все в одной лодке».
Вы стоите среди хаоса, который сами и создали. Вы истекаете кровью, у вас могущественный враг, но вы живы и у вас есть потенциальные союзники и трофеи, которые могут пролить свет на это дело.
Не мешкая, Антонио берёт бумаги и подбирает свой кинжал и шляпу.
— Нужно убираться и найти место, чтоб залатать рану. Что ж мой юный друг, вы мой должник и прежде чем мы покинем это место, извольте представиться. — С этими словами, он надевает шляпу уже убрав шпагу в ножны, и морщась от боли в правом плече, демонстрируя шляпой готовность бежать вместе со своими новыми знакомцами.

Вы хватаете бумаги и кошелек, почти не глядя, и засовываете их за пазуху. Подобрав дагу и нахлобучив шляпу с пострадавшим, но все еще гордым пером, вы превращаетесь из дуэлянта обратно в беглеца. Боль в плече — острое и неумолимое напоминание о только что пережитом.

Молодой человек, видя вашу решимость, кивает, всё ещё бледный как полотно.
Молодой человек: «Прошу прощения за невежество, месье! Я... я Анри де Сатийи. И да, мой долг перед вами столь велик, что я не смогу отдать его до конца своих дней!»

Его телохранитель, уже стоящий у черного хода и держащий дверь, резко машет рукой:
Телохранитель: «Извинения потом, месье! Двигайтесь! Кони готовы!»
Вы выходите через узкую дверь в зловонный, темный задний двор, где уже дожидаются оседланные лошади — ваша и трое других. Ночь окончательно вступила в свои права, скрывая ваши следы. Вы вскакиваете в седло, стиснув зубы от боли, и маленький отряд устремляется прочь от трактира «У Старого Кабана», оставляя позади дым, кровь и труп слуги могущественного маркиза.

Несколько часов спустя...
Вы углубились в лес и нашли заброшенную охотничью сторожку. Пока один из телохранителей стоит на страже, второй, представившийся Пьер, помогает вам с раной. Он прижигает ее раскаленным клинком (мучительная, но необходимая процедура в полевых условиях) и туго перевязывает. Анри тем временем разводит небольшой костер.
Теперь, когда непосредственная опасность миновала, наступает время вопросов. Вы сидите на развалившейся койке, с перевязанным плечом, при свете пламени. Вы достаете сверток бумаг и кошелек, полученный от шевалье де Латура.
Начинаем с бумаг, Антонио старается отвлечься от боли, сим чтением и изучением чужих тайн. Шляпа и плащ лежат рядом, на плаще выложены мои пистоли, готовые к тому случаю, если нас обнаружат.
При тусклом свете тлеющего костра, в полумраке заброшенной сторожки, вы разворачиваете сверток бумаг. Ваши пистоли лежат на плаще рядом, холодный металл отражает огоньки пламени — молчаливые стражи вашего тревожного покоя.

Бумаги — это несколько листов, исписанных аккуратным почерком.
Первое и самое главное: Это не письма о фамильных драгоценностях. Это шифрованные донесения, адресованные некоему «В.В.». В них говорится о передвижениях войск, о поставках провизии для армии, о настроениях при дворе. Маркиз де Монтобан, судя по всему, вовлечен в какую-то тайную политическую или даже военную игру.
Второе: Среди них есть одно незашифрованное письмо. Оно от самого маркиза де Монтабана к шевалье де Латуру. В нем черным по белому написано: «...и если тот щенок, Анри, посмеет рассказать кому бы то ни было о том, что видел в моем кабинете, заткните ему глотку навсегда. Он украл не безделушку, а ключ к нашему предприятию. Верните его любой ценой».
Третье: В свертке лежит небольшой, тонкий серебряный шифровальный ключ в виде стержня с нанесенными на него буквами и цифрами.

Вы поднимаете глаза на Анри де Сатийи, который нервно греет руки у огня. Он не просто украл драгоценность. Он украл доказательства чего-то гораздо более серьезного. И он видел что-то в кабинете маркиза.
Телохранитель Пьер (мрачно, видя ваше понимающее выражение лица): «Теперь вы понимаете, месье? Это не просто ссора из-за наследства. Мы наткнулись на змеиное гнездо. Маркиз де Монтобан — человек кардинала. А кардинал... у кардинала Ришелье длинные руки и короткая милость к тем, кто вмешивается в его дела».

Имя первого министра Франции, могущественного Армана Жана дю Плесси, кардинала Ришелье, повисает в воздухе, наполняя его новой, куда более грозной угрозой. Ваше путешествие, синьор ди Скеволла, только что превратилось из куртуазного вояжа в опасную политическую интригу на самом верху власти.
Стараясь разместиться по удобнее, ибо нам всем нужен покой, Антонио говорит.
— Пьер, а не могли бы вы заварить нам какой-нибудь простенький отвар. Сейчас хорошо отоспаться, ибо завтра нас ждёт день едва ли легче сего вечера. Мсье де Сатийи, позвольте узнать теперь ваши намерения, едва ли вам самому нужно то, что вы видели и взяли у маркиза. К кому вы направитесь теперь? — Антонио понял страшный масштаб происходящего, и теперь надеялся, что у Анри найдётся покровитель, достаточный для помощи.
Пьер, кивнув, роется в своих дорожных сумках и через несколько минут ставит на грубый деревянный столик небольшой котелок с дымящимся травяным отваром. Запах ромашки и каких-то горьких трав наполняет сторожку. Это не вино, но тепло и горечь помогают прогнать озноб и прийти в себя.
Анри де Сатийи вздрагивает при вашем прямом вопросе. Он смотрит на вас, и в его глазах читается борьба между страхом и доверием, которое он вам должен.

Анри де Сатийи: «Вы... вы правы, синьор. Я не знал, во что ввязываюсь. Я был пажом в доме маркиза. Я видел, как он принимал испанского гонца. И я слышал, как они говорили о... о «пути через Фландрию» и «сроках для герцога». Потом маркиз вышел, а на столе осталась эта папка с бумагами и этот серебряный стержень. Что-то во мне ёкнуло... Я схватил их и бежал».

Он делает глоток отвара, и его руки немного перестают дрожать.

Анри: «Мой единственный шанс — добраться до Парижа. У меня есть тетка, она фрейлина при дворе... не самая влиятельная, но она представит меня одному человеку. Герцогу де Шеврёзу».

Пьер, стоявший у двери, оборачивается. При упоминании этой фамилии его лицо мрачнеет еще больше.
Пьер: «Шеврёз? Месье, вы понимаете, что это... другая сторона? Герцог — лидер партии «недовольных», яростный противник кардинала Ришелье. Если маркиз де Монтобан шпионит в пользу Испании, а мы принесем эти бумаги Шеврёзу...» Он не договаривает, но смысл ясен: вы не просто будете искать защиты. Вы бросите вызов одной могущественной партии, встав под знамена другой. Вы станете пешкой в большой игре при французском дворе.
Анри (умоляюще смотрит на вас): «Синьор ди Скеволла... Вы уже спасли мне жизнь. Я не вправе просить большего. Но... но я не смогу добраться до Парижа один. Пьер и Жан — отличные бойцы, но против агентов кардинала...» Он не договаривает. Приглашение витает в воздухе.
— Мы поедем в Париж, мой дорогой Анри — с присущей итальянцам эмоциональностью улыбнулся Антонио, — но прежде чем вы обратитесь к герцогу там, через вашу тётку, дайте мне день. Попробую найти иной путь, когда мы окажемся на месте. И ещё кое что, Пьер. Нам понадобится в Париже местечко чтоб не просто остановиться, а чтобы хотя бы на время нас не могли вычислить. Быть может есть какой-нибудь старый монастырь, с дорогой отхода?
Анри де Сатийи (лицо его озаряется надеждой и облегчением): «Синьор! Я... я не знаю, как благодарить! Ваша помощь... Да, конечно! День, неделю — сколько потребуется! Лишь бы мы добрались до Парижа живыми».

Пьер (кивает, его суровое лицо смягчается на волоск; он явно ценит вашу осторожность): «Вы мыслите как старый солдат, месье. Что ж, насчет места...» Он задумывается намгновение, поправляя перевязь на своей ране. «Есть такое место. Не монастырь, но почти. «Гостиница Убитого Льва» на улице Сен-Жак, что near Сорбонны. Хозяин — мой старый товарищ. Он... умеет хранить секреты и не задавать лишних вопросов. Оттуда ведут несколько выходов, в том числе в подвалы, что соединяются со старыми каменоломнями. Не дворец, но безопасность там будет».
Он описывает неприметное трехэтажное здание с потершимся гербом над дверью, где когда-то останавливались бедные студенты и странствующие монахи. Идеальное укрытие.

План действий на ближайшее будущее ясен:
Ночь: Отдых и лечение в лесной сторожке.

Утро: Путь на север, к Парижу, избегая больших дорог.

Цель в Париже: «Гостиница Убитого Льва» — ваша временная крепость и точка отсчета.

Вы допиваете горький отвар. Пьер устраивается на первом этаже сторожить, а вы с Анри располагаетесь наверху на охапках сена. Боль в плече ноет, но усталость и нервное истощение берут свое. Последнее, что вы видите перед сном, — это отсветы костра на бревенчатых стенах и слышите ровное дыхание юноши, чью жизнь и тайну вы теперь разделяете.

Ваше куртуазное путешествие, синьор ди Скеволла, окончательно кануло в Лету. Впереди — дорога в Париж, полная опасностей, и запутанные лабиринты придворных интриг, где ваша шпага и ум могут стоить дороже любого золота.

Эпилог первой сессии:

Вы начали как путешественник, стремящийся переждать смутные времена. Теперь вы — участник опасной игры, обладатель государственной тайны, враг могущественного маркиза и, возможно, кардинала Ришелье. Вы получили ранение, но обрели союзников. Ваша судьба во Франции только начинается.
Ваши активы:

Рана в плече (заживет через несколько дней при должном уходе).

Компрометирующие документы и шифровальный ключ.

Союзники: Анри де Сатийи и два его верных телохранителя.

План: добраться до «Гостиницы Убитого Льва» в Париже.

Ваши личные вещи, оружие и кони.
Когда вы будете готовы продолжить ваше путешествие и въехать в шумный, опасный и полный интриг Париж, просто дайте знать. Приключение ждет!

***

**Часть 2: Дорога на Париж**

Несколько дней в пути слились в одно долгое, напряженное путешествие. Вы избегали больших дорог, ночевали в самых убогих харчевнях или прямо под открытым небом. Ваше плечо постепенно заживало, хотя резкое движение по-прежнему отзывалось болью. Лесные тропы, холмы и маленькие деревушки — вот что видели ваши глаза вместо ожидаемых прекрасных видов Франции.
Наконец, на горизонте показался дым бесчисленных труб, а в воздухе повис особый запах — смесь угля, человеческих испарений и реки. Впереди был Париж.
Вам удалось незаметно проникнуть в город через одни из меньших ворот вместе с толпой крестьян и торговцев. И вот вы в лабиринте узких, темных, зловонных улочек. Крики разносчиков, звон колоколов, давка — все это оглушало после спокойствия дороги.
Пьер, как и обещал, уверенно вел вашу маленькую группу. Вскоре вы свернули на улицу Сен-Жак, где в тени высоких зданий Сорбонны ютилась та самая **«Гостиница Убитого Льва»**. Она оказалась еще более непрезентабельной, чем вы ожидали: потемневшее от времени дерево, крошечные окна и тот самый стершийся герб над дверью, где когда-то можно было угадать льва, пронзенного копьем.
Внутри было темно, прохладно и пахло старым вином и влажным камнем. За стойкой стоял сухощавый человек с лицом, испещренным шрамами, и одним прищуренным глазом. Его звали Клод.
**Клод** (кивнув Пьеру, его голос был похож на скрип ржавой петли): «Долго не было, старый товарищ. Комната в конце коридора. Лестница вниз. Вопросов не будет».
Комната оказалась тесной, с одной кроватью, парой табуретов и зарешеченным окном, выходящим в грязный внутренний дворик. Но здесь было безопасно.
Наступил вечер первого дня в Париже. Вы сидели в своей комнате, документы лежали перед вами на грубом столе. Пришло время действовать. У вас был день, который вы выпросили у Анри, чтобы найти «иной путь».

Пока все размещались в предоставленном помещении, не унывая и показывая своим примером и улыбкой юному Анри, что не унывать можно буквально в любой ситуации, ди Скиволла позвал Пьера.
— Пьер, отправляйся на рынок, ты человек простой будешь неприиетнее на улице, купи еды — Антонио протянул две золотых монеты, этого было слишком много, и он пояснил — важно чтобы ты разменял это наследие нашего убитого врага, по мелким медным монетам. Они погадобятся в большом количестве в нашем деле. Удачи.
После этого, найдя тут же мешковину и обветшалую шкуру, Антонио смастерил из шкуры накладную бороду, а из мешковины накидку. Пока он мастерил это, он рассказал Анри про традицию карнавалов-маскарадов в Италии.

**Пьер** (взяв монеты, с одобрением смотрит на вас; в его глазах читается уважение к вашей предусмотрительности): «Понял, месье. Медь не так бросается в глаза и не вызывает лишних вопросов. Я также принесу еды, которая не портится. И разузнаю последние новости на рынке — слухи там текут рекой».
С этими словами он бесшумно исчезает за дверью.
Пока Анри с интересом наблюдает, вы своими руками создаете простой, но эффективный маскарад. Обветшалая шкура, умело подрезанная и подвязанная бечевкой, превращается в густую, неровную бороду, меняющую овал вашего лица. Мешковина, накинутая на плечи и скрывающая покрой вашего камзола, завершает образ какого-то бедного ремесленника или странствующего монаха.
**Анри** (смотрит на ваше преображение с восхищением): «Невероятно, синьор! Вы выглядите... совсем другим человеком. В Венеции все так делают?»
**Антонио** (усмехаясь под новой бородой): «В Венеции, в Риме, во Флоренции... Маска порой говорит громче, чем собственное лицо. Она дает свободу. Запомните, мой друг, иногда чтобы выиграть, нужно на время перестать быть собой».
Ваш импровизированный грим готов. Пьер вскоре возвращается с тугим мешочком, звонко набитым медными су и денье, а также с хлебом, сыром и колбасой. Пока вы все утоляете голод, он делится услышанным:
**Пьер** (понизив голос): «На рынке говорят, что маркиз де Монтобан в ярости. Официально объявлено, что шевалье де Латур пал жертвой разбойников. Но шепчутся, что кардинальская гвардия проводит свои обыски. Ищут кого-то. И новость: герцог де Шеврёз уже неделю не появляется при дворе. Говорят, он «нездоров». Его дом, скорее всего, под наблюдением».
Это подтверждает ваши опасения. Идти к Шеврёзу напрямую сейчас — самоубийство.
Теперь вы, в своем новом обличье, готовы выйти в парижские трущобы. У вас есть мелкие монеты для подкупа или оплаты мелких услуг, и у вас есть цель — найти «иной путь».

В своём новом амплуа, Антонио отправился к рынку и окликнул шпану беспризорников, детишек. Он под видом странника, старика попросил их гуляя по городу слушать, обо всём что творится в Париже, и даже больше наблюдать где и как перемещаются знатные месье со шпагами, о чём судачат разные купцы, лавочники и прочие. А главное какие слухи ходят вокруг королевского дворца, и о короле. Как задаток, он одаривает каждого по монетке, и обещает по две когда мальчики к вечеру завершат работу.

Вы находите у грязного фонтана стайку оборвышей, гоняющих по мостовой обруч. Ваш вид — борода из шкуры и мешковина — не вызывает у них ни страха, ни удивления. Вы окликаете их, и они с любопытством окружают вас.
**Антонио** (голосом, сделанным хриплым и уставшим): «Эй, сорванцы! Хотите заработать несколько денье?»
Их глаза загораются. Вы объясняете задание просто: быть вашими ушами и глазами. Слушать, кто что говорит на рынке, у ворот дворца, у домов знати. Запоминать, какие кареты куда ездят, о чем шепчутся купцы. Вы делаете акцент на слухах о короле, дворе и знатных господах.
Раздав им медные монеты в качестве задатка и пообещав еще две каждой паре ушей, что принесет вам вести, вы отпускаете свою маленькую шпионскую сеть. Дети с визгом разбегаются, превращая ваше поручение в увлекательную игру.
Игра окупается сторицей. К вечеру, один за другим, они возвращаются к условленному месту у фонтана. Вы, прячась в тени арки, выслушиваете их и щедро платите.
**Собранные слухи (ваша маленькая разведывательная сеть сообщает):**
1. **О короле Людовике XIII:** «Король опять уехал в Версаль, на охоту! Говорят, ему скучно в Лувре, а кардинал всем заправляет». «Слуги шепчутся, что король нездоров, кашляет по ночам».
2. **О кардинале Ришелье:** «Красные плащи (гвардия кардинала) всюду! Вчера у печатника Лафлера были обыск, увезли все бумаги». «Говорят, кардинал ищет каких-то заговорщиков, которые сносятся с испанцами».
3. **О знати:** «Герцог де Шеврёз и правда не выходит из дома, к нему пускают только лекаря». «А молодой граф де Суассон вчера громко ругал кардинала в таверне «Золотой Крест», чуть не подрался».
4. **Самая ценная информация:** Один сообразительный мальчишка, который подрабатывал подручным у конюха недалеко от Лувра, сообщает: «Сегодня утром приехала карета с красными шторами и гербом с птицей. Из нее вышел важный signore, темноволосый, говорил по-французски, но с смешным акцентом, как вы! Его сразу провели к кардиналу. Конюх сказал, что это какой-то важный князь из Италии, из Мантуи».
**Последняя новость — это бомба.** При дворе кардинала находится высокопоставленный итальянец. Для вас это может быть как уникальным шансом, так и смертельной ловушкой.


День шёл к завершению, и вот наши беглецы собрались за ужином. Утолив голод, Антонио серьёзно осмотрел всех присутствующих.
— Господа, увы одного дня мне хватило лишь на то, чтобы собрать информацию...— он поставил в известность присутствующих обо всём, что вечером узнал от уличных сорванцов Парижа и продолжил. — об этом всём, я ставлю вас в известность, ибо все мы с вами стали соратниками по несчастью, и только вместе вернее выберемся из сей передряги целыми и невредимыми.
Он выпил отвара из трав, так как упорно и ответственно лечился, памятуя трактат Марсилио Фичино о лекарском деле.

Это был не лёгкий выбор, чужая страна, чужие интриги, чужие проблемы, всё это не было тем куда желал бы вовлекаться ди Скапулла, но он дал себе слово жизнь Анри и его слуг, это был тот актив, который он бы мог спасти, даже ценой собственной жизни. Основания у этого были самые обыкновенные, рыцарская защита слабых.
— Решено. — Сказал он, — сегодня, мы все ложимся спать, завтра же я отправлюсь на одно дело. Доверьтесь мне. Никуда не отправляйтесь, я оставлю при вас все деньги, сам отправлюсь только при своём. Друзья мои, постараемся уснуть. Быть может милостью небес, уже завтра мы забудем наше положение как страшный сон. Доброй ночи.
На утро, очень рано ещё на заре одевшись в свой уже даже не походный костюм, а в лучший плащ, при шляпе и прочем и взяв своего коня, ди Скиволла покидает гостиницу, имея при себе лишь три золотых, и конным направляется в Лувр. Что видит он на входе?

Рассвет над Парижем только-только разгоняет ночную тьму, окрашивая стены Лувра в холодные свинцовые тона. Вы, облаченный в свой лучший (хотя и не самый роскошный) наряд, на своем миланском коне, подъезжаете к воротам королевской резиденции. Выглядите вы как провинциальный дворянин, явившийся ко двору — небогатый, но знающий себе цену.

То, что вы видите, — это не просто ворота, а целый протокол безопасности и демонстрации силы.

**Сцена у ворот Лувра:**

Двое гвардейцев в синих плащах с белыми крестами (гвардейцы королевского дома) стоят у ворот с алебардами наготове. Их взгляды оценивающе скользят по вам, отмечая качество вашего коня и скромность вашего плаща. Чуть поодаль, у будки, стоит человек в черном плаще и простой, но хорошей одежде — его поза и внимательный, пронзительный взгляд выдают в нем одного из многочисленных агентов кардинала.

Один из гвардейцев делает шаг вперед, его алебарда слегка перекрывает вам путь.

**Гвардеец** (голосом, не терпящим возражений): «Стой, месье. Ваша цель? Предъявите приглашение или верительные грамоты».
Агент в черном плаще не двигается, но его глаза, подобные двум буравчикам, теперь пристально изучают ваше лицо, стараясь запомнить каждую черту.
Вы стоите перед первым и самым главным препятствием. Просто назвать свое имя будет недостаточно. У вас нет официального вызова ко двору. Любой неверный шаг — и вас могут вежливо, но твердо развернуть, а вашу внешность и направление — запомнить и доложить. Или, что хуже, пригласить «для беседы» с человеком в черном плаще..

Антонио улыбается и снимая шляпу, говорит.
— Достопочтенные друзья — нарочито едва усилив свой естественный итальянский акцент — я совершил оплошность в том, что не поспевал за достопочтеннейшим гостем, сего августейшего дворца из Мантуи. Разумеется, как у нас на родине принято, я готов выплатить штраф за свою оплошность, и объяснить всё обстоятельно тому...— он переводит взгляд в сторону человека в чёрном, — кто изволит меня подробно выслушать.
Он достаёт свои единственные золотые монеты, (те что взял из оставленных в гостинице денег).

**Проброс на Обман/Убеждение: 14**

Ваша игра с акцентом, показная готовность заплатить штраф и прямой взгляд на человека в черном производят именно тот эффект, на который вы рассчитывали.

Гвардеец с алебардом смотрит на золотые монеты, и его суровое выражение лица смягчается на волосок. Он колеблется, переводя взгляд на своего товарища. Но решение принимает не он.

Человек в черном плаще медленно подходит. Его лицо непроницаемо. Он не смотрит на золото, его глаза прикованы к вашему лицу.

**Агент** (голос тихий, но отчетливый, без единой нотки дружелюбия): «Штрафы собирают в канцелярии, месье. Вам не туда. Вы говорите о гостях кардинала. Это серьезное заявление».

Он делает паузу, изучая вас.

**Агент:** «Ваше имя? И имя того, с кем вы, по вашему утверждению, прибыли?»

Это критический момент. Он не отворачивает вас, но и не впускает. Он начинает допрос прямо здесь, у ворот. Ваш ответ должен быть безупречным, чтобы не вызвать немедленных подозрений. Вы не можете назвать настоящее имя итальянского гостя, так как не знаете его.

Глядя на него с лёгкой укоризной, как будто агент совершил ошибку, Антонио слезает с коня, и уже тише говорит ему на прямую.
— Разве достопочтенный синьор принимающий решения, не знает что ответы, на его вопросы, отнюдь не являются предметом публичных речей, на улице?! — Он показно огляделся, как бы показывая "у меня тайна, которую я везу в этот дворец".

**Проброс на Обман/Убеждение (или Провокацию/Преследование): 16**

Ваша тихая, укоризненная реплика и многозначительный взгляд производят на агента именно тот эффект, на который вы рассчитывали. Он не из тех, кого легко удивить, но перспектива упустить важную информацию — его профессиональный кошмар.

Его бесстрастное лицо слегка подергивается. Он кивает, коротко и резко, больше для себя, чем для вас.

**Агент** (так же тихо, сквозь зубы): «Вы правы. Не место здесь для таких разговоров».

Он поворачивается к гвардейцам и делает едва заметный жест рукой. Те немедленно опускают алебарды и отступают на свои позиции, делая вид, что ничего не происходит.

**Агент** (к вам): «Проследуйте за мной. Без лишних слов».

Он провожает вас не через главный вход, а через небольшую, неприметную калитку в стене, ведущую в боковой дворик. Оттуда — по узкой, темной лестнице и нескольким коридорам.

Уличив оптимальный момент, в дали от постов стражи, Антонио пытается ударом оглушить этого работника пера и мысли.

(Резкий и отчаянный поворот! Вы выбираете путь прямого действия, когда дипломатия исчерпана. Это чрезвычайно рискованно.)

---

**Проброс на Атаку (внезапность): 12**

Расчет момента и ваша фехтовальная выучка дают вам преимущество. Ваш удар (рукоятью шпаги или сжатым кулаком) обрушивается на агента прежде, чем он успевает среагировать на смену вашей тактики с разговоров на насилие.

Он не кричит, лишь издает короткий, удушливый выдох. Его глаза закатываются, и он оседает на пол, теряя сознание.

Вы сделали это. Но теперь у вас есть новая, огромная проблема: **в кабинете кардинальской службы безопасности лежит без сознания (или, возможно, мертв) ее агент.** И вы заперты в этой комнате.

**Ситуация:**

* У вас есть считанные минуты, возможно, меньше, прежде чем агента хватятся или он придет в себя.
* Вы в глубине служебных помещений Лувра. Вы не знаете плана этажа.
* Ваша первоначальная цель (встреча с итальянским князем или кем-либо еще) теперь недостижима через официальные каналы. Более того, за вами будет объявлена охота.
* На столе или на теле агента могут быть какие-то документы, пропуски или ключи.
Быстро ориентируясь в обстановке, Антонио старается найти нечто, чем можно связать тело, и найдя подхваты для штор, он хватает их. Шторы в этом кабинете итак всегда закрыты, и потому подхваты лежали без дела, он перевязывает рот и руки агента, привязывая его к тяжеленному коммоду. После чего, бегом он обыскивает агента и его стол ища ключи и важные документы. Не лезет по шкафам, это сейчас не нужно.

**Проброс на Внимание/Поиск: 16**

Ваши действия выверены и эффективны. Вы не тратите время на мелочи, а сосредотачиваетесь на главном.

**На агенте** вы находите:
1. Небольшой, но острый кинжал в сапоге.
2. Ключ от этой самой комнаты.
3. Кожаный кошелек с несколькими серебряными монетами.
4. Самый ценный трофей — **пергаментный пропуск** с печатью кардинала Ришелье. В нем не указано имя, но написано: «Предъявитель сего действует по личному поручению Его Высокопреосвященства. Оказать всяческое содействие». Это мощный инструмент, но и огромный риск, так как вас могут узнать.

**На столе** лежит одна-единственная бумага — **список**. В нем несколько имен и адресов. Среди них вы с замиранием сердца узнаете: «*Герцог де Шеврёз. Особняк на rue de Grenelle. Круглосуточное наблюдение.*» И чуть ниже: «*Гостиница «Убитого Льва», rue Saint-Jacques. Проверить на наличие постояльцев, соответствующих описанию беглецов из дела Монтобана.*»

У вас в руках — прямое доказательство того, что ваше укрытие раскрыто или вот-вот будет проверено. У вас есть, возможно, меньше часа, чтобы предупредить Анри и Пьера.

Вы хватаете кинжал, ключ, пропуск и этот роковой список. Вы связали агента, но он может очнуться в любой момент. Вам нужно бежать. Сейчас.

Вы приоткрываете дверь и заглядываете в коридор. Он пуст. Но вы слышите голоса и мерные шаги патруля, доносящиеся из-за угла. Они приближаются.

Выйдя с грамотой и заперев за собой дверь кабинета, ди Скиволла уверенным шагом направляется навстречу патрулю. Завидев их впереди, он поднимает грамоту.
— Господа, планы изменились! — неважно какие планы, главное сбить с толку, следом ироничная улыбка — да знаю, наверное вы уже устали от итальянцев в этом дворце, но всё же это дело государственной важности, сопроводите меня к Его Преосвященству, времени нет. Его нет совсем, господа. Вперёд!

(Это ход либо гения, либо безумца! Играть ва-банк, используя захваченный пропуск для столь дерзкого блефа — это потрясающе. Бросок будет с очень высокими ставками.)

--

**КРИТИЧЕСКИЙ УСПЕХ!**

Ваша уверенность, ирония в голосе и высокомерно поднятый пергамент с печатью производят мгновенный и оглушительный эффект. Вы не просите — вы приказываете. Вы не оправдываетесь — вы констатируете факт, что они уже в курсе «планов» и «итальянцев».

Сержант патруля, старый солдат с сединой на висках, на секунду замирает, его глаза на мгновение останавливаются на роковой печати. Он не привык получать приказы от незнакомых дворян в служебных коридорах, но печать кардинала — это закон.

**Сержант** (отдавая честь, резко и по-военному): «Так точно, месье! За мной!»

Он разворачивается и, не задавая лишних вопросов, быстрым шагом ведет свой патруль и вас по коридорам. Они провожают вас не к личным покоям кардинала, а к одному из служебных выходов, используемых курьерами и высокопоставленными агентами для быстрого и незаметного перемещения.

**Сержант** (у выхода, отдавая честь): «Удачи в вашем деле, месье».

Вы выходите на узкую улочку позади Лувра. Сердце колотится как бешеное. Вы не только избежали плена, но и вас **почтительно выпроводили из дворца по приказу кардинала Ришелье**, дав вам фору.

Но эта фора — считанные минуты. Когда агент очнется или его найдут, по всему Парижу будет объявлена охота на человека с вашим описанием, дерзко использовавшего пропуск.

Вы вскакиваете на своего коня и галопом мчитесь по направлению к Латинскому кварталу. Вам нужно добраться до «Гостиницы Убитого Льва» ДО ТОГО, как туда нагрянет патруль кардинала.

***

Вы подлетаете к гостинице. Пока нет ни признаков гвардейцев, ни суеты. Вы врываетесь внутрь.

**Антонио** (срывающимся от быстрой езды и адреналина голосом): «Всё раскрыто! Они знают про это место! Нас всех в списке! Собирать вещи, сейчас же! У нас минуты!»

Анри и Пьер, увидев ваше бледное, перекошенное urgency лицо, вскакивают. Паника читается в их глазах, но долгая жизнь в бегах делает свое дело — они действуют быстро.

— Мы идём к кардиналу...

(Это... гениально и абсолютно безумно. Повернуть назад, к самому центру паутины, когда за тобой уже должна начаться охота? Это уровень отчаяния и дерзости, который меняет все правила игры.)

---

Все замирают. Пьер, схвативший свой мешок, и Анри, бледный как смерть, смотрят на вас с выражением, в котором ужас смешан с непониманием.

**Анри** (шепотом, полным страха): «К... к кардиналу? Синьор, вы с ума сошли! Он прикажет нас казнить на месте!»

**Пьер** (хрипло, глядя на вас как на обреченного): «Месье, это самоубийство. Они уже знают ваше лицо. Вы только что бежали из Лувра!»

Но вы уже не тот человек, что зашел в эту комнату несколько минут назад. Адреналин, ясность, приходящая на грани гибели, и дерзость вашего последнего успеха укрепили вас.

**Антонио** (говорит быстро, отчеканенно, глядя им прямо в глаза): «Нет! Пока они ищут беглецов, которые прячутся, мы пойдем туда, где нас не станут искать — прямо в пасть ко льву! У меня есть пропуск и документы, доказывающие измену Монтобана. Это наша единственная карта. Мы не будем пробираться тайно. Мы пойдем к главному входу, и мы потребуем аудиенции у Кардинала. Не как преступники, а как информаторы, приносящие ему голову его врага на блюдечке!»

Вы вытаскиваете пропуск и список, добытые у агента.

**Антонио:** «Они ищут итальянского шпиона. Мы дадим им итальянского дворянина, спасшего Францию от заговора! Это наш единственный шанс не просто бежать, а выиграть!»

Вы видите, как в их глазах страх начинает сменяться отчаянной, безумной надеждой. Это азартная игра на всех жизнях, ставка в которой — ваша свобода и, возможно, головы.

**Пьер** (медленно кивает, сжимая эфес шпаги): «Черт побери. Ладно. Лучше умереть от быстрой шпаги кардинала, чем от веревки палача после долгих пыток».

**Анри** (выпрямляется, пытаясь придать своему юному лицу выражение достоинства): «Я с вами, синьор».

***Решение принято.***

Ваша группа, ведомая вами, не крадется к задней двери, а гордо выходит через парадный вход «Гостиницы Убитого Льва». Вы не скачете галопом, а решительным шагом ведете своих спутников обратно в сторону Лувра, навстречу своей судьбе.

Вы подходите к тем же воротам. Те же гвардейцы. Но на этот раз с вами целая группа, и вы идете не с тайной, а с открытым вызовом.

**Антонио** (громко и четко, обращаясь к тому же сержанту, что выпускал вас минут двадцать назад): «Сержант! Антонио дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла. Я только что выполнил поручение Его Высокопреосвященства. И теперь я вернулся, чтобы лично отчитаться о успехе и вручить ему трофеи. Прошу немедленной аудиенции!»

Вы снова поднимаете тот же пропуск. Сержант смотрит на вас, на ваших спутников, и в его глазах читается полнейшее недоумение. Но печать кардинала по-прежнему на месте.

**Что происходит? Сделайте решающий проброс на Харизму/Провокацию, чтобы убедить стражу пропустить вас к кардиналу с целой группой.**

20

Ваши слова, ваша осанка, огонь решимости в глазах и роковая печать в вашей руке сливаются воедино, создавая ауру неоспоримой правоты и высочайшего поручения. Вы выглядите не как беглец, а как триумфатор, вернувшийся с донесением о великой победе.

Сержант, всего полчаса назад выпустивший вас, замирает с открытым ртом. Он видит ту же печать, того же человека, но теперь с ним — группа, а в вашей позе читается не спешка курьера, а достоинство полномочного посланника. Его солдатский ум отказывается верить в столь дерзкий и бессмысленный блеф. Значит, это — правда. Вы действуете по воле кардинала.

**Сержант** (щелкает каблуками и отдает честь так, что звенит алебарда): «Синьор! Его Высокопреосвященство в своих личных покоях. Я лично доставлю вас к его секретарю!»

Он отдает приказ, и вас, всю вашу группу, не задавая лишних вопросов, проводят через те же коридоры, но на сей раз — в более богато украшенную часть дворца. Вас оставляют в небольшой, но роскошной приемной. Через несколько минут, которые кажутся вечностью, дверь открывается. Входит не секретарь, а сам **отец Жозеф** — «Серая Преосвященность», правая рука Ришелье, его начальник разведки и самый доверенный человек.

Его пронзительный взгляд под тяжелыми веками обводит вашу странную группу: итальянский дворянин, перепуганный юноша и два видавших виды бойца.

**Отец Жозеф** (его голос тих, но каждое слово падает как камень): «Вы — тот, кто поднял на уши пол-Лувра одним клочком пергамента. Говорите. И говорите так, чтобы мне не пришлось пожалеть о том, что я не приказал повесить вас на воротах, не выслушав».

Легкое недоверие, победа или поражение у самого финиша. Ди Скеволла нахмурился, но сняв шляпу поклонился.
— Святой отец. Да будет мне свидетелем Святая Троица, и Санта Мария, если все мои действия не направлены к той же цели, что преследует Его Высокопреосвященство! Я странствовал из Италии, когда волею промысла Господня, попал в эту ситуацию, и стал свидетелем предательства интересов Франции, и всей стратегии Его Высокопреосвященства, на международной политической арене, со стороны графа Монтобана. Лишь небесное воинство, дало мне помощь, в том чтобы спасти сего славного юношу, чей прозорливый ум и находчивость, позволили изъять документационные доказательства сего предательства. И вот, мы здесь и просим нижайше аудиенции Его Высокопреосвященства, дабы раз и навсегда пресечь сии небогоугодные начинания графа.

Отец Жозеф выслушивает вашу речь, не проронив ни звука. Его лицо — каменная маска, но его глаза, эти два уголька, прожигают вас насквозь, выискивая малейший признак лжи или неуверенности. Когда вы заканчиваете, в комнате наступает тягостное молчание.

Затем он медленно протягивает руку.

**Отец Жозеф:** «Документы».

Вы подаете ему папку с шифрованными донесениями, письмо маркиза и шифровальный ключ. Он бегло, но с убийственной внимательностью просматривает их. Его взгляд на секунду задерживается на печати маркиза и на расшифрованном фрагменте. Он не проявляет никаких эмоций, но атмосфера в комнате меняется. От угрозы она переходит к сосредоточенной, леденящей холодности.

Он откладывает бумаги и снова смотрит на вас.

**Отец Жозеф:** «Маркиз де Монтобан... Давно у нас были на него подозрения. Но не хватало... фактов. Вы предоставили не просто факты. Вы предоставили ключ».

Его взгляд скользит по Анри, который старается держаться как можно прямее.

**Отец Жозеф:** «Его Высокопреосвященство в настоящее время занят. Но он будет вас принимать. Через час. Вам будет предоставлена комната, чтобы привести себя в порядок. Не пытайтесь покинуть дворец. Ваши... активы... теперь находятся под защитой короны».

Это не просьба, а приказ. Появление двух гвардейцев у двери подтверждает это. Вас проводят в небольшую, но комфортабельную комнату с окном, выходящим во внутренний сад. Вам приносят еду и вино. Но дверь охраняется.

**Анри** (шепотом, когда остаетесь одни): «Синьор... это... хорошо? Или мы просто сменили одну тюрьму на другую?»

**Пьер** (мрачно): «Пока что мы живы, месье. И наши враги, похоже, в большой беде. На этом можно пока что стоять».

Час пролетает в напряженном молчании. Наконец, дверь открывается. Тот же гвардеец.

**Гвардеец:** «Его Высокопреосвященство кардинал Ришелье примет вас сейчас».

Вас ведут по величественным коридорам к знаменитым апартаментам кардинала. Сердце колотится. Сейчас вы встретитесь с одним из самых могущественных людей Европы.

Дверь открывается...

***

**ФИНАЛЬНАЯ СЦЕНА: АУДИЕНЦИЯ**

Кабинет кардинала Ришелье — это не дворец в дворце, а мозговой центр империи. Повсюду карты, книги, документы. За огромным столом, освещенный свечами, сидит он. Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье. Его лицо бледно и истощено болезнью, но его глаза... его глаза обладают пронзительной, почти физической силой. В них — бездна ума, воли и непоколебимой власти.

Он молча наблюдает, как вы входите и склоняетесь в почтительном поклоне. Отец Жозеф занимает место у его плеча.

**Кардинал Ришелье** (его голос тих, сух и невероятно властен): «Итак, синьор ди Скеволла. Вы проделали долгий путь из Кампании, чтобы преподнести мне этот... подарок. Вы убили моего офицера, проникли в мой дворец под ложным предлогом, и теперь стоите передо мной, ожидая... чего именно? Милости? Награды?»

Воздух выстреливает. Весь вес французской короны давит на вас. Отец Жозеф смотрит на вас, готовая записать каждое ваше слово.


На душе итальянца царит лёгкое опустошение, как бы там ни было он не долго поразмыслив ответил так.
— Ваше Высокопреосвященство. Я не италийский кондотьер, действовавлий по контракту за золото, хотя родиной своей горжусь, полагаю ни чуть не меньше, чем вы своей. И придя к вам, я преследовал несколько целей. Первое, когда я спас жизни сему молодому человеку, и его людям, я не исполнял это за награду, видимо и впрямь провидение свыше верно подсказало мне, спасать их от несправедливого убийства. О чём свидетельствует приказ графа в бумагах. Но после этого, я счёл себя ответственным за их жизни и теперь, первое о чём я прошу, снятие с них всех обвинений, я прошу у вас жизни для этих людей, случайно или по воле небес, действовавших в интересах Франции. За сим мой рыцарский долг исполнен пред ними. Что до меня, ваш офицер действуя по заведомо преступному приказу, первым обнажил шпагу. И я отстою молебен за его душу, что до вашего агента связанного мной, я уверен столь острый и проницательный ум как ваш, и вашего почтенного секретаря, ясно открывает перед вами, что то был мой единственный шанс стоять ныне пред вами, и я готов принести извинения агенту, покояние не ущемит моей чести. Полагаю, также что вы могли оценить мои качества, и способности. Сейчас, я не та персона которую рады были бы видеть в Италии, некоторые кардиналы из Рима. И потому, я сам, моя шпага, но главное мой ум, опыт и организаторские способотсти, всецело я приношу, к Вашим Услугам, если на то будет ваша воля.
После этого, он склонился ещё раз.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием восковых свечей в тяжелом серебряном подсвечнике. Кардинал Ришелье не сводил с вас своего пронзительного взгляда. Казалось, он взвешивает не только ваши слова, но и саму вашу душу. Затем его тонкие губы тронуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Это не было дружелюбием. Это было признанием мастерства.

**Кардинал Ришелье** (медленно, отчеканивая каждое слово): «Вы неглупы, синьор ди Скеволла. Вы явились ко мне с окровавленными руками, но принесли на них не воровское золото, а голову моего врага. Вы просите не награды, а... справедливости для своих товарищей. И предлагаете мне сделку. Это... прагматично».

Он перевел взгляд на отца Жозефа. Между ними прошел безмолвный диалог, понятный лишь им двоим.

**Кардинал:** «Что ж. Ваша просьба исполняется. С них» — он кивнул на Анри и Пьера — «обвинения снимаются. Более того, юный месье де Сатийи проявил... находчивость. Он может остаться при дворе. Его тетка будет рада».

Анри чуть не подкосились ноги от облегчения.

**Кардинал** (снова к вам): «Что до вас... Извинения моему агенту принесете лично. Он, кстати, уже пришел в себя и, должен признать, испытывает к вам некое... профессиональное уважение. Редкость».

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы.

**Кардинал Ришелье:** «Вы правы в одном — в Риме вам сейчас действительно не рады. Ваши качества... да, они заметны. Франции всегда нужны умные шпаги и трезвые умы. Ваша дерзость сегодня спасла вас. Завтра она может погубить. Но завтра — это другой день».

Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула та самая стальная воля, что сокрушала герцогов и ломала королевства.

**Кардинал Ришелье:** «Я принимаю ваше предложение. С сегодняшнего дня Антонио дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла, поступает на службу Франции. Отец Жозеф определит вашу первую задачу. Ваше куртуазное путешествие, синьор, окончено. Начинается ваша служба».

Он легким движением руки дал понять, что аудиенция завершена.

***

**ЭПИЛОГ**

Ваша авантюра, начавшаяся как бегство от политических интриг, привела вас в самое сердце самых глобальных интриг Европы. Вы не просто нашли убежище — вы обрели покровителя, самого могущественного из возможных, и место при самом блестящем и опасном дворе мира.

Анри де Сатийи, ваш верный должник, теперь ваш союзник при дворе. Пьер и его товарищ стали костяком вашей личной маленькой охраны. Агент кардинала, которого вы связали, со временем станет вашим... трудным, но уважающим друг друга коллегой.

Ваша шпага, ваш ум и ваша итальянская хитрость теперь принадлежат Франции и кардиналу Ришелье. Впереди — годы интриг, дуэлей, тайных миссий и великих свершений. Вы стали частью истории.

Спасибо за великолепную игру! Это была потрясающая история, полная отличных решений и блестящих поворотов. Ваш Антонио дель Кантарильяри был великолепным персонажем.

С самого первого дня своей службы, ди Скеволла не терял времени даром. Не только извинившись, и узнав имя оглушённого агента и коллеги он поспешил войти с ним в дружеские отношения, предложив отужинать вместе, в свободное время. Он также не забросил и свою агентурную сеть, и вновь облачившись стариком, представил мальчишкам своего человека, Пьера, которому они будут приносить данные каждую неделю, оплачиваемую самим ди Скеволлой медяками из жалования, кое назначил кардинал. Но понимая, что для французского бомонда, он ещё слишком "тёмная лошадка", и излагая это в просительной записке кардиналу, Антонио просит Ришелье отправить его на боевые действия к славному генералу де Тюренну (Анри де Ла Тур д'Овернь), в офицеры, дабы продемонстрировать не только верность службе Франции, но и с риском для жизни заработать нужную репутацию, для дальнейшей службы у кардинала. Плюс показать свой военный опыт, ведь в период с 16 по 21 год ди Скеволла был иль кондотьери в Италии. Такое письмо, он передал в секретариат Его Высокопреосвященства.

Секретарь кардинала, сухой и педантичный монах, принял ваше прошение с едва заметной ухмылкой. Через два дня пришел ответ — не письменный, а устный, переданный тем самым агентом Гийомом, с которым вы успели разделить бутылку вина.

**"Его Высокопреосвященство находит ваше рвение похвальным и несколько... неожиданным,"** — передал Гийом, аккуратно разламывая хлеб в вашей скромной квартире. **"Он говорит: 'Пусть лис испытает свои когти в волчьей стае. Де Тюренн как раз готовит операцию в Пикардии. Капитан ди Скеволла отправится туда в его распоряжение. Но помните, месье, вы остаетесь его глазами и ушами. Донесения — регулярно'."**

Итак, через неделю вы в седле, в обществе нескольких таких же офицеров и королевских курьеров. Грязные дороги Пикардии, запах влажной земли и дыма. Лагерь де Тюренна — это не парадный двор Лувра. Здесь царят практичность, железная дисциплина и усталая решительность.

Молодой генерал, чья слава только начинает расти, принимает вас в своей палатке, заставленной картами. Он холодно вежлив.

**"Капитан ди Скеволла,"** — говорит он, не поднимая глаз с карты укреплений. **"Кардинал пишет, что вы человек resourceful. Посмотрим. Ваша рота — это в основном новобранцы из Лангедока и пара десятков старых солдат. Испанские терции стоят у Амьена. Ваша задача — прикрывать наш левый фланг и не давать их разведотрядам слишком близко подходить к лагерю. Есть вопросы?"**

Его взгляд, наконец, поднимается на вас. В этих глазах — оценка, лишенная всякого придворного лоска. Он смотрит на вас как на инструмент. Полезный или нет — предстоит выяснить.

Первый же выход в назначенный вам сектор показал, что "старые солдаты" — это бывалые, но циничные ветераны, смотрящие на итальянского капитана с подозрением, а "новобранцы" — это напуганные крестьянские парни, впервые держащие мушкет.

И сейчас, вечером, сидя у костра и слушая, как на горизонте перекликаются часовые, вы понимаете, что ваша просьба кардиналу исполнена в точности. Вы здесь. Перед вами — враг, под вашим началом — люди, от которых зависит ваша жизнь и выполнение приказа. И над всем этим — незримая тень Ришелье, ожидающая вашего первого донесения.
Наше прибытие было вечерним, и узрев молодого генерала, ди Скеволла понял, ему лучше показать себя делом, а не словами и речами, которые так помогали в Париже. Быстрый поклон, и короткий ответ.
— Всё будет исполнено мой генерал, с вашего позволения, познакомлюсь с моим полком немедленно же ранним утром. — Отточенные движения, ничего лишнего, не то место, ни то время, здесь не до игр и от малейшей детали зависят Жизни. Всё это отражается в глазах новоявленного капитана. Как и обещал, побудка на заре когда ещё не забрезжил рассвет, но по его приказу, для солдат выделенные люди уже готовят завтрак. Скеволла приказал собрать полк, и взойдя на редут, снял свою шляпу привлекая внимание солдат.

(Опиши, что он видит, какие это солдаты, какой полк у капитана, судя по всему это пехота, но примерно сколько людей, каково наше знамя и какое у моих людей вооружение?)
С первыми лучами солнца, едва окрасившими серое небо в цвет старого вина, вы поднимаетесь на невысокий земляной редут. Перед вами, в утреннем тумане, выстраивается ваше командование.

**Взгляд капитана ди Скеволла скользит по рядам:**

**Люди:** Перед вами около **300-350 человек**. Это пехота, пестрая и неоднородная.
* **Ветераны (около 40-50 человек):** Стоят отдельной, молчаливой группой. Их лица обветрены, в позах — усталая уверенность. Они в потрёпанных, но исправных кафтанах, некоторые в кирасах. Смотрят на вас оценивающе, с немым вопросом: «И что ты за птица, капитан?». Это костяк роты, её зубы.
* **Новобранцы из Лангедока (основная масса):** Молодые, испуганные парни в простой крестьянской одежде, поверх которой кое-как натянуты синие мундиры королевской армии. В их глазах читается растерянность. Они держат мушкеты неумело, как вилы.
* **Офицеры и унтеры:** Несколько младших лейтенантов и сержантов. Выглядят компетентно, но настороженно. Они — связующее звено между вами и этой массой.

**Знамя:** Над строем медленно колышется на влажном ветру небольшой штандарт. На синем поле — три золотые лилии Франции. Это не полковое знамя с богатой историей, а стандартное ротное знамя пехотного полка королевской армии. Оно символизирует не славу, а долг.

**Вооружение:**
* **Ветераны:** Вооружены мушкетами, шпагами, у некоторых есть дополнительные пистолеты за поясом. Несколько человек с длинными алебардами — они же выполняют роль сержантов, поддерживая строй.
* **Новобранцы:** У каждого мушкет и штык-багинет, больше похожий на нож. Многие явно ещё ни разу не стреляли. Экипировка скудная — пороховницы и пульницы выдают под запись.

Воздух пахнет дымом костров, влажной шерстью мундиров и человеческим страхом. Стоит гул приглушённых разговоров, прерываемый окриками сержантов. Все эти сотни глаз — испуганные, насмешливые, равнодушные, ждущие — теперь устремлены на вас, на этого итальянца в хорошем плаще, стоящего на бруствере.

**Настал ваш момент, капитан. Что вы скажете своей роте?**

От первых слов, зависит всё. С этой мыслью ди Скеволла срывает с места свой голос и командным криком истинного иль кондотьери, произносит, так чтобы слышали все.
— Солдаты Короля! Солдаты Франции! Моё имя капитан ди Скеволла, и верно самые сметливые из вас заметили, что я родом из цветущих италийских долин. Но сердце и шпага мои, здесь, сегодня и сейчас принадлежат Франции, как и каждый из вас! Увы друзья но мало у нас времени для знакомства и расшаркиваний, мною получен приказ от генерала де Тюренна, и мы с вами этот приказ исполнен. Унтер-офицеры! Знаю, вы не мало трудов приложили чтобы из новобранцев, сделать боевой отряд, но не прекращайте, это мой вам первый приказ! Каждая минута дорога для нас, кажлая минута тренировки новобранца, это час его жизни, час его жизни это стойкость всей роты, стойкость нашей роты, это стойкость флангов полка, а стойкость полка это победа! Мы здесь собрались не умирать, а перемалывать полки врага, сколько бы их там не привалило! Поэтому ветераны...— Антонио снял шляпу и кивнул им — выделите пятнадцать человек в службу санитаров, без ранений не обойдётся, но каждый мой раненый солдат, должен иметь чёртов шанс вернуться в строй и заставить врага заплатить за своё ранение. Сегодня мы просто рота, одна из многих но я пришёл к вам добровольно не просто так, я принёс вам дух древних легионеров, и вы станете моими легионерами на службе у Государя и Отечества! Несгибаемыми, твёрдыми и беспощадными, я хочу чтобы враг начал узнавать наше знамя, я хочу чтобы у него подгибались колени при виде нашего штандарта. Барабанщик! Бой к завтраку, и тренировки, первыми завтракают ветераны, новобранцы в трерировку, следом завтракают новобранцы, ветераны в дозор. Выполнять! — С этими словами, капитан первым пошёл к кухне взяв самую простую миску, как у солдат и ложку, и разместившись на бочке начал быстро есть кашу.

Ваши слова, обрушившиеся на солдат подобно залпу картечи, производят мгновенный и зримый эффект.

* **Ветераны** перестают смотреть сквозь вас. Ваш крик «иль кондотьери» и кивок в их сторону, признающий их ценность, заставляют их выпрямить спины. Приказ о назначении санитаров — вещь неслыханная для простой роты. Это говорит не о сентиментальности, а о прагматизме: опытный солдат стоит дороже десятка новобранцев. В их глазах загорается искра уважения. Один из сержантов, коренастый мужчина со шрамом через бровь, коротко командует: «Леруа, Дюбуа, Марсо — слышали капитана! Отбирайте людей, кто умеет хоть как-то перевязывать.»
* **Новобранцы** слушают, затаив дыхание. Ваша речь, полная громких слов — «легионеры», «несгибаемые», «победа» — падает на благодатную почву страха и смутных надежд. Вы не сулите им легкой доли, но даете им цель и смысл, помимо простого выживания. Они видят, что вы не просто щеголь из Парижа, а командир, который думает об их шансах выжить.
* **Барабанщик** резко выбивает дробь. Механизм, запущенный вашей речью, приходит в движение.

**Следующие несколько часов** проходят в лихорадочной активности, которую вы и задумали. Лагерь превращается в гигантский муравейник.

**Вы, сидя на бочке с простой солдатской миской, видите:**
* Ветераны, быстро позавтракав, строятся для отправки в дозор. Их движения теперь более четкие, в них меньше вялой небрежности.
* Новобранцы под крики сержантов отрабатывают мушкетные приемы: зарядить, прицелиться, дать залп (пока без пороха). Звуки команд, лязг металла и тяжелое дыхание смешиваются с утренним воздухом.
* Выбранные санитары, под присмотром старого ветерана-«костоправа», уже разбирают тюки с относительно чистыми тряпками и обучаются накладывать жгуты.

К вам подходит тот самый сержант со шрамом. Он щелкает каблуками, честь отдает не по уставу, а так, как это делают старые солдаты — быстро и энергично.
**«Сержант Лефевр, мон капитан. Дозор готов к выходу. Разрешите доложить обстановку на участке?»**

В его тоне — не просто формальность, а предложение сотрудничества. Вы своей речью и действиями завоевали право на первый, самый важный отчет.

**В это же время**, к краю лагеря подъезжает всадник в плаще с гербом главного штаба. Он слезает с лошади и, оглядев необычайно бурлящую для такого раннего часа роту, направляется к вам, доставая сложенный лист бумаги.
Похоже, ваше утро только начинается.

Сержант Лефевр, почёсывая щетину на подбородке, тычет корявым пальцем в сторону леса.

**«Докладываю, мон капитан. Мы — крайний левый фланг всей позиции. Справа от нас — рота капитана Бертрана, хорошие ребята, держатся стойко. Прямо по фронту, за той лощиной — густой лес. Там и шныряют испанские искатели приключений. Мелкие отряды, по 10-20 человек. Стреляют метко, в атаку не лезут, только нервы треплют. Слева...»** Он многозначительно хмурится. **«Слева — болото. Проходимо, но едва. Никакой нормальный офицер там не станет держать людей. Но именно поэтому оттуда жди подвоха. Я бы выставил там хоть пару наблюдательных постов, если люди найдутся».**

Пока он говорит, курьер из штаба, молодой корнет с надменным выражением лица, приближается и, не дожидаясь паузы, протягивает вам сложенный лист.

**«Капитан ди Скеволла? Приказ из штаба генерала де Тюренна».**

Развернув бумагу, вы находите краткий, написанный четким почерком текст:

*«Капитану ди Скеволла. Сегодня, с 14:00, произвести разведку боем в направлении лесного массива на вашем участке. Цель: определить численность и дислокацию передовых отрядов противника, по возможности, взять языка. Роте капитана Бертрана поставлена задача поддержать ваше продвижение. Де Тюренн».*
Приказ прост, смертельно опасен и... это ваш первый настоящий шанс.
Выслушав доклад, капиатн лишь сказал.
— Благодарю сержант Лефевр, повремените — он задержал его на время прочтения приказа и тут же снова заговорил.
— Вот что сержант, слушайте мои приказы. Днём мы идём в разведку боем, скользкое задание, но мы обязаны исполнить всё хорошо. Срочный сбор командиров унтер-офицеров и ... — он выдержал паузу, чтоб сержант понял серьёзность сказанного следом — самые авторитетные солдаты из ветеранов. Всех ко мне.
А пока сержант пошёл выполнять приказ, ди Скеволла приказал верному своему спутнику Жаку ещё по приключению в Париже, подать перо, бумагу и чернила и быстро он на бочке, написал первый доклад кардиналу о прибытии в расположение войск, с указанием роты, которую ему поручили, отдав письмо, капитан направился на военный совет.

Жак, ваш верный слуга, с поразительной скоростью извлекает из вашего походного сундука письменный набор. Вы, используя бочку как стол, набрасываете короткое, но ёмкое послание:

*«Вашему Высокопреосвященству.*
*Прибыл в расположение войск генерала де Тюренна. В моё командование вверена пехотная рота, 300-350 штыков, на острие левого фланга. Позиция уязвима — лес по фронту, болото на фланге. Силы противника активны мелкими группами. Только что получен приказ на проведение разведки боем с целью идентификации сил неприятеля. Приложу все усилия, чтобы выполнить задачу с минимальными потерями и добыть ценные сведения. Первые впечатления — дисциплина хромает, но дух поднять можно. О результатах доложу незамедлительно.*
*Ваш покорный слуга,*
*Антонио ди Скеволла.»*

Вы запечатываете письмо сургучом и отдаёте Жаку со строгим наказом: «В штаб. Только в руки курьера кардинала».

Пока Жак удаляется, вы поворачиваетесь к собравшемуся кругу командиров. Это те, от кого теперь зависит успех и ваша жизнь.

**Сцена:**
Перед вами, в тени брезента растянутого между двумя повозками, собралось человек десять. Сержант Лефевр, еще пара унтер-офицеров с лицами, не выражающими никаких эмоций, и несколько закаленных в боях ветеранов. Их лица испещрены шрамами, а в глазах — привычная усталость, смешанная с любопытством. Они смотрят на молодого итальянского капитана, который только что накормил их завтраком и собрал военный совет, куда позвали даже простых солдат.
Вы опускаетесь на одно колено, рисуя на земле схему палкой.
**«Вот наша позиция. Вот — лес. Здесь — болото. Приказ: разведка боем. Мы — наконечник копья».**
Вы поднимаете взгляд, встречаясь глазами с каждым из присутствующих по очереди.
**«Я не буду бросать зелёных юнцов в мясорубку. Лефевр, ваши ветераны составят ударный кулак. Но нам нужна хитрость. Мне нужны два добровольца. Не самые молодые и не самые глупые. Те, кто умеет молчать и ползать по грязи».**
Один из ветеранов, низкорослый и коренастый, с глазами-щелочками, хрипло произносит:
**«На болото, мон капитан?»**
«Именно, — киваете вы. — Пока мы будем демонстративно ввязываться в перестрелку на опушке, вы двое должны просочиться через трясину и посмотреть, не прячут ли они там в засаде свой главный козырь. Если увидите что-то — сигнал: три коротких свиста сороки».
В глазах ветеранов загорается огонёк. Это не лобовая атака в лоб испанской терции. Это умный, рискованный, но солдатский план. Они начинают уважать тактику.
**«Остальные...»** — вы поднимаетесь, обводя взглядом всех. **«Мы дадим им бой. Но наш бой — это не стояние под залпами. Мы будем двигаться, маневрировать, заманивать. Я буду в строю, с вами. Задача — не победить, а заставить их показать свои карты. Вопросы?»**
Сержант Лефевр бьет себя по бедру:
**«Чёрт возьми, капитан. Наконец-то кто-то, кто думает головой, а не уставом! Всё ясно, мон капитан».**
Совет окончен. Люди расходятся, чтобы подготовить своих солдат. До начала операции остаются считанные часы. Воздух сгущается от предчувствия боя.

Всё было подготовлено, пара опытных лазутчиков, группа из пятидесяти бойцов смешанного состава (десяток ветеранов и четыре десятка молодых) в резерве, на случай если пригодится внезапная поддержка; основные силы моих боевых групп, которые разделены для большей мобильности. Враг действует малыми группами, рассчитывает пощипывать и изнурять наши роты, но мы будем действовать группами лишь немногим большими, чем у врага и выкурим его диверсантов из леса, а если будет надо, построимся единым монолитом. Думает ди Скеволла, это первый бой но он станет закалкой для молодых солдат, вчерашних крестьян, и важно показать им, что значит быть мужчиной. Он посылает на своём коне унтерофицера к соседям, скоординировать наши действия, рассказать капитану Бертрану о нашем плане. Остаток времени, капитан сам ходит от группы к группе, по пятьдесят челвоек, следит чтобы все всё поняли и план ясно был донесён, до самого тупого и пугливого новобранца, ибо когда солдат знает что нужно делать, его страх отступает, поэтому там где надо капиатн лично объясняет новобранцам как действовать, включаясь в краткий инструктаж. Потом короткий и лёгкий обед в 12:00 нельзя переедать перед боем. Но поест должен каждый, и капитан лично обходит роту, следя за этим. Потом он готовит санитаров, дабы те действовали в тылу, прямо за спинами и были готовы к работе. Наконец, время. И команды отданы, лазутчикам, малым бригадам, резерву, санитарам.
Идеально. Ваша подготовка — это уже половина победы. Вы превратили разношёрстную толпу в организованную военную единицу, где каждый понимает свой манёвр.

**14:05. Опушка леса.**

Тишину прорезает первый мушкетный выстрел. Потом ещё один. Ваши передовые группы, действуя как мобильные дозоры, вступили в контакт с противником. Сначала это перестрелка на расстоянии. Вы с небольшой группой ветеранов занимаете позицию на небольшом пригорке, наблюдая в подзорную трубу.

**Что вы видите:**
Испанские «искатели приключений» — не регулярная пехота, а лёгкие стрелки (возможно, даже наёмники-валлоны или итальянцы). Они действуют из-за деревьев, отстреливаются и отходят глубже в лес, стараясь заманить ваши отряды под удар своей основной группы.

**14:20. План работает.**
Ваши мобильные группы не поддаются на провокацию. Они отвечают залпами, но не лезут вглубь, выполняя приказ — «выкуривать и фиксировать». Одна из групп под командованием сержанта Лефевра удачно заходит с фланга и обращает в бегство один вражеский отряд.

**14:35. Сигнал.**
Слева, со стороны болота, раздаётся трель — три коротких, отрывистых свиста сороки. Ваши лазутчики подали знак. Они что-то обнаружили.

Через несколько минут, один из них, весь в грязи и тине, подползает к вашей позиции, тяжело дыша.
**«Мон капитан... Там... в болоте... они проложили гать... скрытую под водой и торфом. Целый отряд, человек сорок, с алебардами и пиками... ждут сигнала, чтобы ударить нам в левый фланг, когда мы углубимся в лес!»**

Так вот он, главный козырь испанцев! Они рассчитывали на стандартную тактику и хотели раздавить вашу роту фланговым ударом из «непроходимого» болота.

**14:40. Решающий момент.**
У вас есть все козыри на руках:
1. Вы раскрыли замысел врага.
2. Ваш резерв из 50 человек свеж и не ввязан в бой.
3. Основные силы противника увлечены перестрелкой с вашими мобильными группами.

Мобильным отрядам, продолжать бой делая вид будто всё как прежде, резерву выставить засаду, и встретить вражеский обходной манёвр залпом, взяв их в огневой мешок, приказ направлен ветеранам, молодняк же усилит массой огневую мощь, численность наших преволирует 50 на 40, плюс засада, и огневое превосходство, ди Скеволла рассчитывает отбросить испанцев, и санитарам приказ, взять раненых живьём. Такой же приказ Лефевру, когда враг в лесу поймёт что обход не удался и если он дрогнет, брать языка. Сам капитан, взялся за шпагу и пистоль, идя с солдатами.

Безупречный план, капитан. Вы не поддались на импульс лобовой атаки и выбрали тактику изматывания и захвата инициативы, идеально подходящую для ваших сил.

**14:45. Засада.**

Ваш резерв, умело размещенный среди густого кустарника и за валами на краю болота, замирает. Ветераны с мушкетами занимают лучшие позиции, новобранцы, дрожа от адреналина, но дисциплинированные, выстраиваются behind них. Вы стоите в центре, ваше присутствие — самый мощный стабилизатор.

Сначала слышен лишь хлюпающий звук, будто крупное животное пробирается по топи. Потом показываются первые фигуры. Испанские солдаты, облепленные грязью, с трудом тащат по скрытой гати свои пики и алебарды. Их лица выражают напряжение и сосредоточенность
— они ждут сигнала для удара, совершенно не подозревая, что сами идут под удар.

**14:48. Огневой мешок.**

Вы ждёте, пока передовые вражеские солдаты не выйдут на твердую землю, подставляя свои фланги. Вы поднимаете шпагу.

**«Огонь!»**

Воздух разрывает сокрушительный залп. Дым заволакивает опушку. В первые секунды хаоса испанцы, застигнутые врасплох, несут тяжелые потери. Строй их отряда, и без того расстроенный переходом через болото, рушится.

**«В штыки! За мной!»** — ваш крик подхватывают сержанты.

Ваш резерв переходит в контратаку. Ветераны, как стальные клинки, врубаются в замешательствённого врага. Новобранцы, воодушевлённые первым успехом и вашим примером, с громким криком бросаются вслед за ними. Бой превращается в яростную, короткую схватку. Вы видите, как молодой лангедокский парень, которого утром вы учили правильно держать мушкет, штыком опрокидывает испанского пикинёра.

Испанцы, потерявшие преимущество внезапности и командира (ваш выстрел из пистоля сразил офицера, пытавшегося организовать оборону), дрогнули. Часть бросается обратно в болото, где тонет в трясине, другие бросают оружие и сдаются.

**На вашем участке бой выигран.**

**14:55. Лесной фронт.**

Услышав сокрушительный залп и крики с фланга, основная группа испанцев в лесу поняла, что их план провалился. Их сопротивление ослабевает. И тут в дело вступает сержант Лефевр. Со своими мобильными группами он переходит в решительную атаку, тесня растерянного врага. В пылу отступления нескольким испанцам не удаётся отступить с основными силами — двое из них, оглушённые и поверженные, захвачены в плен людьми Лефевра.

**15:10. После боя.**

Поле у болота затихает. Воздух горько пахнет дымом и кровью. Ваши санитары уже работают, перевязывая раненых — и своих, и чужих. Пленные испанцы, человек десять, под конвоем смотрят на вас с нескрываемым страхом и удивлением.

К вам подходит Лефевр, его лицо закопчено, но глаза горят.
**«Мон капитан, задача выполнена. Враг отброшен. Потери... минимальны. У нас двое убитых, несколько раненых. У них... — он кивает на поле боя, — не меньше двадцати трупов и десяток пленных, включая двух «языков». Капитан Бертран прислал гонца — он видел нашу работу и поздравляет».**

Вы стоите среди своих солдат. Они смотрят на вас уже не с сомнением, а с зарождающимся доверием и даже восхищением. Вы провели их через первый бой, раскрыли вражескую ловушку и одержали чистую, тактическую победу.

Опустив взгляд ди Скеволла убирает свою шпагу в ножны, а пистолет передаёт одному из унтер-офицеров.
— Перезарядить,— приказывает он, смотрит над деревьями.
— Ещё не вечер парни. Лефевр, снаряди десять новобранцев и двух ветеранов, пусть эта дюжина немедля поведёт пленных в штаб, для допросов, и пусть глядят в оба выбери людей. Остальные, собрать всё что необходимо из снаряжения, врагу это уже не пригодится. Жак, запиши имена павших. Санитары, постарайтесь чтобы из раненых наших, сегодня ни кто не ушёл в мир иной. И вот ещё — он обратился к отбираемой дюжине конвоя пленных — пойдёте мимо капитана Бертрана, ему моё почтение. В штабе скажите, мы ждём дальнейших приказаний. Я не знаю диспозиции всего боя, это битва генерала. Лефевр, я хочу видеть наших лазутчиков в лесу, теперь этот лес наш, и мы всецело им воспользуемся. Остальная рота слушай приказ, выпить воды, оружие и снаряжение подготовить к бою, поправить ремни, быть на готове.
В одной чёрной бандане, капитан ди Скеволла (отдал шляпу Жаку для сохранения) получил заряженный пистль, и проверил собственное снаряжение, готовый к бою. Рота размещена у самой кромки леса, готовая использовать лес как прикрытие в случае контратаки противника. Лазутчики сообщат, если таковая будет, своевременно.
Идеальное управление боем, капитан. Вы не дали солдатам расслабиться на волне первой победы, сохранили инициативу и превратили тактический успех в прочный тактический плацдарм.
**15:30. Лес наш.**
Ваши лазутчики, как тени, скользят между деревьями. Через короткое время они возвращаются с донесением: основные силы испанцев отошли на вторую линию обороны. Лес перед вами очищен. Вы получаете в свое распоряжение идеальную позицию для наблюдения и будущих наступательных действий.
**16:00. Штаб реагирует.**
К вашей позиции скачет офицер из штаба де Тюренна, на этот раз не корнет, а капитан с орденской лентой через плечо. Его взгляд, скользя по вашим солдатам, занимающим оборону на опушке, и по аккуратно сложенным трофеям, становится заметно уважительнее.
**«Капитан ди Скеволла, — говорит он, слегка касаясь шляпы. — Генерал де Тюренн получил ваше донесение и доклад капитана Бертрана. Он доволен. Приказ: закрепиться на достигнутых рубежах. Ваша рота становится аванпостом всей левой фланговой группировки. Вам придаются два полевых орудия, которые будут доставлены к утру. Ожидайте дальнейших приказаний. И... — он делает небольшую паузу, — генерал просил передать: "Хорошо сделано".»**
Похвала от де Тюренна — ценнее любой медали. Она означает, что вы не просто оправдали доверие, вы его приумножили.
**Вечер.** Наступают сумерки. Ваша рота, окрыленная успехом и похвалой, с удвоенной энергией окапывается и оборудует позиции. Прибывают пушки. Сержант Лефевр организует систему дозоров. Воздух по-прежнему напряжен, но теперь в нём есть и нотка уверенности.
Вы сидите на стволе поваленного дерева, дописывая второе донесение кардиналу. В нём — отчёт о первом бое, раскрытии вражеской тактики, захвате пленных и закреплении на новой позиции. Вы не хвастаетесь, но чётко описываете факты, позволяя им говорить самим за себя.
**Внезапно, из темноты к вам подходит сержант Лефевр. Он держит в руках испанский алебардный штандарт, снятый с одного из убитых офицеров в болоте.**
**«Мон капитан, — его голос глух. — Ребята... солдаты роты... просили меня передать. Они говорят, что сегодня вы не просто повели их в бой. Вы научили их *воевать*. И... они хотят, чтобы вы знали. Они — ваши легионеры».**
Он кладет потрёпанный штандарт к вашим ногам. Это не трофей, добытый для показухи. Это символ доверия, выкованный в огне первого боя.
Вы смотрите на огни костров, за которыми ухаживают ваши солдаты. Вы слышите их приглушенные голоса. Вы больше не капитан-чужеземец. Вы — *их* капитан.

Капитан выставляет дозор из пятидесяти человек, и с остальными вместе помогает валить буреломы, и рыть редуты и трашеи, он лично следит за подготовкой мест, для ожидаемых орудий. Отдав Жаку уже и плащ с камзолом, ди Скеволла прикладывается к земле. Не будучи артиллеристом, он всё же интуитивно высматривает углы обстрела для орудий, высоту куда их поставить, чтобы они били врага с максимальной эффективностью, какую только позволит местность. Тут не до красоты, да помывки. После он строго следит за раздачей ужина, ибо сытый солдат, это солдат а голодный, — чёрт знает что. Эта фраза капитана идёт мимоходом, в процессе подготовки. Антонио уже ближе к вечеру начинает идти от костра к костру, подбадривает бойцов, говорит чтоб они отдохнули, назначает ночных караульных.
В трогательный момент речи Лефевра, ди Скеволла улыбается и жмёт руку сержанта. Он гордится "своими легионерами". И убедившись, что всё в порядке, отходит ко сну.
Это была долгая и трудная дорога — от дымного трактира в Париже до этого грязного окопа в Пикардии. Но сегодня, капитан Антонио ди Скеволла, вы прошли по ней не просто как офицер на службе кардинала, а как настоящий командир.

**Главный итог этого дня** — не раскрытая засада и не отбитая атака. И даже не лестные слова де Тюренна. Главный итог — это доверие, которое вы видите в глазах сержанта Лефевра и ваших солдат. Вы доказали им, что ваша речь утром — не пустые слова. Вы мыслите, как они, вы сражаетесь, как они, и вы заботитесь о них, как о своих. Вы превратили «роту» в «своих легионеров». Это та основа, на которой строятся легенды и выигрываются войны.

**Ваши мысли, перед тем как сомкнуть глаза:**

Сон настигает вас быстро, под мерный перекличок часовых. Последние мысли перед ним — не о интригах кардинала или о славе. Они — о практических вещах, ставших теперь главными: о правильном угле для орудийных лафетов, о сухих носках для дозорных, о том, чтобы утром первым делом проверить, не начался ли у кого-то из раненых жар. Вы засыпаете, не снимая сапог, с пистолетом под плащом, слушая дыхание спящего лагеря. И в этом сне нет места сомнениям. Вы — капитан ди Скеволла. И завтра снова будет бой.
**Спокойной ночи, капитан. Ваша история продолжается.**

### ТЕКУЩАЯ ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА
**Местоположение:** Передовые позиции французской армии, левый фланг под Амьеном. Лесная опушка, переходящая в заболоченную низину.
**Время:** Утро, следующее после успешной разведки боем.
**Состояние ваших сил:**
* **Личный состав:** Рота (~330 человек) в приподнятом настроении после вчерашней победы. Боевой дух высокий. Ветераны смотрят на вас с уважением, новобранцы — с почти религиозным рвением.
* **Позиции:** Начато укрепление захваченного плацдарма (окопы, засеки). Работы продолжаются.
* **Ресурсы:** Два полевых орудия прибыли из лагеря де Тюренна и ожидают размещения и формирования орудийных расчетов.
* **Пленные:** Десять испанских солдат находятся под стражей в тылу, ожидают допроса.
* **Разведданные:** Лес перед вами считается очищенным от крупных сил противника, но активность испанских разъездов и стрелков вероятна.
Известные угрозы:
* **Испанцы:** Потеряли засадный отряд и тактическую инициативу на этом участке. Можно ожидать ответных действий — от артобстрела до контратаки с целью вернуть потерянные позиции.
* **Ландшафт:** Болото на фланге, хотя и имеет скрытую гать, остается опасной зоной.
С самого утра, неутомимый капитан ди Скеволла бегал по редутам как заведённый. Новобранцы подняли себе боевой дух, но пока ещё были не слишком, и он это понимал. Собрав лидеров среди ветеранов, Антонио вот что сказал:
— Парни, у меня к вам дело по молодым, я хочу чтоб вы взяли каждый по пять шесть новобранцев под опеку, научите их всему что знаете. У нас очень мало времени, чтоб подтянуть их уровень до вашего, но так мы сможем детать это в процессе. Я задаю пример унтерофицерам и вам, вы даёте пример молодым. Вчерашняя баталия подняла их дух, теперь они будут старательнее, это вам поможет. И я лично, на вас очень рассчитываю. Начинайте.
После этого, перейдя к сержанту Лефевру, капитан спросил.
— Сержант, я хочу чтоб мои люди успели позавтракать, день обещает быть не простым, орудия уже поставили туда, куда я сказал?
**Сержант Лефевр**, вытянувшись в струнку, отдал честь. Его обычно суровое лицо смягчилось признаком уважения.
«Так точно, господин капитан. Оба орудия установлены на указанных вами позициях на флангах, с хорошим обзором на подступы из леса и вдоль края болота. Расчеты подобраны из бывших артиллеристов и самых сметливых новобранцев. Пока не стреляли, но к бою готовы.»
Он одобрительно кивнул в сторону группы ветеранов, которые уже начинали собирать вокруг себя кучки молодых солдат, что-то оживленно объясняя.
«Ваша идея с наставничеством — верная. Увидели, как вы вчера в бой пошли, теперь для них вы и кардинал Ришелье в одном лице. Слушаются как шелковые. С завтраком уже разбираются, кухня работает. Как только закончат — продолжим укреплять позиции.»
— Хорошо, поставьте пару дополнительных вёдер к орудиям, и пару тряпок намочить, понадобится, если стволы наколятся. Ещё, пара отрядов лазутчиков, по четвре человека, пусть надлежащим образом экипируются, ничего лишнего, громоздкого, кинжалы, пистоли, банданы, и шарфы на лица, чтоб кожа не мелькала, пусть подкрадуться вперёд и разведуют обстановку у противника. Ещё отряд из пятидесяти бойцов к болоту, занять позиции и замаскироваться у кромки болота. Если пойдёт враг, через болота уничтожить. Если нет, этот отряд будет моим резервом на фланге. Приказ генерала был в том, чтобы закрепиться збесь и мы это сделали, теперь будем ожидать дальнейших приказов.
Капитан ди Скеволла огляделся,
— вот что ещё, надо добавить брёвна в траншеи, и укрепить бруствер землёй, даже если после вчерашнего, у врага будет численный перевес, отсюда они нас не собьют.

(Отлично! Капитан детализирует оборону, проявляя дальновидность и тактическую грамотность. Это явно требует проверки на организаторские способности и знание фортификации.)

**Сержант Лефевр** быстро делает пометки на вощеной дощечке, кивая.

«С водой для орудий — понял, распоряжусь. Лазутчики — будут готовы через полчаса. Отправлю самых ловких, кто вчера болото обследовал. Отряд у болота сформирую из ветеранов и самых стойких новобранцев, поставлю над ними Пьера, он знает там каждую кочку.»

Он замолкает, окидывая взглядом строящиеся укрепления. В его глазах – одобрение.

«Понимаю вашу мысль, господин капитан. Мы превращаем эту позицию в крепкий орешек. Сейчас лично займусь бруствером и бревнами. Если испанцы сунутся – встретим их так, что позабудут дорогу во Францию.»
**Сержант Лефевр** действует с пугающей эффективностью. В течение следующего часа лагерь превращается в настоящий муравейник, где каждый знает свое дело.

* **Артиллеристы**, получив вёдра с водой и мокрые тряпки, одобрительно переглядываются. Один из них, бывалый бомбардир, бормочет: «Наконец-то, командир с головой».
* **Два отряда лазутчиков**, бесшумные и неброские, как тени, исчезают в лесной чаще. От них не долетает ни единого звука.
* **Пятьдесят бойцов** под командованием Пьера занимают позиции на краю болота. Ветераны мастерски маскируют свои позиции ветками и камышом, а новобранцы, стараясь не отставать, затихают в укрытиях. Тишина стоит такая, что слышно лишь стрекот кузнечиков.
* **Укрепления** растут на глазах. Бревна аккуратно вплетаются в стенки траншей, бруствер подсыпается и уплотняется. Позиция начинает выглядеть не как временный окоп, а как серьезный оборонительный узел.
Лефевр возвращается к вам, слегка запыхавшись, но с удовлетворением в глазах.
«Все сделано, господин капитан. Позиция готова держать удар. Как думаете, долго нам ждать ответного визита этих кастильских кабальеро?»
**В этот момент один из часовых на передовой поднимает руку, подавая сигнал. К лагерю на взмыленной лошади мчится верховой с нашивками курьера штаба де Тюренна.**
— Скоро узнаем сержант — отвечает Антонио и выходит навстречу курьеру. Поднимая руку, капитан ди Скеволла внимательно смотрит на вестового.
Курьер, покрытый пылью и с застывшей маской усталости на лице, резко осаживает коня перед вами. Он тяжело дышит, но его выправка безупречна.

«Господин капитан ди Скеволла? — Он отдает честь, голос хриплый от дороги. — Депеша от генерала де Тюренна. Срочная.»

Он протягивает вам сложенный и опечатанный сургучом лист пергамента. Печать — герб де Тюренна.

**Содержание депеши:**
*«Капитан ди Скеволла.*
*Ваш вчерашний успех не остался незамеченным. Допрос пленных и ваши донесения пролили свет на планы противника. Испанцы стягивают силы для контратаки на ваш участок, дабы вернуть утраченные позиции. Ожидайте превосходящие силы — до двух рот пехоты при поддержке кавалерии — в течение сегодняшнего дня.*
*Ваша задача — удержать позицию. Я стягиваю резервы для флангового удара, но мне требуется время. Продержитесь до подхода подкреплений.*
*Вы имеете полную тактическую свободу. Используйте её.*
*Де Тюренн.»*
Курьер ждет, испытующе глядя на вас. Он явно ожидает ответа или приказа. Сержант Лефевр, стоя чуть позади, напряженно молчит, понимая по вашему выражению лица, что новости серьезные.
— Приказ будет исполнен, вы свободны — кивает Антонио, понимая серьезность обстановки смотрит на сержанта.
— У нас от брёвен осталось много ветвей, собрать и использовать их, приказываю создать засеку, чтобы кавалерия не могла ворваться на наши позиции. Идём. — Он вместе с сержантом пошёл к позициям, и засучив рукава сам принялся за работу, в ожидании своих лазутчиков, быть может и от них придёт какая-то важная информация.
**Сержант Лефевр**, увидев вашу решимость, бросается исполнять приказ с новой силой. «Слышали капитана! Ветки и сучья — на засеку! Живо!»
Работа закипает. Ветераны, глядя на вас, работают с яростью, показывая новобранцам, как валить тонкие деревца и сплетать ветви. Новобранцы, воодушевлённые примером командира, тащат всё, что может послужить преградой.
**Примерно через час** напряжённого труда основная часть засеки готова — это громоздкий, хаотичный барьер из срубленных деревьев и сплетённых ветвей, который серьёзно замедлит и расстроит любой кавалерийский прорыв.

*Однако, из-за спешки, работа не идеальна:*
* *Фланги засеки примыкают к лесу и болоту не так плотно, как хотелось бы. Опытный враг может найти узкие проходы.*
* *Некоторые участки выглядят непрочными и могут быть быстро разобраны пехотой под прикрытием огня.*

**В этот самый момент**, с той стороны, где скрылись лазутчики, доносится **одиночный мушкетный выстрел**.

Работа замирает. Все взгляды — на вас.

**Лефевр** подходит, вытирая пот со лба:
«Сигнал тревоги. Один выстрел. Значит, увидели противника и отходят. Должны скоро быть. Капитан, похоже, генерал был прав.»

***Что прикажете, капитан?***
*Расставить стрелков по позициям?*
*Подготовить артиллерию к открытию огня?*
*Отправить ещё один отряд для прикрытия отхода лазутчиков?*
*Отдать последние распоряжения перед боем?*
Опытным взором бывшего кондотьери, ди Скеволла замечает недочёты в засеке, и начинает приказывать.
— Отряды по позициям, сержант я хочу чтобы там и там — он указывает на слабые места в засеке было сконцентрировано больше бойцов, если враг ринется тудая его должны ждать бо́льшин неприятности.
После этого он сам берёт пару пистолей, кинжал, шпагу и идёт к орудиям.
— Ребята, вам первым начинать баталию, прицельтесь как следует, на дальней дистанции, лучше редко да метко. И подготовьте картечь, пойдет две вражеские роты и кавалерия, я хочу чтобы все эти туши получили своё.
**Сержант Лефевр** бьет себя по лбу, заметив указанные вами слабые места. «Черт побери, точно!» — и тут же начинает перебрасывать группы стрелков, усиливая фланги засеки. Ветераны без лишних слов занимают позиции, готовые встретить врага сосредоточенным огнем в самых уязвимых точках.

**У орудий** ваше появление и ясные, спокойные команды производят мгновенный эффект. Бомбардиры и расчеты, до этого нервно поглядывавшие в сторону леса, теперь действуют с уверенностью.
«Так точно, господин капитан! — отвечает старший бомбардир. — Ядра для приветствия, картечь для главного угощения. Будет жарко, обещаю.»

Расчеты начинают финальную подгонку углов возвышения, подносят ядра и заранее готовят картузные заряды с картечью. Артиллерия готова открыть адский огонь.

**В этот момент** из чащи леса, искусно маскируясь, выскальзывают четверо ваших лазутчиков. Они быстро пересекают открытое пространство и, запыхавшиеся, падают ничком за бруствером рядом с вами.

Один из них, старый солдат с обветренным лицом, поднимается на одно колено:
«Капитан! Подтверждаю... Испанцы. Две роты пехоты, строятся в боевые порядки в полуверсте. И кавалерия... человек сорок, кирасиры, держатся сзади. Ждут, когда пехота свяжет нас в бою, чтобы ударить во фланг. Они начнут атаку с минуты на минуту.»
Слова лазутчика повисают в напряженном воздухе. Все приготовления завершены. Враг идет. Легионеры замерли в ожидании вашего последнего слова перед бурей.

Услышав слова артиллериста, Антонио одобрительно хлопает его по плечу. Но вот появились лазутчики и ди Скеволла напрягается. Он встаёт на бочку и кричит своей роте.
— Солдаты! Враг идёт на нас, ждёт победы, подкрепил себя новыми силами чтож, их мёртвые товарищи здесь, уже прекрасно знают что их ждёт. Испанцы ждут тут встречи с обыкновенными солдатами, но здесь их ждут самые отважные дьяволы каких я знаю, легионеры Ди Скеволлы, мои головорезы. Готовьтесь! Сегодня мы не только удержимся, я надеюсь что часть этих ублюдков сумеет сбежать, унеся с собой тот ужас, который мы им подарим, и принесут этот ужас в главный лагерь своей армии! Покажем им нашу растущую мощь парни, пусть наш штандарт, обагрится их кровью! Смерть им!

(Бросок на **Вдохновение** или **Командование**. Результат... 18! Ваша речь возымела оглушительный эффект!)

Ваши слова, обжигающие и яростные, падают не на испуганные уши, а на подготовленную почву. Сначала наступает тишина, а затем по траншеям и укреплениям прокатывается низкий, нарастающий гул.

**Ветераны**, обычно сдержанные и циничные, сжимают мушкеты так, что костяшки пальцев белеют. На их лицах — не улыбки, а оскал волков, загнанных в угол и готовых к смертельному прыжку. «Смерть им!» — рычит кто-то из них, и этот возглас подхватывают десятки глоток.

**Новобранцы**, еще недавно бледные от страха, теперь смотрят на вас с почти фанатичным блеском в глазах. Вы назвали их не пушечным мясом, а «легионерами», «дьяволами», «головорезами». Вы дали им имя, вокруг которого можно сплотиться. Их страх превращается в яростную решимость.

Даже **сержант Лефевр**, стоящий рядом, хрипло произносит: «Вот черт... Ну теперь они от нас не отвяжутся».

**И в этот самый миг** из леса на опушку выходит первая шеренга испанских мушкетеров. Их алебардисты и офицеры начинают строиться для атаки. Над их головами колышутся знамена Габсбургов.
**Бомбардир у первого орудия** поворачивается к вам, его лицо искажено боевой яростью.
«Господин капитан! Целим в центр их построения? Дадим им королевский прием?»
Вглядываясь в даль, Антонио видит картину готовности, и кровожадно улыбается.
— Чтож , встретим их достойно, — он указывает на офицеров с плюмажами.
— Цельтесь в тех красивых. Пора им на покой, огонь по готовности.
Бомбардир** скалится в бороду. «Понял, капитан! По плюмажам! Огонь!»
Раздаётся оглушительный **двойной грохот**. Два клуба белого дыма вырываются из позиций вашей артиллерии. Ядра, свистя, проносятся над полем и врезаются в строй испанцев.
**Результат превосходит ожидания!**
Одно ядро рикошетит по земле прямо перед строем, выкашивая несколько человек, но второе попадает точно в цель — в группу офицеров с развевающимися плюмажами. На мгновение видно, как в воздух взлетают обломки алебард, части тел и те самые перья. Командный состав в центре вражеского построения уничтожен.

По испанским рядам проносится волна замешательства. Атака, которая должна была начаться стремительным маршем, спотыкается на самом старте.

**Однако, испанцы не новички.** Их сержанты и унтер-офицеры быстро берут инициативу в свои руки. Раздаётся резкий звук рожка, и испанская пехота, пусть и потерявшая командиров, с громким криком «¡Santiago y cierra, España!» начинает развёртываться для залпа и последующей штыковой атаки.

**Сержант Лефевр** кричит, перекрывая гул: «Готовятся к залпу! Ждать команды!»
***Капитан, ваши приказы?***
*Отдать приказ ответить залпом?*
*Приказать артиллерии бить картечью?*
*Что-то ещё?*
*Вражеская пехота в 200 шагах. Кавалерия пока держится позади, выжидая.
Бросок 19
Ди Скеволла указывает на пехоту и командует бомбардирам.
— Парни чередуем залпы, картечь в пехоту ядра по задним рядам, это Danza della morte! Вселим в них страх, от первой до последней линии.
Выхватывая свою шпагу, капитан кричит.
— Пехота, встретим их! Legio, Legio, Legio! Смерть им, Morte a loro! — Он берёт во вторую руку пистоль, и выцеливает унтерофицеров.

**Ваш приказ** — это музыка на поле боя, а артиллерия — её громкий оркестр. Орудия начинают свою смертельную симфонию. Первый залп картечи выкашивает целые шеренги в передних рядах испанцев, превращая их строй в кровавый хаос. Почти сразу же второе орудие шлёт ядро вглубь построения, сея панику и среди резервов.
**И тут ваш боевой клич «Legio!»** подхватывается всей ротой. Это уже не просто слово — это заклинание, превращающее солдат в единый организм. Залп ваших мушкетёров гремит не как отдельные выстрелы, а как удар грома — сокрушительно и единовременно. Строй испанцев, уже расстроенный артиллерией, буквально захлёбывается в дыму и свинце.
**Ваш личный выстрел** из пистолета бьёт точно в цель — один из унтер-офицеров, пытавшийся восстановить порядок, падает с простреленным горлом.
**Сержант Лефевр**, стоя плечом к плечу с вами, обнажает шпагу. Его голос ревёт, заглушая шум боя: «В ШТЫКИ! ЗА КАПИТАНОМ! ВПЕРЁД, ЛЕГИОН!»
И ваши солдаты, все — и ветераны, и вчерашние крестьяне, — с рёвом выплескиваются из-за бруствера, чтобы добить потрёпанного врага в рукопашной схватке. Испанцы, не ожидавшие такого яростного и организованного контрудара, начинают отступать.
**Но именно в этот момент**, как и предупреждала разведка, из-за холма на ваш ослабленный фланг с грохотом обрушивается **испанская кавалерия — кирасиры в сверкающих латах**. Их удар направлен точно в то слабое место у болота, которое вы заметили, но не успели идеально укрепить.
Пятьдесят ваших бойцов под командой Пьера встречают их залпом, но этого недостаточно. Лавина из стали и конской плоти врезается в их ряды.
**Пьер**, отбиваясь алебардой, кричит вам, его голос полон отчаяния: «Капитан! Они прорывают фланг!»
— Сержант — кричит Антонио, постепенно убегая в сторону прорыва — перебей испанцев здесь, артиллерия пусть тебе помогает ударяя по дальним пехотинцам, пусть провожает бегущих ядрами! Уж как закончите возвращайтесь в лагерь, не преследуйте их. Пятьдесят солдат, за мной! Закроем крышку гроба этих кабальерос!
Он повёл пятьдесят бойцов в тыл вражеской кавалерии, столпившейся у засеки.

(Хороший бросок! Решение смелое и тактически грамотное. Атака во фланг кавалерии, увязшей у засеки, — верный ход.)

**Сержант Лефевр**, не теряя ни секунды, хрипло командует: «Слышал! Артиллерия, по отступающей пехоте! Остальные, сомкнуть строй! Добить их!»

Залп ваших мушкетёров обрушивается на испанскую пехоту, а орудия начинают методично расстреливать её ядрами, не давая опомниться.

**Тем временем вы с полусотней бойцов** бросаетесь в обход, чтобы ударить кавалерии в тыл. Ваше появление оказывается настолько неожиданным для кирасиров, увлечённых попытками проложить путь через засеку и отчаянное сопротивление Пьера, что они на мгновение теряют строй.

**Завязывается яростная рукопашная схватка.** Ваши солдаты, воодушевлённые вашим личным примером, бросаются под лошадей, стараясь поразить всадников в незащищённые латами места — подмышки, пах. Кирасиры, лишённые своего главного преимущества — манёвра, — оказываются в ловушке.

*Однако бросок 14 — это успех, но не триумф.*
Атака замедляет и сдерживает кавалерию, нанося ей потери, но не обращает в бегство сразу. Несколько всадников разворачиваются и пытаются контратаковать. Один из них, могучий испанский дворянин, нацеливает свою пику прямо на вас.

**Пьер**, истекая кровью из раны в плече, пытается прикрыть вас, крича: «Капитан, берегитесь!»

Время словно замедлилось для Антонио, беря второй рукой пистоль, и делая не прицельный выстрел с бедра, он делает шаг влево, выставляя шпагу в верхней позиции, дабы одним движением, выворачивая её в сторону, сбить укол пики противника в сторону земли и коснуться коня или ноги, как повезёт, отпрыгивая дальше влево.
12
(Бросок 12... Напряженный момент! Вы действуете грамотно, но удача сегодня не до конца на вашей стороне.)

Время и вправду замедляется. Грохот боя приглушается, сужаясь до свиста пики, направленной в вашу грудь.

**Ваш выстрел с бедра** грохает, но пуля лишь рикошетит от прочной кирасы всадника, оставив вмятину, но не остановив его.

**Шаг влево и парирование** шпагой — выполнены безупречно. Вам удается отвести смертоносное острие пики в сторону, и оно с силой вонзается в землю у ваших ног. Лезвие вашей шпаги скользит по древку, и вы чувствуете, как оно на мгновение цепляется за ногу всадника или за стремя — точнее определить невозможно в этой каше из грязи, стали и конского пота.

Но этого недостаточно. Импульс атаки и вес лошади слишком велики. Отпрыгнув влево, вы спотыкаетесь о труп и тяжело **падаете на спину**, роняя пистоль. Перед вами — копыта вздыбленного коня и испанский кавалерист, который, бросив сломанную пику, уже заносит над вами свою тяжелую палаш.
**Время снова ускоряется.** Вы слышите яростный крик Пьера: «КАПИТАН!»
(Бросок 6... Ситуация становится критической.)
Время, которое до этого тянулось как смола, вдруг резко ускоряется. Ваш маневр с падением и попыткой парирования оставил вас в уязвимом положении на земле.
Испанский кирасир, воспользовавшись моментом, с силой опускает свою тяжелую палаш. В последний миг вам удается поднять клинок, чтобы хоть как-то смягчить удар.
Раздается оглушительный **лязг стали**. Удар палаша передается по вашей шпаге, отдаваясь огненной болью в уже поврежденное правое плечо. Вы не получаете смертельной раны, но сила удара вышибает клинок из вашей ослабевшей руки. Шпага отлетает в сторону, а вы остаетесь лежать на земле, безоружный, перед занесенным для нового удара палашом.
В глазах испанца загорается огонь триумфа. Он уверен, что победа за ним.
**Но он не учел одного — ваших легионеров.**
С криком ярости **Пьер**, истекая кровью, бросается вперед и с размаху вонзает свою алебарду в бок лошади кавалериста. Животное с диким ржанием встает на дыбы. В это же мгновение двое ваших солдат, пробившись сквозь суматоху, набрасываются на самого всадника, один — стаскивая его из седла, другой — нанося удар штыком в незащищенный подбородок.
Испанец падает, его триумфальный крик обрывается. Но битва вокруг вас не стихает. Вы ранены, обезоружены и находитесь в самой гуще схватки.
**Сержант Лефевр**, заметив ваше падение, яростно рубится на главной позиции, пытаясь пробиться к вам, но его сдерживают упорные испанцы.
Понимая, что не зря столько внимания уделял солдатам, ди Скеволла вспоминает песню одного немца, которую слышал в Италии.
— Поистине жизнь игра в кости. — беря в ослабевшую правую руку кинжал с пояса, ради лишь последнего шанса парирования, Антонио берёт свою шпагу в левую руку, как тогда в своей первой дуэли во Франции с шевалье де Латуром. И бросается на следующего кирасира в уколе, рыча девиз.
— Смерть!
Ваш порыв поистине легендарен. Встать, раненый, переложить шпагу в не ведущую руку и с кличем броситься на закованного в сталь всадника — такой ярости испанцы не ожидали. Ваш девиз «Смерть!» подхватывают несколько ваших солдат, видящих, как их капитан сражается, не сдаваясь.
Но реальность безжалостна. Рана в плече ослабляет вас, а левая рука, хоть и тренированная, не обладает ни силой, ни точностью правой. Ваш отчаянный укол шпагой кирасир ловко парирует своим палашом, а ответный удар приходится точно в ваше уже повреждённое правое плечо.
**Острая, обжигающая боль** пронзает всё ваше тело. Мир на мгновение уплывает в туман. Вы не чувствуете удара о землю, но понимаете, что лежите на спине, глядя в серое небо, затянутое пороховым дымом. Звуки боя доносятся как из-под воды. Вы теряете сознание.
***
**Несколько часов спустя...**
Вы приходите в себя от знакомого запаха — кровь, дым и дешёвое вино. Вы лежите на походной койке в своей палатке. Ваше плечо туго перебинтано, рука обездвижена. Рядом на сундуке сидит **сержант Лефевр**. Его лицо в синяках, одна рука на перевязи, но он жив.
«Ну, вы и напугали нас, капитан», — хрипит он, заметив, что вы открыли глаза. «Но, чёрт побери, мы их отбили. Как только вы упали, парни просто взбесились. Перерезали тех кирасиров, что прорвались, как кур. Остальные драпанули. Пехота тоже не выдержала и отступила. Поле за нами».
Он тяжело вздыхает.
«Де Тюренн прислал гонца. Подкрепления на подходе. Он передал, что мы выполнили приказ. Выполнили, чёрт возьми».
Лефевр смотрит на вас с тем же непоколебимым уважением, что и прежде, но теперь в его взгляде читается и тень тревоги.
«Полевой лекарь сказал, что рана серьёзная. Кость не задета, но... вам потребуется время, чтобы восстановиться. Очень много времени. Кардинал... он ценит результат. Но он не терпит слабости».
Он не договаривает, но смысл ясен: ваша блистательная карьера только началась, но теперь повисла на волоске.

(Бросок на **Внимание / Анализ ситуации** с помехой из-за раны и слабости. Даже с помехой ваш характер и опыт берут верх.)

**Сержант Лефевр** смотрит на вас с нескрываемым уважением. Даже полумёртвый, вы продолжаете командовать и мыслите шире поля боя.
«Списки уже составляются, капитан. Не из лёгкая это работа... но поимённо, как вы приказали.» Он тяжело вздыхает, и в его глазах читается тяжесть потерь.
«Солдаты сыты, раненым помогли как могли. Полевой лекарь и ваши санитары работали без отдыха. Что до пленных...» Лефевр хмурится. «Испанцев взяли человек пятнадцать. Но самое интересное...» Он понижает голос. «Среди кирасиров, тех, что на вас ходили, был один не простой. Знатный идальго, судя по всему. Ранен, но жив. Его отдельно содержат под усиленной охраной. Думаю, кардинал будет весьма заинтересован в такой... беседе.»
В его словах сквозит намёк: эта ценная добыча может стать вашим козырем.
**В этот момент** полог палатки отодвигается, и на пороге появляется рослая фигура в потёртом, но чистом мундире. Это — **генерал де Тюренн**. Его лицо серьёзно, но во взгляде нет и тени упрёка.
«Капитан ди Скеволла, — его голос спокоен и вескостен. — Мне доложили о вашем ранении. Примите мои соболезнования и... благодарность. Ваша рота не просто удержалась. Вы сорвали план противника и нанесли ему чувствительные потери. Франция этого не забудет.
Он делает паузу, глядя на вашу перевязанную руку.
«Кардинал уже извещён о результате и о вашей личной роли в этой победе. Теперь вам нужно восстановиться. Я приказам обеспечить вас всем необходимым.»
Де Тюренн замолкает, давая вам возможность ответить. Его визит — знак высочайшего признания, но он же подчёркивает суровую реальность: вы выиграли битву, но проиграли дуэль собственному здоровью.

— Генерал, — Антонио приветствует генерала кивком, сквозь боль в ключице.
— Вы отсылаете меня, я верно понял?
Де Тюренн сохраняет невозмутимость, но в его глазах мелькает тень чего-то, похожего на уважение к вашей прямоте.
«Отсылаю? — Он слегка качает головой. — Нет, капитан. Я даю вам возможность выполнить свой долг иным образом. Служба не всегда заключается в том, чтобы лично вести солдат в атаку. Хотя, — его губы чуть тронула почти улыбка, — надо признать, вы делаете это блестяще.»
Он делает шаг вперед, его голос становится тише, но приобретает стальной оттенок:
«Кардинал следит за вашими успехами. Человек с вашими... талантами... слишком ценен, чтобы его можно было потерять в окопах Пикардии из-за несвоевременно залеченной раны. Вам требуется серьезное лечение, которое невозможно обеспечить здесь, в полевом лагере.»
«Мой приказ таков: вы и ваша рота отводитесь в Париж для пополнения, переформирования и, в вашем случае, капитана, — выздоровления. Считайте это не отставкой, а тактической перегруппировкой. Вы выполнили свою задачу здесь более чем удовлетворительно.»
Его взгляд скользит по вашей перевязи, затем возвращается к вашему лицу.
«Париж, капитан, — это не награда. Это другая линия фронта. И для человека в немилости — куда более опасная, чем эта. Но для человека с вашей репутацией... это новые возможности. Полагаю, вы понимаете, о чем я.»
Итальянец ожидал его возвращения в Париж, но вместе со всей ротой для пополнения, это выглядело сильно. Его взгляд сфокусировался на свече, и в них появилось озарение.
— Великолепно генерал... Вы отправляете на перегруппировку всю роту, значит сегодня нам не просто удалось сдержать врага на своём участке, но и ...— он улыбнулся, наконец довольный собой — сохранить множество жизней на других, так что у вас достаточно сил здесь, чтобы продолжать кампанию. Простите генерал, что я без шляпы, хотелось бы её снять, но примите моё почтение вашим талантом. Я сочту за честь и радость, встретиться снова, быть может в условиях более благоприятных, мой генерал. — Он снова делает лёгкий поклон, на какой в целом способен.

Де Тюренн замер на мгновение, и в его обычно непроницаемых глазах вспыхнула живая искра — смесь удивления, одобрения и того глубокого понимания, которое возникает между двумя настоящими воинами. Он видел, что вы поняли не только тактический, но и стратегический смысл его приказа.

**«Именно так, капитан»** — его голос прозвучал тише, но с новой, почти отеческой теплотой. **«Ваша жертва и стойкость ваших легионеров позволили стабилизировать весь наш левый фланг. Теперь я могу действовать более свободно. И да»** — он слегка наклонил голову в ответ на ваш вымученный поклон, — **«я тоже буду считать за честь снова видеть вас в строю. Выздоравливайте. Франции еще предстоит услышать ваше имя».**

С этими словами генерал развернулся и вышел из палатки, оставив в воздухе ощущение заключенного между вами молчаливого договора.

**Сержант Лефевр**, наблюдавший за этой сценой, медленно выдохнул. В его взгляде читалось grim satisfaction — удовлетворение от того, что их жертвы были признаны по достоинству на таком высоком уровне.

**«Ну что, капитан»** — прохрипел он, подходя ближе. **«Значит, едем в Париж? Прикажете начать приготовления к маршу? И что делать с тем испанским идальго? Вести его с собой?»**
— Верно Лефевр, отправляемся завтра же. Кажется правда, мне придётся толкаться в телеге, как мешкам с мукой — он едва рассмеялся, но прекратил от боли.
— Слушай, пленных солдат отдай в главный лагерь, они дадут армии тактическую информацию о расположении врага, числе, боевом духе, но этого идальго подлатайте как следует, чтобы дожил до Парижа, с ним поговорят агенты кардинала. Жак! Я не могу писать, найди умеющего, я продиктую письмо, оно пойдёт вперёд нас. — Когда всё было сделано, Антонио продиктовал отчёт для кардинала и отправил курьера, перед выступлением отряда. На утро, "легионеры капитана ди Скеволла" выступали в путь.
Отличный финал сессии! Ваши распоряжения безупречны и демонстрируют стратегическое мышление, выходящее за рамки поля боя.

**Сержант Лефевр** кивает, его лицо озаряется редкой ухмылкой на вашу шутку про телегу.
«Будет исполнено, капитан. И не беспокойтесь о телеге — мы с ребятами найдем самую мягкую повозку во всем лагере и выстелим ее сеном. Будете катиться в Париж с комфортом, как римский император.»

Он быстро удаляется, и вскоре лагерь вашей роты наполняется деловой суетой. Слышны приказы, скрип повозок, готовящихся к долгому маршу.

**Письмо кардиналу**, продиктованное вами писарю, — образец лаконичности и ума. В нем вы:
* Кратко доложили о выполнении приказа и удержании позиции.
* Упомянули о высокой боевой духе роты, назвав их «легионерами».
* Сообщили о пленении знатного испанского идальго, который будет доставлен в Париж для допроса.
* Скорбели о павших, приложив список имен.
* Лишь в самом конце, как бы между прочим, упомянули о своем ранении, но сразу заверили, что оно не помешает вам продолжить службу.

Курьер на свежей лошади мчится в столицу, опережая вашу колонну.

***

**ЭПИЛОГ: ДОРОГА В ПАРИЖ**

На следующее утро колонна выступает. Вас, закутанного в плащ, осторожно укладывают на мягкую подстилку в повозке. Перед вами марширует ваша рота — уставшая, поредевшая, но с высоко поднятыми головами. На их импровизированном штандарте, рядом с королевскими лилиями, теперь красуется вышитый кем-то из солдат черный итальянский орел — ваш личный знак. Они — уже не просто солдаты, они — **Легион**.

Испанский идальго, закованный в кандалы, едет в другой повозке под усиленным конвоем — ваша живая добыча и козырь в большой политической игре.

По мере того как поля Пикардии сменяются знакомыми ландшафтами Иль-де-Франса, вы лежите и смотрите в небо. Боль в плече приглушена зельем лекаря, но осознание происшедшего острее любой физической раны.

**Вы достигли многого:**
* **Статус:** Вы герой, признанный де Тюренном и замеченный кардиналом.
* **Репутация:** Ваше имя теперь ассоциируется не с бегством, а с победой. Вы — командир легендарной роты.
* **Активы:** У вас есть верные солдаты, ценная информация в лице пленного идальго и доступ к высшим эшелонам власти.
* **Угрозы:** Вы серьезно ранены, и ваше положение при дворе, куда вы возвращаетесь, зыбко. Кардинал ценит результат, но не терпит слабости. Ваши враги при дворе не дремлют.
Париж встретит вас по-разному: для одних вы — восходящая звезда, для других — опасный выскочка-иностранец. Но одно можно сказать наверняка: ваше возвращение в столицу не останется незамеченным.
Ваша служба кардиналу Ришелье вступает в новую, еще более опасную и интригующую фазу.

Итак, мы пребываем в Париж. Антонио уже бывал здесь, но впервые в жизни, он въезжает сюда как капитан воинского отряда, своего бравого отряда роты "легионеров ди Скеволлы". Особо любопытно сейчас, в предместьях Парижа, где власти изволят разместить его самого, штаб роты и собственно его людей, прежде чем он отправится в Лувр, на аудиенцию с Его Высокопреосвященством.
Стоя на подъёме перед въездом в Париж, Антонио опёрся левой рукой о косяк кареты, глядя на раскинувшийся в долине Сены город. Он был бледен, с лихорадочным румянцем на скулах, но взгляд его, привыкший оценивать местность с тактической точки зрения, был твёрд и ясен. Правое плечо, туго перевязанное под камзолом, пылало огнём, но он не позволял себе ни единого стона.

«Легионеры ди Скеволлы» – триста с лишним человек, прошедших огонь и воду, – шли за его каретой строевым шахом. Их мундиры были поношены, но чисты, а на самодельном древке гордо реял их штандарт: чёрный итальянский орёл, вцепившийся когтями в алую полосу, – символ, рождённый в бою. Их встречали не толпы горожан с цветами, а оценивающие взгляды королевских патрулей и любопытные, а порой и враждебные, взгляды обывателей. Слухи о «дьяволах с амьенского фланга» уже долетели до столицы.

Размещение столь крупного отряда в самом Париже было бы вызовом и прямой угрозой спокойствию города. Кардинал, при всей своей благодарности, не был бы столь наивен. И потому указание пришло ещё на подходе, переданное через мрачного курьера в плаще без опознавательных знаков.

Ваш отряд, капитан, будет размещён в предместье Сен-Жермен, в казармах бывшего монастыря августинцев.

Монастырь был секуляризован, а его здания приспособлены под постой войск. Место было стратегически выгодным – достаточно близко к центру, чтобы в случае нужды быстро стянуть силы к Лувру, и достаточно удалённым, чтобы не нервировать городскую стражу и придворных. Высокие стены, просторный двор для построений и учения, казарменные помещения, где солдаты могли, наконец, смыть окопную грязь и выспаться на настоящих нарах.

Для вас лично, капитан ди Скеволла, а также вашей свиты и штаба, отведён так называемый «Дом Командора» – двухэтажный каменный особняк в пределах монастырских стен, но с отдельным входом.

Это был ясный знак: вы не просто капитан в поле, вы – персона, заслуживающая отдельного внимания. Дом был старым, но прочным. На первом этаже – просторный зал с камином, способный служить и столовой, и советом, и приёмной. Несколько небольших комнат для слуг и охраны. На втором – личные покои, куда вас, с трудом ступающего, почти внесли Пьер и Жан.

Комнаты были аскетичны: кровать с пологом, тяжёлый дубовый стол, сундук. Но главным был вид из окна – прямо на плац, где уже сержант Лефевр, откашлявшись, начинал распределять людей по помещениям и назначать караулы. Звуки его команд, привычные и властные, были лучшим бальзамом для души Антонио. Его рота была при нём. Его власть над ней – зрима и нерушима.

Пока Пьер разбирал скудный скарб, а Жан договаривался с монастырскими служками о провианте и дровах, Антонио, превозмогая головокружение, опустился в кресло у окна.

«Итак, Париж, – прошептал он по-итальянски, глядя на поднимавшиеся в небо башни города. – В прошлый раз я был здесь беглым заговорщиком, пробирающимся тёмными переулками. Теперь я въезжаю с моим легионом у всех на виду».

Он понимал каждую деталь этого размещения. Казармы вместо постоялого двора – это и почёт, и изоляция. Отдельный дом – и милость, и наблюдение. Его легионеры были в безопасности, но также и под контролем. А он сам, раненый капитан, был отделён от своей силы, как клинок, вынутый из ножен и положенный на полку до лучших времён.

Но это было только начало. Следующим шагом будет Лувр. И к этой аудиенции ему нужно подготовиться куда тщательнее, чем к штыковой атаке.

Лишь телегу с захваченным испанским идальго, капитан Ди Скеволла приказал направить в руки агентов кардинала де Ришелье. В своих покоях, Антонио написал письмо своему молодому другу, которому когда-то спас жизнь.
"Дражайшему Анри.
Мой друг, спешу известить вас, что я имел удовольствие вернуться из Пикардии, и ныне размещён со своей ротой в стенах старого монастыря Сен Жермен. Буду рад дружескому визиту, ибо сам пока передвигаюсь с трудом из-за ранения.
Твой другой Антонио". Он отправил с Жаном письмо для Анри, а после направил Пьера на улочки, собрать информацию к вечеру от городских беспризорников, о делах происходящих в Париже. Сам он старался выздоравливать как можно скорее, исправно пил отвары и старался пребывать в покое.
Отправка пленного идальго в руки людей кардинала была тонким и умным ходом. Вы избавились от груза прямой ответственности, но при этом сохранили за собой статус того, кто эту ценность добыл. Кардинал получил свой приз, а вы – кредит доверия и избавление от назойливого внимания врагов маркиза де Монтобана, которые наверняка рыскали бы вокруг казарм в попытках устранить неудобного свидетеля.

Ваше письмо Анри было образцом куртуазной краткости. Оно не содержало лишних деталей, которые могли бы скомпрометировать вас в случае перехвата, но его тон – доверительный и немного уязвимый («передвигаюсь с трудом») – был верной нотой. Для молодого аристократа, обязанного вам жизнью, такие слова были прямым призывом к действию, долгу чести.

Сцена: Дом Командора. Вечер того же дня.

Воздух в вашей спальне тяжёл от запаха целебных трав – ромашки, арники и чего-то ещё горького, что прописал врач. Вы лежите на кровати, приподнявшись на подушках, стараясь не шевелить правым плечом. Каждый вдох отдаётся тупой, глубокой болью, но вы упрямо глотаете отвар, который Пьер готовит с сосредоточенным видом полевого хирурга.

Жан вернулся первым.
«Письмо вручил лично в руки месье де Сатийи в его парижских апартаментах, – доложил он, отряхивая дорожную пыль с плаща. – Он был крайне обрадован и велел передать, что явится завтра утром, как только позволят приличия».

Вы киваете. Анри – ваши глаза и уши при дворе, ваш пропуск в мир аристократических салонов, где рождаются настоящие битвы за влияние.

Позже, когда солнце уже скрылось за высокими стенами монастыря, вернулся Пьер. Его лицо, обычно невозмутимое, было оживлено. Он принёс с собой не только свежие слухи, но и связку старых газет и памфлетов, добытых его юными «птенцами».

«Новости с улиц, капитан», – сказал он, раскладывая бумаги на столе у вашей кровати.

СВОДКА ИНФОРМАЦИИ ОТ УЛИЧНОЙ СЕТИ (краткий дайджест):

О Вас: Слухи идут впереди вас. В тавернах и на рынках говорят об «итальянском капитане-оборотне», который «дерётся как чёрт» и чьи солдаты «не отступают даже перед самой смертью». Ваше ранение уже обросло легендами: одни говорят, что вы получили его, сразив в единоборстве испанского гиганта, другие – что вас подло подстрелили из аркебузы в спину. Ваше имя «ди Скеволла» коверкают на все лады, но произносят с уважением, смешанным со страхом.

О Дворе (отголоски): Ярость кардинала направлена на клан де Гизов и их сторонников. Говорят, он готовит новый удар по заговорщикам. Герцогиня де Шеврёз, ваша старая знакомая по первому визиту, в немилости и редко появляется при дворе. Её салон, однако, по-прежнему активен, но теперь собирается тайно.

Общая обстановка: В городе напряжённо. Война с Испанией бьет по карманам простолюдинов, растут цены на хлеб. Народ ропщет, но боится могущества Ришелье. Ходят слухи о готовящихся волнениях в предместьях.

Пьер указывает на одну из газет. «Здесь, капитан. Про Амьенское сражение. Вас упоминают».

В номере одной из санкционированных кардиналом газет вы находите короткую заметку. В ней говорится о «доблестных войсках генерала де Тюренна», отбросивших испанцев, и мельком, в одном предложении, упоминается «стойкость одной из рот на крайнем фланге, позволившая стабилизировать положение». Вашего имени нет. Но для тех, кто в теме, намёк был ясен. Кардинал дарил вам славу скупо, дозированно – ровно так, чтобы ваша известность не переросла в самостоятельную силу.

Отложив газеты, вы закрываете глаза. Информация – это хорошо. Но теперь её нужно обдумать, взвесить и решить, каким будет ваш следующий шаг. Завтра придёт Анри. Завтра начнётся настоящая игра.

А пока вы остаётесь наедине с болью в плече и с мыслями, что кружатся быстрее, чем парижская листва за окном. Вы в Париже. Вы герой. Но вы также и мишень. И ваше оружие на ближайший месяц – не шпага, а ум, интрига и верные люди.

Этим же вечером, размышляя о ГРАФЕ Монтабане, и герцоГЕ де Шеврёзе, с коим мужчиной, во время прошлого визита в Париж, вопреки предложению Анри, Антонио так и не увиделся, он проблуждал мыслями о собственной диспозиции, у камина. Он послал за Лефевром, и когда сержант оказался пред лицом командира, ди Скеволла сказал.
— Сержант, у меня к тебе приказ и просьба, и начну с приказа. Мы долго шли, но сутки отдыха и более не надо. Пусть солдаты продолжают тренировки, ветераны пусть тоже не отстают, не расхалаживаются. Пусть работают над фехтованием, стрельбой, боем в рукопашную, но главное: пусть учатся действовать слажено, десятками, пятидесятками, и сотнями. Ты знаешь, кто мой покровитель, так вот у него серьёзные враги и кто знает, зачем мы можем понадобиться. Также проследи, мы по мере доступа содержания, мы обновим форму нашим ребятам, простые но надёжные новые ремни и перевязь, а также...— он сделал паузу улыбнувшись, — чёрные сюртуки. И ещё.
Он допил отвар и поморщился.
— Выдели сорок человек, из них каждые шесть часов в сутках, чтобы по десять человек дежурили внутри моего дома, и сменялись регулярно. Ещё, выделяй по шесть отменных бойцов каждый день для моего сопровождения в Париже. Это уже скорее просьба. Всё ясно?
Сержант Лефевр, стоя по стойке «смирно» в негнущейся амуниции, выслушал вас с каменным лицом, в котором лишь легкое движение бровей выдавало одобрение. Он был солдатом до мозга костей и презирал разболтанность больше, чем вражескую пулю.

«Так точно, господин капитан. Приказ понятен.»

Его низкий, прокуренный голос был твёрдым, как кремень.

«Отдых – сутки. С завтрашнего утра – усиленные тренировки. Ветераны не в обиде, они сами заскучают без дела. Будем учить молодых слаженности, как вы изволили приказать. Десятками, пятидесятками, сотнями. Чтобы действовали как один механизм.»

Он мысленно уже составлял расписание, распределяя людей по группам, назначая ответственных.

«Что касается формы...» Лефевр кивнул. «Новые ремни и перевязи – дело нужное. А чёрные сюртуки...» В его глазах мелькнула искра. Это был не просто приказ об обмундировании. Это был шаг к созданию корпоративного духа, к тому, чтобы «легионеры ди Скеволлы» выделялись из общей массы и узнавали друг друга в любой толпе. «Это будет сделано. Найдум подрядчиков, которые не будут тянуть с поставками.»

Затем он перешёл к самой важной, личной части приказа.

«Понимаю, господин капитан. Сорок человек для внутренней охраны дома. Десять на пост, смена каждые шесть часов. Ни одна мышь не проскользнёт незамеченной.» Он уже прикидывал, кого из самых надёжных и бдительных ветеранов поставить на эту службу. «И шесть человек для вашего личного эскорта в городе. Буду отбирать лично. Лучших из лучших. Не подведут.»

Лефевр сделал небольшую паузу, его взгляд на мгновение задержался на вашей перевязанной руке. В его глазах читалось не просто подчинение, а нечто большее – понимание. Он видел, что его капитан, даже будучи прикованным к креслу, мыслит как полководец. Вы не просили жалеть вас – вы строили оборону и готовили войска.

«Будет исполнено в точности, господин капитан. С вашего разрешения?»

Получив кивок, он чётко развернулся и вышел, его тяжёлые сапоги отстукивали по каменным плитам пола ритмичный, деловой марш. За дверью почти сразу послышался его окрик, зовущий капралов.

Приказ был отдан. Маховик военного механизма, который вы создали, начал раскручиваться с новой силой. Теперь ваш «Легион» в Париже – это не просто рота на постое. Это гарнизон крепости, это личная гвардия, это инструмент, который вы в любой момент можете применить с хирургической точностью. И кардинал, и его враги очень скоро это почувствуют.

Спокойный отдых, роскошная по меркам полевого лагеря кровать, и твёрдое желание выздороветь как можно скорее, что выражалось в преданном лечении. Таков был и новый день Антонио. Ранним утром, он позволил лекарю перевязать рану, преодолевая болезненные ощущения, ему показалось как будто бы боль уже так не ощущалась, как там, на фронтире. И ди Скеволла приказал приготовить завтрак, по-плотнее обычного в ожидании гостя. Сам же, сменил исполнее и омылся в доступных местах (кроме места ранения, которое омывал лекарь).
Наступившее утро принесло с собой первые проблески ясности. После мучительной ночи, проведенной в борьбе с болью и лихорадкой, вы почувствовали, как туман в голове немного рассеивается. Лекарь, перевязывая рану, подтвердил ваши ощущения: «Воспаление идёт на спад, синьор. Но расслабляться рано. Покой – ваше лучшее оружие сейчас».

Вы проигнорировали последнюю часть его совета с той же легкостью, с какой дворянин игнорирует наставления слуги. Покой был для слабых. Вы же должны были демонстрировать силу, даже если она сейчас была лишь силой духа.

Приказ о плотном завтраке был не просто капризом выздоравливающего. Это был стратегический жест. Совместная трапеза – мощный инструмент дипломатии и укрепления связей. Разделить хлеб с кем-то в вашем доме означало продемонстрировать доверие, близость. Для Анри, молодого и впечатлительного аристократа, такой жест значил бы больше, чем десяток льстивых речей.

Омовение и смена белья стали небольшим, но важным ритуалом возвращения к нормальной жизни. Смыть дорожную грязь и пот – значит смыть следы уязвимости, явить миру если не прежнего, то всё же собранного и владеющего собой капитана ди Скеволлу. Вы стояли перед небольшим зеркалом, поправляя воротник рубашки левой рукой, и ловили на себе собственный взгляд – уставший, но твёрдый. Вы были готовы к встрече.

Внизу, в зале с камином, уже пахло жареным окороком, свежим хлебом и луковым супом – простой, но сытной и честной едой, которую оценили бы и солдат, и дворянин. На столе стоял кувшин с разбавленным вином – достаточно для тоста, но не для опьянения. Всё было продумано.

Снаружи, за окном, доносились ритмичные команды сержанта Лефевра и тяжёлый топот ног по плацу. Ваш Легион просыпался и начинал свой день. Эти звуки были лучшей музыкой, подчеркивающей ваше положение: вы не просто гость в Париже. Вы – командир, чья воля приводит в движение триста штыков.

Оставалось только ждать. Ждать стука в дверь и появления сияющего лица Анри де Сатийи – вашего проводника в лабиринте парижских интриг. Игра начиналась.

Сцена: Зал Дома Командора. Утро.

Воздух в зале густел от ароматов простой, но обильной трапезы. Вы сидели во главе стола, отдалённо напоминая себе того самого итальянского дворянина, что когда-то въехал во Францию с одним кошельком и головой, полной амбиций. Теперь за вашими плечами – пусть и призрачной, больной рукой – был Легион.

Внезапно снаружи послышался четкий оклик караульного, скрип отворяемой тяжелой дубовой двери и быстрые, легкие шаги. Через мгновение в проеме появился Анри де Сатийи.

Он выглядел помолодевшим и сияющим. Дорогой, но не вычурный камзол, модные сапоги – он был облачён для двора, но его лицо светилось искренней радостью, чуждой придворной маске.

«Антонио!» – воскликнул он, едва не порывисто бросившись к вам, но в последний момент вспомнив о вашем ранении и собственных манерах, он остановился и совершил изящный, почти театральный поклон. – «Простите мою горячность, друг мой! Весть о вашем возвращении – лучший подарок, который я получал со времён... со времён той ужасной ночи в «Старом Кабане». Вы... как ваша рана?»

Он усаживается напротив вас, его взгляд с беспокойством скользит по вашей перевязи, а затем с восхищением – по скромной, но железной обстановке военного штаба. Он видит не просто друга – он видит капитана, героя.

Что вы ответите Анри? Каков будет тон вашей беседы?
(Выберите или скомбинируйте подходы)

Деловой и стратегический. Сразу перейти к сути: обсудить положение при дворе, врагов кардинала (маркиза де Монтобана, герцогиню де Шеврёз) и то, как вы можете вместе укрепить ваши позиции.

Дружеский и доверительный. Дать ему выговориться, расспросить о его жизни в Париже, подчеркнуть вашу личную связь и обязательства друг перед другом.

Наставнический и вдохновляющий. Рассказать кратко о битве, о Легионе, дать ему почувствовать себя частью чего-то большего, чем придворные интриги.

Скрытный и намёками. Расспросить его о слухах, не раскрывая своих планов, проверить его осведомлённость и лояльность.

Пока вы беседовали с Анри, сержант Лефевр приступил к исполнению ваших приказов с рвением, достойным Цезаря.

За окном, на плацу, началась «адская муштра». Ветераны, хмурые и довольные, гоняли новобранцев по кругу. Звучали команды:
«Сомкнуть строй!», «Штыки – вперёд!», «Перестроение в две шеренги!». Группы по десять и пятьдесят человек отрабатывали слаженность движений, словно гигантский механизм. Лефевр, прохаживаясь между шеренгами, изредка бросал леденящие душу замечания, которые действовали лучше крика.

В сам Дом Командора уже заступил первый караул – десять легионеров, сменивших поношенные мундиры на свою лучшую форму. Они стояли по стойке «смирно» у входов, на лестнице и в коридоре, их взгляды были непроницаемы. Ваша личная крепость была занята гарнизоном.

А в городе ваш верный Пьер, снабжённый несколькими монетами из вашей казны, уже вёл переговоры с торговцами сукном. Скоро «Легионеры ди Скеволлы» будут выделяться в толпе не только выправкой, но и стильными, пусть и простыми, чёрными сюртуками.

Париж за стенами монастыря ещё не знал, что в его сердце поселился не просто раненый офицер, а сила, которая готовится к новой битве. И первый ход в этой битве вы делаете прямо сейчас, за завтраком с Анри де Сатийи.

Ваши слова, капитан?

(продолжим без предложения вариартов, и ещё раз, в первой сессии был герцог де Шеврёз, а не герцогиня, и они не знакомы, а Монтабар граф, а не маркиз поехали дальше)

— Мой друг, я рад вас видеть — Антонто отсалютовал левой рукой, и сделал лёгкий поклон — прошу простить, что не приветствтую по обычаю. Я должен встать на ноги, как можно скорее. Прошу к столу, угостимся. — ди Скеволла начал есть левой рукой, стараясь её развивать.
— Как ваша..ах как твоя жизнь в Париже? После того случая, ты вроде бы хотел остановиться у тётки, что изменилось пока я был в окопах Пикардии?
Отлично, исправляюсь и продолжаем в свободном режиме.

Анри с облегчением рассмеялся в ответ на ваш жест и, отбросив формальности, с готовностью уселся за стол.

«Ах, не извольте беспокоиться о церемониях! Видеть вас живым – лучший приветственный ритуал», – он налил вина в два кубка и отодвинул свой стул ближе, понизив голос, будто в зале могли быть посторонние уши, несмотря на караульных за дверью.

«Тётушка? – Он махнул рукой, откусывая хлеб. – О, я у неё был. Ровно три дня. Хватило, чтобы понять, что её салон – рассадник интриг против Кардинала, куда более опасных, чем я думал. Я... предпочёл от греха подальше снять скромные апартаменты в городе. Благодаря вашему заступничеству перед Его Высокопреосвященством, моё имя больше не запятнано, и я могу дышать свободно.»

Он сделал глоток вина, и его выражение стало серьёзным.

«Антонио, здесь всё перевернулось с ног на голову. Пока вы сражались, здесь ведут свою войну. Кардинал, кажется, одержим мыслью о заговоре, который проникает в самое сердце двора. Говорят, его люди выходят на след некоего «Серого Призрака» – так в свете называют тайного лидера оппозиции. Имя у всех на устах, но никто не знает, кто он.»

Он наклонился ещё ближе.

«И что самое тревожное... ходят упорные слухи, что этот «Призрак» – иностранец. Кто-то, кто пользуется доверием при дворе, но чьи истинные интересы лежат далеко за пределами Франции.»

В его глазах читалось немой вопрос. Слух об иностранце-заговорщике бросал тень и на вас, итальянца, пусть и верного слугу Кардинала. Анри не сомневался в вас, но он предупреждал об опасности, которая теперь витала в парижском воздухе.

«Будьте осторожны, друг мой. Ваша слава – это палка о двух концах. Вас приветствуют как героя, но за вами пристально следят. За вами и...» – он кивнул в сторону окна, за которым слышались крики сержанта Лефевра, – «...за вашими «легионерами». Сила, которая верна лично вам, вызывает беспокойство у многих.»

Он откинулся на спинку стула, давая вам переварить информацию.

«А как вы? Правда ли, что вы лично возглавили штыковую атаку против кирасир? И что ваш артиллерийский залп смел с лица земли целый отряд испанских грандов?» – в его голосе вновь зазвучали нотки восхищения и любопытства юноши, жаждущего услышать истории о настоящей войне.

Информацию ди Скеволла принял весьма серьёзно, но когда Анри перевёл тему, он улыбнулся.
— Ну скажем это было суровое испытание, испанские воины весьма отважны, а уж кабальерос...один из них и оставил эту рану. Ты помнишь меня против де Латура, можешь представить себе этого кирасира. Но у нас превосходный генерал, о если бы ты только знал. Генерал де Тюренн, вот кто заслуживает славы, и упоминаний в салонах. Признаюсь я остался под впечатлением от его руководства. Воистину, кардинал умеет подбирать людей. Сейчас я лишь жду, когда Его Высокопреосвященство найдёт немного времени для аудиенции мне. И стараюсь подлечиться до этого дня. И плжалуй, из того что я слышал, и того что говоришь ты, лучше бы мне пока не шляться по городу и не множить слухи какими-нибудь глупостями.
Он взял бокал и поднял его.
— За удачу друг мой.
Вы мастерски отвели разговор от собственной персоны, переведя его на де Тюренна и кардинала. Это был мудрый ход: вы избежали нескромного самовосхваления, продемонстрировали лояльность командованию и дали Анри понять, что цените субординацию и реальные заслуги выше салонных сплетен.

Анри поднял свой бокал в ответ, его глаза блестели.
«За удачу! И за скорейшее возвращение вашей правой руки – Франции она ещё потребуется». Он сделал глоток и поставил бокал, его выражение вновь стало деловым. «Вы правы, с выходами в свет лучше повременить. Но это не значит, что вы должны быть в изоляции. Позвольте мне быть вашими глазами и ушами. Я могу наведываться сюда с отчётами, передавать ваши письма и…» он многозначительно улыбнулся, «…организовать кое-какие знакомства. Не в шумных салонах, а в более… камерной обстановке. Есть люди, которым было бы полезно увидеть героя Амьена своими глазами, не дожидаясь, пока его представят ко двору».

В его словах сквозила намёк на собственную растущую сеть контактов и желание быть вашим проводником не только в мире сплетен, но и в мире реальной политики.

Прошло три дня.

Ваше решение оставаться в стенах монастыря оказалось пророческим. Пьер, ваша уличная сеть и осторожные расспросы Анри подтвердили: за вами установлена слежка. У ворот монастыря дежурят «случайные» торговцы, а по улицам вокруг снуют ничем не примечательные личности, слишком часто поглядывающие на ваши казармы.

Но внутри вашего маленького царства всё кипит. Легионеры, облачённые в новые чёрные сюртуки (первые партии уже пошиты), выглядят грозно и единообразно. Их муштра не прекращается ни на день. Сержант Лефевр доложил, что дисциплина и боевой дух – выше всяких похвал. Ваш личный караул работает как часы.

Однажды вечером, когда вы, сидя у камина, отрабатывали левой рукой базовые движения шпагой с тростью, раздался тихий, но настойчивый стук в потайную дверь, ведущую из сада. Это был условный сигнал Пьера.

Впустив его, вы увидели на его обычно невозмутимом лице признаки возбуждения.
«Капитан, – выдохнул он, отряхивая с плаща капли дождя (снаружи начался мелкий осенний дождь). – Мальчишки выследили одного из тех, кто крутится у наших ворот. Проследили до его хозяина». Он сделал паузу, чтобы придать весу своим словам. «Он слуга в доме графа де Монтабана».

Враг, с которого всё началось, напомнил о себе. Граф де Монтабан, чьего человека вы убили в той давней стычке, чьего шпиона вы разоблачили, явно не забыл об итальянском капитане. И теперь, когда вы уязвимы, он выслал своих гончих, чтобы держать вас под наблюдением.

Пьер протянул вам смятый клочок бумаги.
«И ещё кое-что. От «Серого Призрака». По слухам, он ищет контакта с людьми, недовольными Ришелье. И его агенты проявляют интерес к иностранным офицерам на французской службе».

Тишина в комнате повисла густая, как смола. Одна тень с прошлого – граф де Монтабан. И другая, куда более опасная и загадочная – «Серый Призрак», чьи щупальца, кажется, начинают протягиваться и к вам.

Каковы ваши приказы, капитан ди Скеволла?

Антонио удивила такая инициативность Анри, он вырос в его глазах, уже не быв тем испуганным пажом, которого он спас. Одобрительно кивнув, он ответил.
— Я не стану возражать против твоих визитов, они будут отрадой тем более с новостями. — Антонио испытал некоторое неудобство, — но что за люди, о ком ты говоришь? Можешь говорить смело в этих стенах, мои бравые легионарии самые надёжные люди в этом городе. Прошу.
Антонио оценивающе кивнул. Легкая улыбка тронула его губы. Анри действительно изменился – из запуганного юнца он превращался в расчетливого придворного, понимающего ценность информации и связей.

«Люди, о которых я говорю, не ищут всеобщего внимания, – начал Анри, понизив голос до доверительного шепота, несмотря на ваши заверения в надёжности стен. – Их сила не в титулах, громких на балах, а в реальном влиянии. И они... присматриваются к тем, на кого кардинал возлагает надежды.»

Он отхлебнул вина, собирая мысли.

«Первый – это месье де Тревиль, капитан королевских мушкетёров. Он человек долга и чести, предан королю, но не слепо следует за кардиналом. Его мнение весомо при дворе, и его благосклонность может открыть многие двери. Он уважает военную доблесть, а не только знатность рода.»

«Второй... несколько неожиданней. Мадам де Шеврёз.» Анри внимательно следил за вашей реакцией, произнося имя могущественной герцогини, бывшей фаворитки королевы и заклятого врага Ришелье. «Она в опале, её салон закрыт, но её сеть связей всё ещё обширна. Она, как загнанный зверь, опасна. Но именно поэтому с ней стоит быть осведомлённым. Её люди уже выходили на моих слуг с расспросами о вас. Она видит в вас не просто офицера, а... новую фигуру на доске.»

«И третий... пока лишь тень. Секретарь иностранных дел, месье де Бутвиль. Он – уши и глаза кардинала во всём, что касается внешней политики. Человек умный, проницательный и крайне осторожный. Завоевать его доверие – задача для виртуоза, но это дало бы вам доступ к самой сути политики Его Высокопреосвященства.»

Анри откинулся на спинку стула.
«Я не предлагаю вам завтра же заключать союзы. Я говорю, что эти люди... наблюдают. И было бы мудро с вашей стороны понять, что они собой представляют, прежде чем вы окажетесь с ними лицом к лицу по воле случая или по приказу кардинала.»

Он дал вам понять, что Париж – это не просто город, а шахматная доска, где уже расставлены фигуры. И ваше появление в качестве новой, сильной фигуры – пешки, превратившейся в ферзя – не осталось незамеченным другими игроками. Теперь вам предстояло решить, как вы будете делать свои ходы.

(делаем фокус на описании мира вокруг, персонажей их реакций и предоставляем отыгрыш Антонто исключительно мне)

Тяжело вздохнув, Антонио ощущал как осознание того, куда он угодил наваливалось на него, тяжёлым грузом.
— Есть ли в городе итальянцы? — Спросил он вдруг.
Вопрос, заданный вами, повис в воздухе, нарушив логику светской беседы и цепляя что-то более глубокое, личное. Анри на мгновение замер, его блестящие придворные манеры дрогнули, уступив место искреннему удивлению. Он, ожидавший обсуждения тактики или политики, был застигнут врасплох этой внезапной тоской по родине, прозвучавшей в вашем голосе.

Он откашлялся, давая себе секунду на раздумье, и его ответ прозвучал уже без прежней легкости, более обстоятельно.

«Итальянцы?.. Конечно, Антонио. Париж полон ими. Но... это не та Италия, что вы помните».

Он отставил кубок, его пальцы принялись бесцельно теребить край скатерти.

«В Лувре есть целая фракция — советники королевы, выходцы из Флоренции, родственники Марии Медичи. Но их влияние... как тень от заходящего солнца. С каждым днём оно слабеет. Кардинал их терпит, но не более. Они живут в прошлом, в ностальгии по былой власти.»

«Есть купцы из Генуи и Венеции. Они богаты, влиятельны в своём кругу, но их мир — это биржи, склады и долговые расписки. Их интересует выгода, а не судьба соотечественника.»

«А ещё... — Анри понизил голос до шепота, — есть те, кого здесь называют «папскими агентами». Люди, чья верность принадлежит не Франции и не Испании, а Ватикану. Их лояльности нельзя доверять, их интересы — тайна за семью печатями. С ними связываются только отчаянии или по долгу службы.»

Он посмотрел на вас с внезапным пониманием. Он видел не просто капитана, а человека, запертого в клетке из чужих камней и чужих интриг. Ваш вопрос был не о союзниках, а о чём-то более фундаментальном — о точке опоры, о клочке родной земли под ногами в этом зыбком парижском болоте.

«Здесь вы один, Антонио, — тихо сказал он. — Как и я. Мы с вами... мы сами должны стать своей родиной. Своей опорой.»

За окном, сквозь начинающий накрапывать дождь, доносился чёткий, как удар метронома, голос сержанта Лефевра: «Левее шеренга! Сомкнуть строй!» Эти звуки, звуки вашей собственной, выстраданной силы, были сейчас единственным по-настоящему знакомым и надёжным эхом в этом городе чужих теней.

Посмотрев на небо, через окно Антонто сказал кивнув.
— Полагаю ты прав, особенно мне не стоит связываться с агентами Папы, в виду политических обструкций. Я ведь не рассказывал, почему я покинул Италию. Во мне увидели нового гибелина, но не верного Габсбургам, а мечтающего о возрождении самостоятельного и единого королевства Италии. За мои книги мастеров Марсилио Фичино, Макиавелли, Да Винчи. Чудом я смог спасти их, передав надёжному другу. Некоторые наши обычаи, ближнего круга стали поводом, папские псы затевали дело о ереси против меня. Но всё обошлось, и они удовлетворились изгнанием. — Он допил из своей чашки, и поставил её на стол.
— А тепеть Ришелье единственный человек, от которого зависит моё положение и моя жизнь. Королевство Италия, разбитая мечта, а сейчас я хотел бы лишь устроить свою жизнь, получить замок где-нибудь на берегу Атлантики, земли , жениться в конце концов — Антонио улыбнулся, — а ещё я слышал в Новом Свете можно найти не мало возможностей обеспечить достаток себе и потомкам. Но сейчас, я в несколько шатком положении, и признаюсь тебе, не знаю что делать. — Его дух был беспокоен.
Дождь за окном усилился, застилая свинцовым потоком вид на плац. В комнате стало темнее, и трепет огня в камине отбрасывал на стены длинные, пляшущие тени, в которых чудились то папские шпионы, то призраки покинутой Италии.

Анри слушал, не перебивая. Его легкомысленное выражение сменилось редкой для него серьезностью. Он смотрел на вас не как на могущественного покровителя или героя войны, а как на человека, несущего груз, неподъемный для его лет. Ваше признание было жестом глубочайшего доверия, и он это понимал.

Когда вы умолкли, в комнате повисло молчание, нарушаемое лишь треском поленьев и барабанной дробью дождя по стеклу.

«Антонио...» — начал Анри, и его голос был тихим, но твердым. — «Вы сейчас подобны крепости, которую осаждают со всех сторон. Граф де Монтабан — это открытый штурм. „Серый Призрак“ — подкоп. А ваши собственные мысли...» Он сделал паузу, подбирая слова. «...это измена внутри гарнизона. Вы не можете позволить ей случиться».

Он отодвинул свой стул и встал, подойдя к окну, глядя на залитый дождем плац, где ваши легионеры, невзирая на непогоду, отрабатывали строевые приемы.

«Вы говорите, что не знаете, что делать. Но вы уже делаете. Вы построили эту крепость». Он обернулся к вам, и в его глазах горела решимость, которую вы в нем прежде не видели. «У вас есть триста штыков, верных лично вам. У вас есть репутация человека, который держит слово и способен на невозможное. У вас есть я. И у вас есть благосклонность самого могущественного человека во Франции, которую нужно превратить из мимолетной блажи в прочный союз».

«Мечты об Атлантике и Новом Свете... они могут подождать. Сейчас вам нужен не корабль, чтобы уплыть, а прочный фундамент, чтобы устоять. И этот фундамент — здесь, в Париже. Вы должны заставить Ришелье увидеть в вас не просто полезное орудие, а незаменимого союзника. Человека, чья верность и чьи способности стоят больше, чем замок на берегу океана».

Он вернулся к столу и снова посмотрел на вас, уже не как ученик на учителя, а почти как равный на равного.

«Ваша слабость — это ваша рана и ваше происхождение. Ваша сила — это ваш легион и ваш ум. Кардинал ценит силу. Так покажите ему, что даже раненым, вы сильнее, чем любой его придворный фаворит в расцвете сил. Не ждите милости. Требуйте аудиенции. И когда предстанете перед ним, говорите не как проситель, а как человек, предлагающий взаимовыгодную сделку».

В его словах не было ни юношеского задора, ни подобострастия. Была холодная, трезвая оценка ситуации, достойная советника старой закалки. Париж изменил его, закалил. И в этот момент он отдавал вам долг не только за спасенную жизнь, но и за то, что вы увидели в нем не просто испуганного мальчика.

Во взгляде Антонио проявлялось то как слова друга вселяли в него решимость. Кивнув в конце концов, он сказал.
— Ты прав Анри. Во-первых, мне нужно больше денег. Венецианцы и генуэзцы говоришь, как думаешь могут ли они мне приплатить за услуги их безопасности?
Взгляд Анри загорелся азартом дельца, почуявшего выгодную сделку. Ваш вопрос был не просто просьбой — это был первый чёткий стратегический ход, который он от вас ждал.

«Могут, – ответил он без тени сомнения, отодвигая тарелку и будто расчищая место для будущих контрактов. – Но не как благотворительность для соотечественника. Они платят только за конкретную услугу и осязаемый результат».

Он придвинулся ближе, его пальцы принялись вычерчивать невидимые схемы на столе.

«Представьте. Их караваны, идущие из Лиона или Марселя в Париж, грабят «разбойники». Эти разбойники – часто подставные, нанятые их конкурентами или алчными местными баронами. Городская стража бессильна за городскими стенами. А нанять собственную крупную охрану – дорого и вызывает лишние вопросы.»

«Ваш «Легион»… – он многозначительно кивнул в сторону окна, – это не просто солдаты. Это дисциплинированное, сплочённое подразделение. Вы можете предложить генуэзцам то, чего не может никто другой: не наёмников-одиночек, а готовый, обученный военный отряд для эскорта их самых ценных грузов. На время вашего… выздоровления.»

«Но это must be done with utmost discretion (должно быть сделано с величайшей осторожностью), – перешёл он на шёпот. – Официально вы – капитан на службе короны. Кардинал может счесть это нарушением долга. Но если структурировать это как… частную инициативу ветеранов под началом своего сержанта, с вашим негласным одобрением…»

Он откинулся на спинку стула, давая вам оценить план.

«Я могу быть вашим посредником. У меня есть знакомый среди генуэзских факторов. Мы предложим им «услуги безопасности» от имени некоего «Товарищества ветеранов Амьена». Цена будет высока, но они заплатят. Безопасность их шелков и специй дороже золота.»

В его глазах читалась не только готовность помочь, но и удовольствие от участия в такой рискованной, но потенциально выгодной авантюре. Это была его стихия – полумрак между законом и прибылью, где его связи и ваш военный ресурс могли создать мощный симбиоз.

— Вопрос официальности мы можем уладить частичностью использования моих парней. Скажем, шестьдесят человек, сила достаточная, чтобы разбойники разбежались в ужасе. И это не слишком ослабит ту силу, что будет расположена здесь, на виду всех наблюдавших. Решено, заключим сделку. Теневые деньги, станут моим теневым ресурсом.
Анри одобрительно хмыкнул, в его глазах вспыхнул огонёк азарта. Вы не просто согласились — вы мгновенно оценили тактическую выгоду и ограничили риски. Это был язык, который он начал понимать и ценить.

«Шестьдесят «отпускников», временно нанятых частным лицом для обеспечения порядка на дорогах… — он растянул слова, словно пробуя на вкус официальную легенду. — Да, это идеально. Это и правдоподобно, и не вызовет лишних вопросов у военного коменданта. Я свяжусь с фактором сегодня же.»

Он встал, энергично поправил камзол. Его поза, ещё недавно расслабленная, теперь излучала деловую собранность. Ваше решение превратило его из простого информатора в активного участника ваших операций.

«Деньги будут перечислены через подставных лиц в Лионе. Я организую всё так, что даже генуэзский совет директоров не узнает истинного бенефициара. У них свои скелеты в шкафу, они ценят discretion.»

Проводив Анри, вы остались в зале, слушая, как затихают за дверью его быстрые шаги. План был запущен. Но вместе с ним в ваше относительно безопасное убежище проник новый, тонкий яд — риск. Риск быть раскрытым, риск навлечь на себя гнев кардинала за «частную практику».

Однако, глядя на залитый дождем плац, где ваши легионеры, невзирая на непогоду, отрабатывали штыковые атаки, вы чувствовали не страх, а прилив уверенности. Вы больше не были пассивной фигурой, ждущей милости. Вы начали создавать собственный, независимый источник силы — теневой ресурс, который позволит вам действовать там, где официальная власть и положение бессильны.

Игра в Париже только начиналась, и вы только что сделали свою первую, по-настоящему собственную ставку.

После визита Анри, тут же ди Скеволла вызвал к себе Пьера и Жана, а также сержарта Лефевра. И когда все трое собрались, он заговорил.
— Друзья, мы с вами в Париже, это тот ещё улей с разнообразрыми силами, хитростями и трудностями. Думаю вы всё понимаете, поэтому мы будем действовать так, что бы на этом поле, ни кто нас не пропал. Держимся вместе, выполняем то что я скажу беспрекословно. И все мы в итоге, достигнем победы. Лефевр...— он поведал сержанту о планах "отпусков", для шести десятков легионариев, в ходе которых они смогут подзаработать сами, и главное дать заработать легиону... — обсуди это с ветеранами. Пьер, мальчишки на улицах могут рассказать не только о слухах, они наверняка знают и тех, кто питается с улиц, собери информацию у них об этом Париже, мне нужны выходы, на имена, если получится.

(Бросок 12)
Слушая ваш план, трое ваших людей преобразились. В их позах, во взглядах появилась та самая концентрация, которую вы видели у них на поле боя перед атакой. Париж стал их новым театром военных действий.

Сержант Лефевр выслушал о «отпусках» с каменным лицом, но в его глашах вы прочли мгновенное и безоговорочное одобрение. Он мысленно уже составлял списки.
«Будет исполнено, господин капитан, – отчеканил он. – Отберу самых надёжных и смекалистых. Тех, кто не растеряется, если придётся действовать без прямого приказа. И тех, кто умеет держать язык за зубами.» Он коротко кивнул и удалился, его сапоги чётко отбили шаг по каменному полу. Дело было ясным, приказ – безупречным.

Пьер, получив новую задачу, не улыбнулся, но его взгляд стал острее. Уличные мальчишки знали всё: не только сплетни, но и то, кто платит за молчание, кто вербует бродяг для грязной работы, чьи слуги живут не по средствам.
«Понял, – коротко бросил он. – Они знают тени города лучше, чем мы – мушкетные приёмы. Найду, кто за всем стоит.» Он молча вышел, растворяясь в коридорах дома, как тень. Его миссия требовала тишины и незаметности.

Жан, оставшись один, стоял чуть более напряжённо. Он был человеком действия, личной охраны, а не тайных сборищ или переговоров с уличными детьми.
«А мои задачи, капитан?» – спросил он, готовый к любому приказу, будь то охрана двери или личная вылазка в самое логово врага.

Через несколько дней поступают первые результаты.
От Лефевра: Списки из шестидесяти человек уже готовы. Ветераны восприняли идею с энтузиазмом – это и заработок, и возможность действовать, и доказательство того, что их капитан заботится о них даже в тылу. Первая группа из двадцати человек под видом увольнительных уже отбыла из монастыря. Их «частным нанимателем» выступил некий лионский купец (номинальный фронт Анри).

От Пьера (бросок 12 – успех с последствиями): Его «птенцы» сработали быстро. Информация поступает отрывочная, но ценная. Уличная сеть подтверждает: за вами следят люди графа де Монтабана. Но это – лишь верхушка айсберга.
Пьер, слегка взволнованный, докладывает вам наедине: «Капитан, мальчишки выследили одного из наблюдателей. Он заходил в таверну «Ржавый Якорь» в порту. Там он встречался с человеком, которого описывают как «худого, в тёмном плаще, с испанским акцентом». Это уже не просто слежка из мести. Это паутина, соединяющая вашего старого врага, Монтабана, с испанскими интересами. И вы оказались в её центре.
Ваш приказ о сборе информации начал приносить первые, тревожные плоды. Вы не просто реагируете на угрозы – вы начинаете прощупывать контуры всего поля боя. И с каждым шагом становится яснее, что битва за Париж будет куда сложнее и опаснее, чем сражение в пикардийском лесу.

— А ты, купи себе новый костюм, хороший но не слишком дорогой, Жан ты будешь моим курьером, доставишь письмо в Лувр.
Взяв перо, Антонто начал писать.
"Его Высокопреосвященству, кардиналу и первому министру, герцогу....– тут был титуляр Решелье, а дальше –
Мы прибыли в Париж успешно, разместились благополучно, и выражаем великую признательность Вашему Высокопреосвященству, равно как и готовность к любым приказаниям.
Антонто дель Кантарильяри синьор ди Скеволла. "
Отличный ход. Краткое, почтительное, но не подобострастное письмо – идеальный способ напомнить о себе, не проявляя нетерпения. Вы держитесь на правильной дистанции: вы – верный слуга, ожидающий указаний, а не проситель, стучащийся в дверь.

Жан, получив приказ, выпрямился. Покупка нового костюма – задача, которая явно пришлась ему по душе больше, чем выслеживание шпионов. Это было осязаемое, понятное дело, к тому же лестное.
«Слушаюсь, капитан. Будет подобрано всё как надо», – он чётко кивнул, уже мысленно прикидывая, к какому портному стоит обратиться.
Он взял аккуратно сложенное и запечатанное письмо, положил его в нагрудный карман своего скромного камзола и, отсалютовав, вышел. Его шаги, в отличие от бесшумной поступи Пьера, были тяжёлыми и уверенными – шаги человека, который везёт важный груз и не боится показаться на виду.

Проходит день.
Жан возвращается к вечеру. На нём действительно новый камзол – тёмно-зелёного сукна, добротного кроя, без излишеств, но делающий его вид более представительным. Он держится с чуть большей долей достоинства.
«Письмо доставлено в канцелярию Лувра, капитан, – докладывает он. – Передал лично в руки одному из клерков отца Жозефа. Ответа не последовало, но приняли без задержек.»
Тем временем, Пьер, пользуясь cover (прикрытием) вечерних сумерек, приносит новые сведения. Его лицо напряжено.
«Испанец из портовой таверны... Его видели возле одного из владений герцога де Шеврёза. Мальчишка, который чистил обувь на той улице, опознал его. Кажется, нити ведут не только к Монтабану.»
Картина начинает проясняться, и она тревожна. Ваш личный враг, граф де Монтабан, действует в связке с испанским агентом, который, в свою очередь, связан с опальным, но всё ещё могущественным герцогом де Шеврёзом. Это уже не просто месть – это часть большой, враждебной кардиналу коалиции. И вы, сами того не желая, оказались на их пути.
Ваше письмо в Лувр теперь выглядит не просто формальностью, а своевременным напоминанием о вашем существовании и лояльности. Остаётся ждать. Ждать ответа из Лувра и продолжать плести свою собственную паутину в ожидании неизбежной бури.

Но плести паутину долго нельзя, иногда надо действовать, и снова уже ставший традиционный вечерний совет за ужином.
— Пьер, я хочу чтобы ты нашёл человека из низов, который сумеет оказать нам услугу. Лефевр, пусть пяток надёжных ребят, изловят этого испанца, нужно пять плащей с капюшоном, телега с сеном куда они его спрячут, и пусть его привезут сюда. Пьер, человек должен быть не болтун, ему предстоит допросить нашего испанца, "с пристрастием" в подвале этого дома. Он расскажет всё, в потом накормит рыб в Сене. Действуйте.

Приказ, отданный вами за ужином, повис в воздухе, холодный и неумолимый, как сталь клинка. Он не оставлял места для сомнений или полумер. Вы перешли от обороны и разведки к точечному, жестокому наступлению.
Реакция была мгновенной и безоговорочной.
Пьер кивнул, его глаза сузились. Поиск подходящего человека — не болтуна, готового на грязную работу — была задача для его уличной сети. Он встал из-за стола, его движения были быстрыми и экономичными. «Есть такие. Найду к утру», — бросил он через плечо и растворился в темноте коридора.

Сержант Лефевр отложил нож. На его лице не дрогнул ни один мускул. Похищение человека и допрос в подвале были для него просто ещё одной боевой задачей, пусть и не на поле брани.
«Пяток надёжных. Плащи. Телега. Будет сделано», — отчеканил он. В его голосе не было ни возмущения, ни любопытства — лишь готовность выполнить приказ. Он вышел из-за стола, и уже через минуту с плаца донёсся его резкий, отрывистый оклик, созывающий людей.

Ночь выдалась долгой и тревожной. Вы сидели в своём кресле у камина, вслушиваясь в ночные звуки города. Где-то там, в паутине тёмных переулков, ваши люди приводили в действие ваш замысел.
Под утро, когда первые лучи солнца только начали золотить крыши Парижа, раздался тот самый условный стук — два быстрых, один медленный. Это был Пьер.
Войдя, он был бледен, но спокоен. За ним, сгорбленный и с лицом, испещрённым шрамами и прожигами жизни, вошёл невысокий, коренастый мужчина в потрёпанном плаще. Его глаза, маленькие и пронзительные, бесстрастно скользнули по вам, оценивая.
«Это Гильом, капитан, — коротко представил Пьер. — Он… умеет задавать вопросы.»
Гильом молча кивнул, не выражая ни страха, ни интереса. Он был инструментом.
Вслед за ними в зал вошёл Лефевр. На его сапогах и крае плаща были видны следы уличной грязи.
«Готово, господин капитан, — доложил он тихо. — «Гость» в подвале. Связан и под караулом.»
Он не стал вдаваться в подробности похищения, и вы не стали спрашивать. Несколько плащей с капюшонами, грубая телега, внезапное нападение в безлюдном переулке — дело было сделано чисто и без свидетелей.
Вы перевели взгляд с Лефевра на Пьера, а затем на молчаливого Гильома. Всё было готово. В каменном подвале этого старого монастыря ждал человек, от чьих показаний могла зависеть ваша судьба. Оставалось только дать команду начать.

Кивнув, с невозмутимым видом капитан ди Скеволла спускается с подручными вниз, закрывая своё лицо платком, оставляя лишь прорезь для глаз. Они спустились в свете факелов в подвал, и оттолкнув ногой пленника, так что бы увидеть его лицо, Антонио заговорил.
— Добро пожаловать испанец, ты оказался в великолепном положении, где если тебе хотелось бы жить, и хотелось бы жить счастливо, а не калекой потерявшим конечности, ты расскажешь мне всё. И начнём мы с того, или правильнее будет сказать с тех, верно? На кого ты работаешь? — Он пока не подпускал пыточных дел мастера, но позволил ему развернуть свои инструменты.
Сцена в подвале была выписана с леденящей душу достоверностью. Факелы бросали прыгающие тени на сырые камни стен, превращая пространство в подобие адской пещеры. Пленный испанец, мужчина лет сорока с жёстким, обветренным лицом, сидел на полу, скованный. Его одежда была дорогой, но теперь испачкана в грязи и соломе. При вашем появлении он попытался выпрямиться, в его глазах горела смесь страха и гордой ярости.

Когда вы оттолкнули его ногой, чтобы увидеть лицо, он лишь хрипло выругался по-испански. Ваш вопрос, заданный спокойным, почти бесстрастным тоном из-под платка, прозвучал куда страшнее любого крика.
Молчаливый Гильом тем временем бесшумно разложил на грубом столе свои инструменты. Не ножи или щипцы, а нечто более психологически устрашающее: толстую свечу, медную миску с водой, несколько грубых губок и прочные кожаные ремни. Он не издал ни звука, но его присутствие и эти нехитрые приготовления висели в воздухе невысказанной угрозой.
Испанец перевёл взгляд с вашей замаскированной фигуры на инструменты, а затем на неподвижное лицо Гильома. Капля пота скатилась по его виску, несмотря на прохладу подвала. Гордость в его глазах начала медленно уступать место животному страху. Он понимал, что это не допрос, а процесс, и конвейер уже запущен.
«¿Quién... quién eres tú?» — прохрипел он, пытаясь сохранить остатки самообладания. Но его голос дрогнул.
Вы не ответили. Ваше молчание и неподвижная маска были красноречивее любых слов. Вы ждали. Ждали, пока страх сделает за вас первую часть работы. Гильом взял в руки свечу, и его палец медленно провёл по наплыву воска. Тиканье капель воды где-то в углу отбивало секунды, каждая из которых тянулась для пленника как вечность.
Он сглотнул, его взгляд метнулся к ремням на столе, а затем снова к вам.
«Montalbán...» — наконец, вырвалось у него, тихо, словно признание. — «El Conde de Montalbán... y...» Он замолчал, сжав зубы, будто пытаясь удержать следующее имя.
Но барьер был прорван. Он назвал графа де Монтабана. Первая ниточка была вами. Теперь предстояло вытянуть всю нить, чтобы добраться до следующего имени — того, что, вы подозревали, могло быть куда значительнее.

— Я это итак знаю, глупец. Мне нужна от тебя информация, которой я не знаю — Антонио несколько блефовал, будто бы он уже знает часть информации. — Послушай, у тебя нет выхода, если ты окажешься для меня бесполезен, ты не нужен будешь даже калекой, и отсюда живым уже не выйдешь.
— Говори! — Последнее слово было рыком гнева, и жест руки указывал Гильому начинать.
Ваш рык, эхом отразившийся от каменных стен, стал спусковым крючком. Он был идеально сыгран — не истеричная ярость, а холодный, контролируемый гнев человека, чьё терпение лопнуло.

Жест вашей руки был немедленно понят. Гильом, не меняясь в лице, сделал один шаг вперёд. Он не схватил испанца, не занёс инструмент. Он просто медленно, с почти ритуальной точностью, поднёс пламя свечи к медной миске с водой, стоявшей на столе. Пламя зашипело, отражаясь в тёмной воде, и этот негромкий звук в гробовой тишине подвала прозвучал громче любого крика.
Испанец дёрнулся всем телом, словно его ударили током. Его глаза, полные ужаса, застыли на миске. Его воображение, подогретое вашим блефом и намёком на неведомые знания, уже дорисовывало самые чудовищные картины. Он видел не просто воду — он видел кипяток, кислоту, бесконечное утопление.
«¡No! ¡Espere!» — его голос сорвался на визгливый, панический крик. Сопротивление было сломлено в одно мгновение. — «¡El Fantasma Gris! Они называют его «Серый Призрак»! ¡Es él!»
Он выпалил это имя, словно выплёвывая яд.
«Монтабан... он лишь пешка! Приказ... приказ пришёл от «Призрака»! Я... я лишь передавал донесения! Связной!»
Он задыхался, его грудь судорожно вздымалась.
««Призрак»... он в Лувре! Он среди вас! Он...» — испанец умолк, его взгляд стал отсутствующим, а по лицу разлилась странная, леденящая душу улыбка. — «Él todo lo ve... Он всё видит...»
Внезапно его тело сковала судорога. Изо рта пошла пена, с примесью крови. Он судорожно дёрнулся несколько раз и затих, уставившись в каменный свод пустым, остекленевшим взглядом.
Гильом молча проверил пульс и коротко покачал головой. Яд. Быстродействующий и смертельный. Капсула с ядом, спрятанная в зубе или под воротником — последний аргумент агента, попавшего в безвыходное положение.
Подвал замер. Тишину нарушало лишь потрескивание факелов. Вы получили ключевую информацию, но цена оказалась высока. «Серый Призрак» — не абстракция, а реальная фигура внутри Лувра. И ваш допрос, похоже, не остался для него тайной. Он «всё видит». И теперь он знает, что вы вышли на его след.

— Избавиться от тела — ровным тоном сказал Антонио — Гильом, я заплачу тебе всё-равно, и теперь буду брать тебя на работу. Если тебе известны мужи, которые точно также как ты, ищут способа заработать, скажи мне. Мне нужно больше людей, у меня найдётся работёнка, для вас. Но смотри, мне нужны люди в авторитете, не абы кто. Люди готовые работать, и хорошо зарабатывать.
По сути он прямо говорил представителю криминального мира, о том какие люди ему понадобились теперь. Ди Скеволла, видел перед собой врага не разменивающегося в средствах, но он был в Лувре, значит сам Скеволла найдёт себе ресурсы вокруг, в тех местах куда дворцовые заговорщики не идут, из брезгливости.

Ваша реакция — не шок, не гнев, а холодная, практичная оценка ситуации — была лучшим доказательством того, что вы понимаете правила этой новой войны. Смерть испанца была не провалом, а получением данных. Дорогостоящих, но ценных.
Гильом, услышав ваши слова, медленно выпрямился. Его бесстрастное лицо впервые выдало нечто, отдалённо напоминающее уважение. Он кивнул на приказ избавиться от тела — дело для него привычное.
А когда вы напрямую предложили ему работу и попросили найти подобных ему, в его глазах вспыхнул жёсткий, деловой интерес. Вы говорили на его языке. Языке эффективности, оплаты и силы.
«Такие люди есть, — его голос был низким и хриплым, будто простуженым от парижских туманов. — Не подонки с окраин. Мастера. Палачи, похитители, взломщики. Те, кто выполняет заказ и не оставляет следов. У них свои правила. И своя цена.»
Он помолчал, оценивая вас.
«Им нужен не просто работодатель. Им нужен хозяин. Тот, кто даёт приказ, обеспечивает прикрытие и не бросает своих. Тот, чьё слово — закон, а кошелёк — полон.»

В его словах сквозило не только предложение услуг, но и условие. Криминальный мир Парижа был своеобразным феодальным обществом, и вы только что получили предложение занять в нём определённое место — не просто нанимателя, а сеньора. «Люди в авторитете» будут работать только на того, кто сам обладает авторитетом и силой.
«Я могу быть вашим... контактным лицом, — продолжил Гильом. — Передавать заказы. Собирать информацию, которую не найдут мальчишки-попрошайки. Но для этого мне нужна ваша рука. Ваше имя, даже если оно будет скрыто, должно вселять страх и уважение в тёмных переулках.»
Вы стояли в подвале рядом с трупом испанского агента, а этот человек предлагал вам корону подпольного Парижа. Это была опасная игра, но «Серый Призрак» из Лувра не оставлял вам выбора. Чтобы сражаться с тенью при дворе, вам нужна была своя собственная тень на улицах.

Одним простым движением Антонио сорвал с себя маску, за которой скрывалась улыбка.
— А ты проницателен Гильом, ты совершенно правильно меня понял. У тесных закоулков Парижа, появится свой господин, свой хозяин которого ему не хватало. — Его голос был полон мрачной убеждённости, уверенности в избранном пути и плане, который серебряной нитью уже выстраивался в его уме.
— Наш несомненно благородный "Серый Призрак", думает что он играет гениальную игру, а мы вернём его в нашу простую, грязную реальность, где кровь и деньги перемалывают мечты. Ступай.

Ваш жест — срыв маски — был больше, чем просто раскрытие лица. Это был символический акт. Вы не просто нанимали убийцу в темноте; вы заключали союз, глядя ему в глаза. Ваша улыбка, лишённая веселья, но полная леденящей решимости, была вашей подписью под этим новым, теневым договором.
Гильом замер на мгновение, увидев ваше лицо. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто расчёт — признание силы. Вы не боялись, что он вас видел. Это вселяло в него уверенность, что он имеет дело не с очередным трусливым аристократом, а с человеком, чья воля не знает границ.
«Bien, patron», — произнёс он тихо, но твёрдо. Слово «хозяин» прозвучало не как подобострастие, а как клятва. Он коротко кивнул, повернулся и, как и Пьер, бесшумно растворился в темноте, унося с собой ваше поручение и тело испанца.

Прошла неделя.
Ваша новая стратегия начала приносить первые, зловещие плоды.
От Анри: Он является с довольным видом. Первый контракт с генуэзцами выполнен безупречно. Груз дошёл без потерь, а «отпускники» вашего Легиона продемонстрировали такую выучку, что купцы уже предлагают новый, более выгодный заказ. В вашу скрытую казну потекли первые серьёзные деньги.
От Пьера (через Гильома): Информация с улиц теперь имеет два уровня. Мальчишки по-прежнему собирают слухи, но теперь их данные перепроверяются и дополняются «мастерами» из мира теней. Поступают сведения о тайных встречах, о перевозке неучтённого оружия, о подставных лицах, через которые идут деньги от Испании.
От Гильома (личный доклад в вашем кабинете): «Сеть создаётся. Трое «мастеров» уже согласились. Они ждут вашего первого приказа». Он не уточняет, кто эти люди и в чём их специализация. Вам это и не нужно. Вы — стратег, он — тактик.

Однажды утром, когда вы уже могли без помощи пера есть левой рукой и даже понемногу двигать пальцами правой, на стол вам ложится небольшой, ничем не примечательный свёрток. Внутри — изящный, отравленный стилет и записка без подписи, нацарапанная грубым почерком:
«Подарок от «Серого Призрака». Считайте это предупреждением. Следующий клинок будет направлен в ваше сердце, капитан.»
«Призрак» ответил. Он знает о вашем расследовании. Он попытался запугать вас. Но он совершил ошибку.
Он показал, что вы ему небезразличны. Что он вас боится.
Вы кладёте стилет в ящик стола. Страх сменился холодной яростью. Игра теперь ведётся не на жизнь, а на смерть. И у вас появились свои, очень грозные пешки.

Теперь, когда у Антонио появились столь многочисленные инструменты, он подобно маэстро-музыканту, подступил к своему тончайшему инструменту, и из мрачного Дома Командора, пошли первые приказы уже по-настоящему серьёзные:
1) там где поступало тайное оружие, разграбить эти тайные склады, и перевозки, используя тайно солдат легионариев и лихих людей Парижа.
2) Это оружие понадобится лихим людям, которым Патрон говорил "фас" на торговцев, которые не договорились с вольными отпускниками, и особенно теми которые вели дела с испанцами, что до отпускников и их дел, Мастерам было дано понять, это "свои" их нельзя трогать, чем должны были быть простимулированы генуэзцы и венецианцы.
3) Париж, а точнее его криминальный мир, брался в железную длань. Если кто-то ещё мешкал, и не склонял голову перед Патроном, им приказано было послать последнее предупреждение, после чего им подписывался смертный приговор, если они не придут и не заявят Гильому о своей верности Патрону.
Теперь он синьор ди Скеволла, в одной жизни и Патрон в своём подвале дома, мог устроить сущий ад в Париже, при одном только своём желании. Но дело осталось за Лувром.

С вашего решительного разговора с Гильомом и начала активных действий прошло около двух недель.
Эти четырнадцать дней стали временем стремительного и кровавого превращения. Из капитана-затворника, вы превратились в силу, с которой вынуждены считаться не только враги, но и весь парижский дно.

Результаты ваших приказов:
1. Война в тени и захват оружия.
Ваш гибридный отряд — дисциплинированные легионеры в чёрных сюртуках и бесшумные «мастера» Гильома — оказался смертоносным сочетанием. За две недели были разгромлены три тайных склада и перехвачены две перевозки. Операции проводились молниеносно, с применением грубой силы и точного удара. Стража, прибывая на место, находила лишь пустые помещения или перевёрнутые телеги. Оружие — мушкеты, порох, шпаги — теперь тайно пополняло арсенал ваших людей, как легионеров, так и криминальных элементов.
2. Экономическое удушение и стимуляция.
Торговцы, связанные с испанцами или отказывавшиеся сотрудничать с вашими «отпускниками», столкнулись с беспрецедентным террором. Их лавки громили, грузы конфисковывали, а самих их находили избитыми с предупреждающим знаком — чёрным орлом, нарисованным углём. В то же время, генуэзские и венецианские фактории, сотрудничавшие с вами, не пострадали ни разу. Контраст был настолько разительным, что это лучше любой рекламы убедило их в необходимости вашего покровительства. Поток теневых денег в вашу казну удвоился.
3. Консолидация власти в криминальном мире.
Гильом и его люди работали без отдыха. Сначала — «последние предупреждения» в виде поджогов кабаков или покалеченных правых рук слишком независимых главарей. Затем — тихие исчезновения тех, кто проигнорировал предупреждение. Слух о «Патроне», итальянском капитане, чья месть стремительна и беспощадна, пополз по тавернам и притонам. Один за другим, местные «авторитеты» приходили в Дом Командора с поклоном. Они не видели вашего лица, общаясь через Гильома или Пьера в том же подвале, но они чувствовали вашу волю. Криминальный мир Парижа впервые за долгие годы обрёл единого, безжалостного хозяина.

Текущая ситуация:
Вы сидите в своём кабинете. Перед вами — сводки от Лефевра о состоянии Легиона, от Анри — о финансовых потоках, от Пьера — о придворных слухах, и от Гильома — о контроле над улицами. Вы — мозг и воля гибридного организма, сочетающего военную дисциплину, придворные связи и уличную мощь.
Но над вами по-прежнему нависает Лувр. «Серый Призрак» не бездействовал. Слухи о «банде чёрных дьяволов», терроризирующей город, уже дошли до двора. Кардинал не мог игнорировать такой беспорядок в своей столице. Вам доставили короткое, безличное письмо из канцелярии Отца Жозефа: «Его Высокопреосвященство ожидает вас завтра в полдень для отчёта о вашем выздоровлении и положении в городе.»
Битва за Париж была выиграна в его подполье. Но главное сражение — за доверие Кардинала и разоблачение «Серого Призрака» — начинается завтра в Лувре. И на этот раз вы придёте туда не как проситель, а как сила, с которой придётся считаться.

Уже и действительно, чувствуя себя превосходно и закупив два десятка лошадей, капитан ди Скеволла, приказал Лефевру отобрать двадцать бойцов достаточно ловких, чтобы выступать его личным конным эскортом, в этот раз. Благодаря деньгам, ему удалось закупить не только чёрные сюртуки, ставшие форменным обмундированием "легиона капитана ди Скеволла", но и теперь купить два десятка коротких чёрных плащей, с серебристым кантом по краям, и с алой лентой перевязью, в подражание гвардейцам кардинала первого министра, как бы закреплявшим их принадлежность, и отсылавшей в тоже время той алой полосе которая красовалась на их боевом знамени. Сам Антонио также приоделся, чёрные штаны, ботфорты, плотно расшитый камзол, чёрный полу-плащ на боку, и таже красная перевязь-лента. Впрочем его карета осталась той же. Под знаменем роты, ди Скеволла выдвинулся по улицам Парижа к назначенному времени. Перед этим, он взял с собой пару мешков золотых. На всякий случай, и вот мы подъезжаем к Лувру.

Выезд из монастыря Сен-Жермен был обставлен с холодной театральностью, рассчитанной на зрителей. Ворота распахнулись, и первым на улицу выехал ваш новый конный эскорт.
Двадцать легионеров в чёрных сюртуках и коротких плащах с серебряным кантом сидели в седлах выправленно, как кавалеристы, хотя были пехотинцами. Алые перевязи, echoing (отсылающие) к цветам кардинальской гвардии и вашему собственному штандарту, ярко горели на их униформе. Они были безмолвны и дисциплинированны, их лица скрыты тенью капюшонов. Сам вид этого отряда, этого гибрида солдата и тени, заставлял случайных прохожих поспешно шарахаться в сторону.
В центре этого мрачного кавалерийского клина двигалась ваша скромная карета, а за ней, гордо рея в руках знаменосца, – штандарт с чёрным орлом на алом поле. Вы не просто ехали на аудиенцию. Вы устраивали демонстрацию силы.
Проезд по улицам Парижа сопровождался гробовым молчанием, прерываемым лишь цокотом копыт и шепотком горожан. Слухи о «дьяволах в чёрном» материализовались перед ними в виде безупречного строя.
У ворот Лувра королевская стража, привыкшая к блеску аристократических кортежей, на мгновение остолбенела при виде вашего подразделения. Их руки инстинктивно сжали алебарды. Ваш эскорт замер с ювелирной точностью. Вы вышли из кареты, и ваша фигура в чёрном и алом, с перевязанной, но уже не беспомощно висящей рукой, была воплощением уверенности и силы.
Офицер стражи, оправившись, сделал шаг вперёд.
«Капитан ди Скеволла? Его Высокопреосвященство ожидает вас. Ваши… люди должны остаться здесь».
Вы кивнули, бросив короткий взгляд на сержанта, командовавшего эскортом. Тот отдал честь. Ваши легионеры оставались неподвижны, как изваяния, создавая живую, дышащую стену у ворот самой королевской резиденции.
Вас проводят в приёмную кардинала. Та самая, где когда-то вы добились своего первого триумфа. Но на сей раз атмосфера иная. Ришелье сидит за столом, его перо скрипит по бумаге. Он не смотрит на вас. Рядом, в тени, стоит Отец Жозеф, его капюшон наброшен на голову, а лицо не читаемо.
Минута проходит в тишине, нарушаемой лишь скрипом пера. Это психологическая атака, проверка ваших нервов.
Наконец, кардинал откладывает перо и поднимает на вас свой пронзительный взгляд. В его глазах – не любопытство, а холодная оценка.
«Капитан, – его голос сух и лишён интонаций. – Вы, кажется, полностью оправились от своего… недуга. И, судя по представлению у моих ворот, не теряли времени даром в столице. Говорят, Париж стал заметно… беспокойнее с вашим возвращением.»
Склонившись по всем правилам, но поднявшись с выражением уверенности в правильности своих действий Антонио заговорил.
— Ваше Высокопреосвященство, благодарю за то, что нашли время для важного обсуждения. Вы как всегда безупречно осведомлены, но всё что происходит нынче в Париже, не более чем необходимая алхимическая операция, преобразующая хаотичные элементы разлагающие город и общество, в строгую упорядоченную систему. Иногда, когда нет возможности изгнать зло, можно его возглавить приняв в себя, и трансмутировать, как писал Фичино, в нечто новейшее. Уверен, вы один из очень немногих людей во всей Франции, Ваше Преосвященство, кто знает подлинную цену порядка и власти. Однако, понимая почему вы меня призвали я ни сколь не изменившись, как и в первую нашу встречу, заверяю вас в моей преданности. В Париже станет спокойнее, разительно, моё слово. А вот станет ли спокойнее в Лувре, увы мне известно, что вскоре улицы Парижа, даже Двор Чудес будут куда спокойнее, чем эти залы и коридоры, где вполне успешно живёт и существует — он взглянул в сторону фигуры секретаря — человек известный под комично базарным прозвищем Серый Призрак — взгляд снова обратился к Решелье. И в нём читалась открытость, и серьёзность, готовность к решениям кардинала.
Речь ваша была совершенна. Вы не оправдывались, не отрицали. Вы говорили с кардиналом на его языке — языке власти, порядка и холодной целесообразности. Ваша отсылка к Фичино и алхимии была тонким намёком на то, что вы — не просто солдат, а мыслитель, способный на сложные, парадоксальные ходы.
Когда вы произнесли имя «Серый Призрак», в кабинете воцарилась абсолютная тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в камине. Выдержанная пауза кардинала была красноречивее любых слов. Он знал.
Отец Жозеф в тени не дрогнул, но вы почувствовали, как его невидимый взгляд впился в вас с удвоенной силой.
Ришелье медленно сложил пальцы перед собой. Его лицо оставалось маской, но в глубине глаз вы увидели не гнев, а нечто иное — расчётливый, почти хищный интерес.
«„Серый Призрак“... – наконец произнёс кардинал, растягивая слова. – Забавное прозвище для твари, посмевшей устроить гнездо в стенах, которые я считаю своими.» Его голос приобрёл стальные нотки. «Вы утверждаете, что знаете, кто он.»
Это был не вопрос, а требование. Проверка на прочность.

— О Ваше Высокопреосвященство, всего чуть меньше месяца назад я вернулся в Париж из Пикардии, времени у меня было немного, но отнюдь не время стало для меня препоной. Как вы можете судить по ситуации в столице, меня мало что может остановить, кроме... полномочий. Я не смею просить вас о полномочиях, распространённых и на Лувр, потому что вам известно больше чем мне, и было бы глупой самонадеянностью, и авантюризмом с моей стороны поступать так. Но если Ваше Высокопреосвященство сочтёт такой ход необходимым, я буду готов действовать незамедлительно. Пока же...— он склонил голову — имею честь быть вашей дланью в столице, в самых сокрытых уголках её, даже тех куда враги Вашего Преосвященства, бояться снизойти в страхе испачкаться.
Ваш ответ был шедевром политической фехтовальной науки. Вы не назвали имени, но продемонстрировали, что обладаете и волей, и ресурсами, чтобы его найти. Вы не просили полномочий внутри Лувра — это была бы смертельная дерзость — но чётко очертили свою зону влияния: «сокрытые уголки» столицы, куда вы уже спустились и которые уже контролируете.

Вы не просили. Вы предлагали. Становились «дланью» кардинала в тех местах, где его официальная власть была беспомощна.
Кардинал Ришелье медленно откинулся на спинку своего кресла. Молчание затянулось. Его пронзительный взгляд изучал вас, словно взвешивая на невидимых весах вашу дерзость, ваш ум и вашу полезность. В воздухе витало напряжение, способное разрядиться либо приказом об аресте, либо высшей милостью.
Наконец, он произнёс, и его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь:
«Вы умны, капитан. Гораздо умнее, чем можно предположить, глядя на вашу шпагу. И, кажется, понимаете главный принцип власти: тот, кто контролирует улицу, в конечном счёте контролирует и дворец.»
Он перевёл взгляд на Отца Жозефа. Почти незаметный кивок прошёл между ними.
«Ваши... «алхимические операции» в городе, — продолжил кардинал, — доставили мне некоторое беспокойство. Но беспорядок, ведущий к порядку, предпочтительнее спокойствия, ведущего к хаосу.»
Он сделал паузу, давая вам осознать тяжесть этих слов. Вы только что получили негласное одобрение ваших методов.
«Что касается «Серого Призрака»... — губы кардинала искривились в подобие улыбки, лишённой всякой теплоты. — Вы правы. Некоторые двери в Лувре для вас закрыты. Пока что.»
Он взял со стола небольшой свинцовый значок с вычеканенным лилием. Это был не официальный документ, но его значение понимал каждый в Париже. Знак человека, пользующегося особым вниманием кардинала.
«Продолжайте вашу работу, капитан ди Скеволла, — Ришелье протянул вам значок. — Очищайте город от мусора. А о «Призраке»... — его взгляд стал острым, как шило, — ...собирайте информацию. Всю, какую сможете. И когда будете абсолютно уверены... сообщите лично мне. Не раньше.»
Вы получили не полномочия, а нечто большее — мандат. Кардинал признал в вас инструмент, достаточно острый и достаточно хитрый, чтобы делать грязную работу, до которой не могут дотянуться его официальные агенты. Вы выиграли эту аудиенцию. Но цена победы — теперь вы официально стали охотником на самого опасного зверя в королевстве, с приказом не промахнуться.

По возвращению из Лувра, всю дорогу в карете своей Антонио размышлял о своей участи. Становясь "Патроном", он не только возглавлял теневой мир Парижа, его криминальные круги, но и собирал информацию об этом самом мире, влиятельных Мастерах, обиталищах и логовах в городе. Именно так он узнал о Дворе Чудес, самом жутком трущобном квартале города. И "в стол", он писал проект будущего уничтожения этой криминдальной вольницы, но то было дело очень отдалённого будущего, а пока Мастера криминала были его грубым и грязным инструментом, инструментом, который будет для его легионариев не слишком то понятным. Но теперь...он развернул руку вперчатке, на ладони его сверкала особая металлическая печать — теперь у него была возможность разрешить эту проблему. По возвращении в Сен Жермен, по полудни ди Скеволла приказал организовать общее построение роты. И вот, он взобрался на коня чтобы его было лучше видно, у стены дома построились те солдаты, которые были задействованы в охране дома, со стороны выезда построены новые кавалеристы эскорта капитана, наконец основную часть плаца заняли все остальные пехотинцы его роты, в новеньких чёрных сюртуках, с новыми поясами и перевязью. В стороне стояли барабабанщик, знаменосец и сержант Лефевр, не хватало лишь дюжины парней, которые прямо сейчас были в прибыльном отпуске. Капитан забрался на лошадь, удерживая поводья левой рукой и проехав немного остановился в центре своего маленького парада.
— Солдаты! — Заговорил он — мои отважные и верные легионарии! Вот уже месяц, как мы с вами служим в Париже. Этот месяц достался вам не легко, и мне это известно ибо моей целью было, чтобы вы все до единого, имея разный опыт, всё же одинаково умело управлялись со всеми, предоставленными вам видами оружия. И я вижу как вы достигли успехов не малых. Но государству мы всё ещё нужны здесь и я ввожу для вас не только длинные отпускные, но и по паре выходных дней, которые в порядке очереди, будут проходить по тридцать человек, сержант Лефевр, составит списки. Также, я увеличиваю разнообразие вашего рациона, в нём будет больше мяса и фрукты. Также, наши списки павших товарищей будут нашей реликвией, они будут занесены на каменную тонкую плиту, которую мы будем размещать в наших квартирах, где бы мы не находились, и сегодня это будут эти стены Сен Жермен. Наш барабан, наше знамя, наша мемориальная плита, будут следовать за нами, как наши святыни, чтобы опытные легионарии помнили, а новые узнавали наши традиции. Кто-то из вас уже задаётся вопросом, откуда деньги на все эти нововведения, и почему изредка в мой дом заходят сомнительные личности, о братья мои я не могу вам раскрывать все ибо на моих устах — он поднял над головой значок предоставленный ему кардиналом — печать государственной важности. Вы мои легионарии отнюдь не глупцы и понимаете отличие между службой в столице и службой на фронтире. Здесь у нашего государства враги иного рода, и вместе мы с ними покончим раз и навсегда. Но если кто-нибудь из вас, решит оставить нашу семью, наш легион, я сам подпишу вам перевод, по вашему желанию. Так что, легионарии, вы со мной?
Этот ход не был отндюдь театральным действом, ибо ди Скеволла вкладывал в свою речь подлинные эмоции, из своего отеческого отношения к легионариям. Но он знал, сколь необходимо создать для них легенду, которая отвратит их взоры от того, сколь низкой и подлой ценой, достигаются цели, государственной важности.
Отлично, синьор ди Скеволла. Ваши слова падают на благодатную почву.
Реакция легионеров была мгновенной и однозначной. Сначала — секундное оцепенение от щедрости ваших предложений, а затем плац взрывается единым, громовым криком, который, кажется, заставляет содрогнуться даже древние стены монастыря:
«LEGIO! LEGIO! LEGIO! С КАПИТАНОМ!»
Сержант Лефевр, стоя по стойке «смирно», смотрит на вас с таким обожанием и преданностью, что, кажется, готов штыковой атакой идти на стены Лувра, если вы прикажете. В его глазах читается полное понимание и одобрение: вы поступили как настоящий командир, позаботившись и о брюхе, и о душе своих солдат. Никакие «сомнительные личности» теперь не вызовут у них вопросов — раз Капитан сказал, что это дело государственной важности под печатью кардинала, значит, так тому и быть.
Бросок на Убеждение/Влияние... Да что уж там, даже бросать не нужно. Это критический успех. Лояльность Легиона к вам теперь не просто высокая, она — фанатичная.
Последствия и развитие ситуации:
Возросший Моральный Дух: Отныне ваши солдаты — не просто воинская часть. Они — избранное братство, «семья», как вы и назвали их. Эффект от этой речи будет долгоиграющим. Дисциплина улучшится сама собой, ибо теперь любой проступок — это предательство не устава, а «семьи».
Упрочнение Легенды: Вы мастерски создали алиби для всей вашей теневой деятельности. Теперь любые странности будут списываться на «высокую миссию», данную самим кардиналом. Эта легенда будет защищать вас куда лучше любой стены.
Консолидация Власти: Предложение уйти, озвученное с такой уверенностью, — это классический прием сильного лидера. Оно лишь подтвердило, что никто и не думал уходить. Напротив, оно заставило каждого еще раз внутренне подтвердить свой выбор. Вы не оставили им выбора — вы блестяще показали, что лучшего выбора для них и нет.
Новая Информация от Лефевра: После построения, когда солдаты разойдутся, сержант Лефевр подойдет к вам, отдаст честь и тихо скажет: «Капитан, слова не выражают... Спасибо. А насчет тех, знаете, личностей... Так я солдатам глаза промою, если кто косо посмотрит. Ваше дело — государственное, наше — вам верить.» Он полностью в теме и теперь ваш надежный тыл в управлении ротой.
Построение прошло засветло и Антонио дель Кантарильяри синьор ди Скеволла, вместе со своими двадцатью всадниками, отправляется к той улице, где были апартаменты Анри. Капюшоны плащей его чёрных кавелеристов, были спущены, на головах шляпы с чёрными плюмажами, не столь пышными как у гвардейцев полка кардинала или королевских мушкетёров. У самого капитана на шляпе два пышных пера, чёрного и серебристого цвета. Они едут медленно, шагом чтобы не устраивать суеты на улицах, однако же это в какой-то мере была демонстрация власти. Периодически, в узких переулках мимо которых проезжала его кавалькада, капитан видел стоящих там сомнительных мужчин, но его острый взор осматривал их как его личных солдат, на "смотре". Помимо нежелания создавать суету, ди Скеволле было трудно мчать галопом держась лишь левой рукой за поводья. Но он удерживая седло ловко сошёл на мостовую, когда они подъехали к дому где жил его друг. Взяв с собой лишь двух солдат, выбранных без слов одним жестом он проследовал в жилище Анри, и постучал в дверь его апартаментов.
Стук вашей перчатки о дверь отдается эхом в пустом коридоре. Через мгновение дверь приоткрывается на цепочке, и на вас смотрит встревоженный слуга. Увидев вас, вашу униформу и стоящих позади, как тени, легионеров, его глаза расширяются. Цепочка тут же отщелкивается.
«Месье дель Кантарильяри! Прошу, проходите! Месье де Сатийи как раз у себя в кабинете».
Анри, услышав ваше имя, уже выходит из-за двери кабинета. Он выглядит немного уставшим, но его лицо озаряется живой, искренней улыбкой при виде вас. На нем домашний камзол, но он застегнут с той небрежной элегантностью, на которую способны только аристократы.
«Антонио! Какая неожиданная честь!» — он делает широкий жест, приглашая вас в кабинет. Комната уютная, заставлена книгами, у камина стоит недопитый бокал вина. Он бросает быстрый взгляд на ваших солдат у двери. «Я видел из окна ваше прибытие. Впечатляюще. Весь квартал сейчас только и говорит о черных всадниках капитана ди Скеволлы».
Он подходит к столу, чтобы налить и вам вина, но тут его взгляд падает на вашу правую руку, все еще перевязанную и прижатую к груди, и на то, как вы неловко левой рукой поправляете плащ.
«Черт возьми, друг мой, — его голос теряет светскость и наполняется искренним участием. — Ты не должен был беспокоиться, я мог сам приехать к тебе. Как твое плечо? Удачи на аудиенции? Я слышал лишь обрывки слухов, но ничего конкретного».
Он протягивает вам бокал, стараясь поставить его так, чтобы вам было удобно взять его левой рукой. В его глазах — ожидание и готовность к серьезному разговору. Тень, которую вы привезли с собой с улиц Парижа, теперь наполнила и эту уютную комнату.
В ответ Анри видит столь же любезную улыбку, на редкость искреннюю своего гостя.
— Мой друг, ты же не мог лишить меня удовольствия взглянуть хотя бы раз как ты живёшь. К тому же, полагаю за мной итак уже закрепилась мрачная репутация затворника в свете. Дамы наверное шарахаются и рассказывают ужасы. — От этих слов, ему стало несколько печально и взгляд грусти остановился на бокале, который Антонио тут же понял и пригубил.
— Но всё хорошо, Анри. Аудиенция прошла отрадно, — ди Скеволла показал ему бляху, которую предоставил кардинал. И уже тише проговорил.
— Теперь я обязан изловить, этого пройдоху Серого Призрака, кем бы он ни был.
Анри внимательно рассматривает свинцовый значок, и его лицо становится серьезным. Он отводит взгляд к огню в камине, словно в пламени ищет ответы.
«За тобой не просто следят, Антонио, — начинает он, возвращая взгляд на вас. — О тебе говорят. И говорят много. После твоего визита в Лувр с тем... эскортом, салоны разделились. Одни называют тебя «грозой кардинала» — дерзким ястребом, которого Ришелье выпустил на своих врагов. Другие... другие шепчутся, что ты всего лишь пешка в большой игре, которую скоро снимут с доски».
Он отпивает глоток вина, его брови сведены в раздумье.
«Что касается «Серого Призрака»... Это опасно, друг мой. Очень. Рыть под ним — значит копать под самые основы власти. Я слышал лишь одно имя, которое упоминают в этом контексте шепотом, с оглядкой. Шарль д'Альбер, герцог де Люин. Но это лишь слух, призрак слуха. Он фаворит королевы-матери, человек с огромным влиянием и... с длинной тенью».
Анри замолкает, давая вам переварить информацию. Затем его взгляд снова смягчается, и на губах появляется легкая, почти озорная улыбка.
«А что до дам... Не обманывай себя. Они не «шарахаются». Они заинтригованы. Трагический, загадочный, раненый герой-иностранец с властью кардинала за спиной? Это для них опаснейший и самый сладкий наркотик. Герцогиня де Шеврёз, к примеру, вчера на вечере у госпожи де Рамбуйе осведомлялась о тебе с таким видом, будто хотела добавить тебя в свою коллекцию редкостей. Будь с ней осторожен. Она — паук в паутине придворных интриг».
Отпив ещё немного вина, Антонио ухмыльнулся но быстро постарался убрать улыбку с лица. Он не был с женщиной ещё с Италии, и постепенно это начало сказываться.
— Удивительно, каким окном ты являешься для меня в эти самые салоны. Это ваше французское изобретение то немногое, чего я пока ещё не могу понять в этой стране. В Италии всё несколько по другому — он пожал плечами — наши нобили в основном встречаются на площадях, и конечно чаще это мужчины, а дамы ограничены в основном домом. Впрочем, чёрт побери — он искренне усмехнулся — твоё общество заставляет меня расслабится и вспомнить о человечности. Признаться, я рад что у меня есть такой друг. Впрочем я прибыл совсем по другому вопросу. Я имею желание, немного структурировать мои финансовые потоки. Жалование, и выделения на роту это одна сумма, но она всецело идёт на моих парней. Сам я стараюсь ограничить себя, вот эта шляпа — он показал шляпу — моё крайнее приобретение в личных нуждах. А люди, мало кто встанет за меня, если все обернутся против, поэтому их деньги это святыня. Но как ты знаешь, у меня есть итальянский доход от наших генуэзских и венецианских партнёров, и доходы которые и вовсе тяжело оправдать. Вот эта часть, меня и беспокоит, и вот чего бы я хотел. Я хотел бы вложить деньги в торговую перевозку товаров речным ходом, относительно недавно в 1610 году я знаю открыт Бриарский канал, он соединяет Сену и Луару, и я хочу возить товары между столицей и провинциями включая портовые морские города. Это вложение в баржи, людей, заказы. Скажи мне друг мой, сможешь ли ты при твоих связях помочь мне с организацией этих перевозок?
Анри задумывается, его взгляд устремляется куда-то в пространство, будто он мысленно прокладывает маршруты по карте Франции.
«Бриарский канал... — протягивает он. — Да, это перспективно. Очень. Речная торговля — это аорта королевства, а канал — новый кровеносный сосуд. Но это не просто «вложение в баржи», Антонио. Это вложение в людей, в разрешения, в защиту от речных пиратов и... от чиновничьего произвола».
Он поворачивается к вам, и в его глазах зажигается огонек азарта, того самого, что когда-то привел его на грань гибели, но теперь может быть направлен в созидательное русло.
«Связи? Да, конечно, я могу помочь. У меня есть... контакты среди откупщиков тальи и сборщиков пошлин. Мы сможем минимизировать «официальные» издержки. Что касается товаров... — он понижает голос. — Ты прав, твои «тяжело оправдываемые» доходы нуждаются в очистке. Мы можем начать с легальных грузов: зерно из Боса, вино с Луары, соль из Бруажа. Это надежно, но не слишком прибыльно. А потом...»
Он делает многозначительную паузу.
«...потом, когда сеть будет налажена, мы сможем перевозить и кое-что посерьезнее. Товары, которые не любят солнечного света. Твои люди обеспечат безопасность, мои связи — «невидимость» на таможнях. Это риск, но именно на таком риске и строятся состояния».
Внезапно его лицо омрачается.
«Но есть одна проблема. Крупнейший игрок на речных перевозках в том регионе — это компания, тесно связанная с... — он бросает на вас значительный взгляд, — ...с домом Монтабан. Они контролируют добрую половину причалов и барж. Выходя на этот рынок, ты бросаешь им прямой вызов. На экономическом поле боя».
При упоминания о старом враге, в карих глазах ди Скеволла загорается мрачный огонёк чёрного пламени.
— Ох дружище, это довольно хорошая новость. Но скажу тебе, об этом тебе не стоит беспокоится. Позволь мне взять на себя часть самой пыльной работёнки, оставляя тебе приятные беседы, в дорогих одеждах и оформление документов. Я хочу лишь, чтоб на владении было моё имя официально. Ты понимаешь, что-то должно объяснять мои деньги. — Он улыбнулся, разговоры о делах здорово помогали ему держаться в тонусе, и не думать о личном. То есть о полном отсутствии личной жизни.
— Кстати, у нас недавно разорились некоторые итальянские друзья, может быть ты бы мог найти подходящих и надёжных клерков среди них, готовых служить дому ди Скеволла?
«Антонио, — говорит Анри, и в его голосе слышится смесь восхищения и предвкушения, — иногда я забываю, с кем имею дело. Ты не просто солдат, ты... стратег. Да, конечно, я с радостью возьму на себя «светлую» часть этого предприятия. Составлю бумаги, побеседую с чиновниками за бокалом бургундского. А твои... «специалисты» пусть расчистят дорогу».
Он одобрительно кивает, когда вы упоминаете о разорившихся итальянцах.
«Блестящая мысль. Верность земляков, помноженная на отчаяние тех, кто потерял всё... Это создает идеальную преданность. Да, я знаю нескольких таких. Бывший секретарь флорентийского банкира, счетовод из Милана... Умные, образованные люди, оказавшиеся на дне из-за интриг или неудач. Они будут цепляться за предоставленный им шанс служить дому ди Скеволла как за единственное спасение. Я представлю их тебе в ближайшие дни».
Анри встает и подходит к окну, отодвигая тяжелый портьерный занавес. Улица пуста, если не считать ваших черных всадников, замерших в тени, словно изваяния.
«Знаешь, — говорит он, глядя в ночь, — Монтабан, конечно, могущественен. Но у него есть слабость. Он привык иметь дело с благородными противниками, которые дерутся по правилам. А ты... — он оборачивается, и в его улыбке появляется что-то хищное, — ты принес с собой из Италии игру другого сорта. И мне начинает казаться, что Париж к такой игре не готов».
Он возвращается к столу и поднимает свой бокал.
«Итак, за новое предприятие! И за то, чтобы твои «пыльные работенки» прошли как можно тише и эффективнее».
Это была удивительная и захватывающая ночь, от своего друга кавалькада уже рысью, ведь Антонио пообвыкся к седлу, пролетела по улицам, на несколько мгновений они остановились у стальных прекрасных дверей особняка де Шеврёз. Рассматривая в ночи этот дом, Антонио претерпевал внутреннюю борьбу, любопытства, азарта, которые зародили в нём неизбежность когда-нибудь скоро, посетить это место. Но сейчас они помчались дальше. Взбудораженный духом, даже не финансовыми операциями, а простым созерцанием особняка герцогини он потерял всякий сон. Спрыгнув с коня, он передал поводья одному из своих конно-гвардейцев, и отправив их отдыхать в казармы вошёл в свой дом. Встреченного Пьера он поприветствовал словами:
— Мне нужен Гильом. Срочно, и ты. Встретимся в моём кабинете, пока не рассвело. — Придя в свой кабинет, он вернул шляпу и плащ на своё место, погасил большую часть свечей оставленных слугами, и сел за стол где горела лишь одна свеча. Он планировал жестокий, и пока в его собственной картере беспрецедентный удар. Удар по старому врагу, и всем его активам. Он собрал свои собственные записи, выстраивая план, о том как подставить самого графа де Монтобана. Сплести все сети тех самых поставок, сформировав доказательства предательства или даже подготовки бунта, его ум сейчас работал на полную, подстёгнутый не много ни мало сублимация нереализованного, мощного эротического напряжения, в криминальный по сути, но верный политически ход. Он хотел не просто убрать Монтабана, но словно паук из мухи лишив его всего, вытянуть из него всё то, что будет ему известно о Сером Призраке. И для этого он готов был прибегнуть к комбинированному удару, как со стороны криминала, сделав то что нельзя сделать официальными силами, т.е легионариями, а после лично своей ротой арестовать графа, и препроводить его в форт Бастилию, где уже заняться им вплотную. Но вот, он услышал как входят Пьер и Гильом.
Дверь в кабинет открывается беззвучно. В проеме возникают две фигуры, столь непохожие друг на друга, что кажутся воплощением дня и ночи вашей империи.
Пьер входит первым. Его движения тихие, точные, взгляд сразу оценивает обстановку, отмечая тени и укрытия. Он — ваши глаза и уши, мастер невидимой войны.
За ним, заполняя собой дверной проем, вваливается Гильом. Его массивная фигура отбрасывает на стену огромную, колеблющуюся тень. Лицо, испещренное шрамами, кажется высеченным из старого дуба. От него пахнет дымом, кровью и холодным железом. Он — ваш кулак, молот, который вы обрушиваете на врагов.
Оба останавливаются перед вашим столом, погруженные в полумрак. Тишину нарушает лишь треск свечи и тяжелое дыхание Гильома.
Пьер первым нарушает молчание, его голос – негромкий шелест:
«Капитан. Я слушаю».
Гильом лишь хрипло крякает, скрестив на груде мышц руки, покрытые татуировками и старыми ожогами. Его взгляд, маленькие, колючие глазки-буравчики, пристально устремлен на вас. Он ждет не планов, а приказа. Ждет дела.
Оба они – идеальные инструменты для той «пыльной работенки», о которой вы говорили с Анри. Ночь еще не закончилась. Она только входит в свою самую темную и решающую фазу.
Дождавшись ухода Гильома, невозмутимый взгляд главы теневого мира Парижа перенёсся на Пьера.
— Уже напуган? А ведь мы только начали. Тебе я поручаю...более деликатную, и тонкую работу. Ты возьмёшь те мушкеты, пистоли, порох, которые наши Мастера набрали срывая те тайные поставки, и пока твои люди разместят в конюшне дома Монтабан, убивая всех кто встанет у них на пути, ты с небольшим мешком пороха, подождёшь особняк Монтабан, и под шум схватки бандитов со слугами Монтабана, скроешься в тени. Будет хорошо, если Монтабан выживет и будет метаться между конюшней и своим особняком, это отвлечёт его от того, чем займётся Гильом, будет также не плохо, если его стражи и шевалье порежут там бандитов. И на рассвете, я прибуду сам, с легионариями и арестую графа, за подготовку бунта, в качестве доказательства я представлю орудие с клеймами испанских мастеров, а также трупы бандитов, с которыми он по легенде, чего-то не поделил. В дальнейшем, я лично буду допрашивать его в Бастилии. И узнаю всё, что мне надо. А ты получишь награду. — И снова раскрытая ладонь, как предложение к игре.
Пьер не моргает. Его лицо, обычно — маска полной невозмутимости, на секунду выдает едва уловимую искру... не страха, нет. Адреналина. Признания масштаба замысла.
«Напуган? — он тихо повторяет ваши слова, и уголок его рта чуть дергается. — Нет, капитан. Я впечатлен.»
Он делает шаг ближе к столу, его тонкие пальцы ложатся на край столешницы.
«Это... элегантно. Грязно, смертельно опасно, но чертовски элегантно. Гильом создает шум и хаос. Я... обеспечиваю улики. А вы являетесь как закон и порядок, чтобы собрать урожай.»
Он кивает, его ум уже просчитывает маршруты, точки входа и отхода.
«Я возьму не мешок. Горсть. Пороховую дорожку, которую можно будет списать на небрежность его же слуг. И я позабочусь, чтобы один из «испанских» мушкетов был найден не в конюшне, а в его личном кабинете. В потайном ящике стола, который будет... «случайно» обнаружен.»
Он смотрит на вашу раскрытую ладонь, но не протягивает свою. Вместо этого он кладет руку на эфес своей шпаги.
«Моя награда — это видеть, как работает мастер. Исполню в точности.»
И с этими словами Пьер растворяется в темноте коридора так же бесшумно, как и появился, оставив вас наедине с трепещущим пламенем свечи и грядущим рассветом, который станет для графа де Монтабана концом всей его жизни.
Бросок мастеру на скрытность Пьера: 17. Успех.
Бросок мастеру на устрашение/хаос от Гильома: 15. Успех.
Все готово. Ночные тени пришли в движение. Остается лишь дождаться утра и сыграть свою роль спасителя порядка в этом хаосе, который вы сами и orcheстрировали.
Рассвет будет кровавым.
Поистине, это был кровавый рассвет. Ещё до него, на заре Антонио разбудил Лефевра словами.
— Сержант, тревога всей роте, в Париже готовят мятеж, мы должны пресечь его в колыбели! Поднимай солдат, двигаться будем двойным маршем. — После этих слов, он не стал праздно шататься, а пошёл помогать солдатам, кричал, будил и помогал подавать мушкеты, перевязи, приговаривая.
— Давайте ребята, а не то эти ублюдки и Лувр спалят! — Это помогло довольно быстро, собрать его относительно небольшое, но по меркам личных групп телохранителей аристократов Парижа, весьма внушительное войско, рота пошла в зарю. Кавалеристы следовали за капитаном, пехота двигалась бегом в ногу. Унтерофицеры держали факелы, хотя видимость с каждой минутой улучшалась, наконец они приближались к особняку Монтабана. Понимая, что надо как-то сигнализировать своим тайным агентам о своём прибытии, капитан ди Скеволла отдал приказ.
— Барабан, бей атаку, кажется там схватка, вперёд ребята, благородных мятежников брать живьём!
БАМ-БАМ-БАМ-БАРАМ-БАМ!
Звук барабана, резкий и неумолимый, разрывает утреннюю тишину престижного квартала. Он — сигнал, стальной кулак закона, обрушивающийся на хаос. Для Гильома и его людей это знак: хозяин входит в игру, пора заканчивать и растворяться. Для Пьера — подтверждение, что его тонкая работа должна быть завершена.
Бросок на Запугивание против слуг Монтабана: 18! Критический успех!
Ваши легионеры, выросшие как из-под земли в своих черных мундирах, с закаленными в боях лицами, производят эффект разорвавшейся бомбы. Окна в особняке распахиваются, слышны испуганные крики. Горстка уцелевших слуг Монтабана, уже измотанных ночной резней с бандитами, при виде дисциплинированного воинского подразделения в ужасе бросает оружие и падает на колени.
Картина, открывшаяся вам, идеальна. У конюшни — груда тел в грубой одежде (люди Гильома, «бандиты») и несколько убитых гвардейцев в ливреях Монтабана. Дым тлеет. В воздухе пахнет порохом, кровью и страхом.
Из парадной двери особняка выбегает сам граф де Монтабан. Он бледен как полотно, его дорогой ночной халат разорван, в руке он сжимает обнаженную шпагу. Его глаза, дикие от ярости и непонимания, метаются между трупами у конюшни и вашей безупречно выстроенной ротой.
«Что это значит?!» — хрипит он, обращаясь к вам. — «Кто вы такие?! Я требую объяснений!»
Он еще не понял, что хаос закончился и началась совсем другая, куда более страшная для него, процедура — правосудие по заказу.
Холодный и отточенный командный голос капитана с коня звенит сквозь рассвет.
— Сержант, с солдатами, обезоружить и арестовать мятежника, в кандалы и препроводить его в бастилию. Жан — ди Скеволла окликает своего курьера, и адъютанта и передаёт ему заранее подготовленный свиток.
— Немедленно в лувр, с двумя кавалеристами. Передать этот доклад. — Это была бумага, официальный отчёт для канцелярии первого министра кардинала Ришелье. В ней говорилось.
"В ходе проводимых мной предприятий дознания, до меня дошли слухи однако по началу не подкреплённые, но по результатам фактическим вскрывшиеся как истина. Ваше Высокопреосвященство, монсеньор граф Монтабан скапливал огнестрельное оружие, мушкеты и пистоли с клеймами испанских мастеров, в своей конюшне. Однако, через свои каналы на улочках Парижа, я узнал что он не заплатил преступникам, которые выполняли для него грязную работу по перевозке и складированию оружия. Имея в своём распоряжении королевскую роту, вверенную мне приказом Вашего Высокопреосвященства, я прибыл к особняку графа и застиг его в моменте ссоры между ним и его криминальными подручными. Все найденные образчики оружия, из его дома и конюшни, доставлю в арсенал Лувра, вслед за этим письмом. Сам, направляюсь в Бастилию, осуществляя конвой графа.
P.S. по моему главному делу, кое монсеньор вы мне поручили, мятежный граф Монтебан обладает информацией, которую я намерен получить от него, в Бастилии.
Преданный слуга Вашего Высокопреосвященства и Франции, капитан ди Скеволла."
— Солдаты, дом обыскать, — продолжал приказывать капитан, — а этих ублюдков бунтовщиков, казнить! Они перестали быть простолюдинами и подданными короля, когда подняли оружие, против Его Величества. Сержант, я сам отконвоирую мятежного графа, займитесь обыском дома. Все улики его вины, доставить в Лувр! — За сим, он приказал своим конно-гвардейцам, (кроме тех, что охраняли курьера Жана) взять на лошадь мятежника и рысью к Бастилии.
СЦЕНА ПРИ АРЕСТЕ:
Граф де Монтабан, услышав ваши приказы, на мгновение застывает в оцепенении, его лицо искажается маской чистого, животного ужаса. «Испанские мушкеты... Бунт... Это ложь! ЧУМОВАЯ ЛОЖЬ!» — выкрикивает он, но его голос тонет в железном скрежете кандалов, которые сержант Лефевр с профессиональным безразличием защелкивает на его запястьях.
Легионеры действуют с пугающей эффективностью. Двое хватают графа под руки, и, несмотря на его сопротивление, с легкостью вздергивают его на лошадь одного из кавалеристов. Монтабан, униженный, в разорванном халате, болтается перед седлом, как тряпичная кукла. Его аристократическая спесь разбита вдребезги стальными гренадерскими перчатками.
БАСТИЛИЯ:
Ворота крепости с грохотом открываются перед вашей мрачной кавалькадой. Комендант, предупрежденный вашим курьером, уже ждет. Его взгляд скользит по вашему лицу, по перевязанному плечу, по черным мундирам ваших людей и останавливается на жалкой фигуре графа.
«Капитан ди Скеволла, — кивает он, без лишних слов. — Для него приготовлена камера в башне Свободы. Без окон. И... по распоряжению канцелярии кардинала, — он многозначительно смотрит на вас, — вам предоставлены неограниченные права на допрос. Мои люди не будут вмешиваться».
Графа де Монтабана уводят вглубь каменных сводов. Эхо его приглушенных проклятий тонет за массивной дверью.
В КАБИНЕТЕ КАРДИНАЛА РИШЕЛЬЕ, ЛУВР:
Отец Жозеф протягивает кардиналу ваш свиток. Ришелье бегло пробегает его глазами. На его изможденном, аскетичном лице не дрогнул ни один мускул. Он откладывает пергамент в сторону
«Элегантно, — сухо произносит кардинал, глядя в пустоту перед собой. — Грязно, но элегантно. Он не просто солдат, отец Жозеф. Он — алхимик, превращающий грязь улиц в политическое золото».
Он поворачивается к своему эмиссару.
«Оставьте его действовать. Не мешайте. Я хочу видеть, насколько глубоко он сможет докопаться до этого «Серого Призрака». И... — в глазах Ришелье на мгновение вспыхивает холодный огонь, — ...проследите, чтобы «улики» из особняка Монтабана были доставлены в мой личный арсенал. Мне интересно взглянуть на эти «испанские мушкеты» поближе».
ЧАСЫ СПУСТЯ, В ПОДВАЛЕ БАСТИЛИИ:
Вас проводят в сырую, тускло освещенную каменную камеру. Граф де Монтабан прикован к стулу посреди комнаты. Он осунулся, выглядит постаревшим на двадцать лет. Перед ним на грубом столе лежат несколько предметов: пергамент, чернильница с пером... и набор тонких, отполированных до блеска стальных инструментов, аккуратно разложенных на бархатной тряпице. Они пока не тронуты, но их молчаливое присутствие в воздухе тяжелее любых слов.
Дверь за вами с грохотом закрывается. Вы остаетесь наедине с тем, кто был вашим врагом, а теперь стал ключом к величайшей тайне Франции.
Вы снимаете перчатку левой рукой. Звук кожи о кожу кажется невероятно громким в давящей тишине.
Не дрогнув ни единым мускулом лица, Скеволла подходит к столику с "инструментами". В его душе царит ураган из эмоций, но всё это должно остаться на потом. Прямо сейчас, он пробудил в себе того самого Патрона, который объявил Гильому долг омерты, привнося дух теневой стороны Италии, и подтверждая пророческие слова Анри вчерашнего дня. Париж был не готов к его игре, к старым итальянским, беспощадным традициям сводить счёты. Откликаясь на свои мысли, Патрон улыбается.
— Поистине, мы итальянцы прокляты. — Он перевязывает бандану с головы на лицо, чтоб в нос или рот не попадалась кровь. И выбирает щипцы.
— Выбор у вас граф не велик. Открыть мне правду сразу, и принять скромное но благопристойное существование с христианским смирением, или же претерпеть то, что я буду делать с вами, с превеликим удовольствием сутки напролёт, с перерывами, на завтрак, обед и ужин. Итак вы сносились с испанской короной. Это уже не секрет, после ваших бумаг, что тогда больше месяца назад у вас увёл Анри. С испанцами, с которыми мы в состоянии войны. Признаёте ли вы свою вину в этом?

Граф де Монтабан пытается выпрямиться, втягивает голову в плечи, как загнанный зверь. Его глаза, выцветшие от страха, сверлят вашу замотанную тканью фигуру. Он пытается найти в вас знакомые черты капитана, но видит лишь безликую маску и обещание боли.
«Вы... вы не посмеете! — его голос срывается на фальцет, выдавая всю глубину отчаяния. — Я — пэр Франции! У меня есть права! Меня будет судить только суд пэров!»
Он пытается вырваться, но кандалы глухо звенят, приковывая его к тяжелому стулу. Вид щипцов в вашей левой руке заставляет его дыхание участиться.
«Испанцы... — он заглатывает воздух, словно рыба на суше. — Это... это были коммерческие сделки! Контрабанда! Не измена!»
Но его глаза выдают его. Они бегают, не в силах выдержать ваш неподвижный взгляд. Он лжет. И он знает, что вы это понимаете. Он пытается цепляться за формальности, но в этом каменном мешке, вдали от света и законов, единственный закон — это ваша воля.
Тишина в камере становится густой, давящей, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием и, возможно, отдаленным плеском воды где-то в трубах крепости. Он ждет вашей реакции. Ждет, сломаете ли вы его слова или сразу приступите к делу.
— Значит не признаёте. Упорствуете. — Спокойно и медленно произносил, Патрон подойдя близко к нему и наклонившись. Он подвёл щипцы и отнял в один миг, средний палец левой ноги графа. И дав пару мгновений шоку и крику, резко схватил его за волосы и проорал в лицо.
— Твоя песня спета мерде, твой сын труп, твои деньги испарились, твои покровители предали тебя! Есть только ты и твоя шкура, ты готов тварь отдать жизнь за этих свиней?! Кто говори Монтабан, кто стоит над тобой?! Кто готовит очередную фронду, имена тварь имена! Иначе я лишу тебя всех пальцев, и это только для начала, потом — его глаза налились кровью — я перейду к зубам, я твой личный иль диабло и ты расскажешь всё или будешь умирать медленно, и мучительно, я буду будить тебя не дам тебе сдохнуть, я буду жить тут и терзать тебя мразь, ты увидишь свою кожу снятую с тебя, если будешь вилять! Имена!
АААРГХ!
Крик Монтабана — нечеловеческий, пронзительный, полный не столько физической боли, сколько абсолютного, первобытного ужаса перед необратимостью происходящего. Он бьется в цепях, из его горла вырываются хриплые всхлипы. Запах крови и страха заполняет камеру.
Ваши слова, обрушившиеся на него вслед за болью, добивают его окончательно. Его сопротивление, его аристократическая спесь, его вера в правила игры — все это рассыпается в прах в одно мгновение. Глаза заливаются слезами, смешивающимися с потом на его багровом лице.
«ЛЮДОВИК ДЕ БУРБОН! КОЗЬЕ ДЕ БУРБОН!» — он выкрикивает имя, захлебываясь и почти не контролируя себя. — «ГЕРЦОГ ДЕ ВЕНДОМ! Это он... он «Серый Призрак»! Он готовит сместить кардинала... через королеву-мать... аааргх...»
Он замолкает, судорожно глотая воздух, смотря на свою искалеченную ногу с немым ужасом. Потом его взгляд поднимается на вас, полный животного страха.
«Я всё сказал... Всё... Прошу... больше не надо...» — он рыдает, уничтоженный, сломленный всего за несколько минут.
В камере воцаряется тишина, нарушаемая лишь его прерывистыми всхлипами и тяжелым дыханием. Вы стоите над ним, залитый его кровью, держа в руке окровавленные щипцы. Вы получили имя. Имя, которое переворачивает всю политическую игру во Франции с ног на голову.
Выпрямляясь перед ним, Скеволла диабло всё ещё смотрит на пленника.
— Ты и впрямь хочешь лишить меня удовольствия?! Посмотрим — он возвращается к столу, и от имени графа составляет признательный протокол, со всеми названными именами и конечно же прозвищем, кое было у всех на слуху. Потом подтащив стол и перо, к узнику, он хватает его скованные руки и кладёт поверх стола. Но прежде чем дать ему перо, он полил холодной водой на голову графа, и протёр его лицо давая прийти в себя немного.
— Бумаги у меня ещё много, писать я люблю ваш язык очень похож на наш, хоть и произношение иное, но римские корни ощущаются. Но за каждый испорченный протокол, я буду штрафовать тебя на кусок плоти.
Потом прозвучала команда, холодная как сталь.
— Подпись!
Вода, стекающая по лицу Монтабана, заставляет его вздрогнуть и на мгновение прийти в себя. Но это — ясность отчаяния. Он смотрит на пергамент, на аккуратно выведенные строки, в которых заключен его смертный приговор и смертный приговор одному из первых принцев крови.
Его руки, закованные в кандалы, дрожат так, что цепи мелко позванивают. Он пытается сжать пальцы, но они не слушаются. Он смотрит на вас, ища в ваших глазах хоть каплю милосердия, но видит лишь стальную решимость и обещание новой боли.
«Я... я не могу...» — хрипит он.
ЩЕЛЧОК.
Лезвие вашего кинжала вонзается в дерево стола в сантиметре от его мизинца. Дрожь сменяется парализующим страхом.
«Можешь.» — звучит ваше слово. Оно не терпит возражений.
С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на предсмертный хрип, граф де Монтабан берет перо. Чернила капают на пергамент, оставляя кляксу страха. Он выводит свое имя — неуверенно, криво, но разборчиво. «Шарль, граф де Монтабан».
Он откидывается на спинку стула, весь обмякший. От него пахнет страхом, болью и сломленной волей. Дело сделано. У вас в руках не только имя «Серого Призрака», но и его собственноручное, добытое под пыткой признание.
Вы снимаете окровавленную маску. Воздух камеры кажется еще более спертым. Вы смотрите на это жалкое подобие человека, которое когда-то было вашим могущественным врагом.
— О благородные духом галлы, вы порой в своих благородных играх кажетесь нам детьми. Не даром в свои сети, вас завлекали, то Цезарь, то Медичи. — Антонио сворачивает свиток, картина ему становится ясна, фронда — не первая в истории Франции, казалось это в их стране такая добрая традиция. Упаковав свиток в футляр, ди Скеволла ещё не долго смотрит на узника Бастилии, одного из многих и молча покидает его. На выходе, он говорит коменданту показывая знак кардинала.
— Человек там внизу, был привезён нами из схватки, он немного ранен в ноге. Окажите узнику помощь, перебинтуйте рану. И никаких вопросов, он не просто враг государства, он презренный предатель.
Комендант Бастилии, человек с лицом, высеченным из гранита, бросает бесстрастный взгляд на знак кардинала и на ваш окровавленный рукав.
«Будет исполнено, капитан. — Он отдает короткий, точный приказ одному из своих людей: — Цингу. Перевязка. Никаких разговоров».
Затем его взгляд возвращается к вам. В его глазах — не любопытство, а профессиональная оценка. Он видел, как многие входили в эти подвалы и выходили из них. Вы вышли не с пустыми руками, это он понял сразу.
«Повозка для вас готова, — сообщает он, жестом указывая на внутренний двор, где действительно стоит простая, ничем не примечательная карета. — Рекомендую ею воспользоваться. Не всегда уместно появляться на улицах Парижа... в таком виде».
Он имеет в виду не только кровь на вашей одежде. Он имеет в виду ту ауру холодной, целенаправленной жестокости, что исходит от вас сейчас, как жар от раскаленного железа.
СЦЕНА ПЕРЕХОДА:
Вы выходите из Бастилии. Утро в самом разгаре. Солнце, такое же яркое, как и несколько часов назад, теперь кажется неестественным, циничным. Оно освещает обычную жизнь Парижа: торговки, разносчиков, аристократов в каретах. Мир, который и не подозревает, какая буря только что была вызвана в его подвалах.
Вы садитесь в карету. Грохот колес по булыжнику заглушает мысли. У вас в руках — свиток, способный взорвать весь французский двор. Имя «Серого Призрака» — Людовик де Бурбон, герцог де Вандом, брат короля Генриха IV, один из самых знатных людей королевства.
Париж за окном кареты живет своей жизнью. Но от вашего следующего шага теперь зависит судьба королевства.
Мы едем прямиком к кардиналу Ришелье, у Антонио нет никакой привязки к местным элитам, и оттого он великолепное оружие в руках кардинала. Сам же он, сейчас размышляет над тем, как хотелось бы ему отдохнуть от этого, и растопить льды и тектонические плиты, которыми сковал его сердце мир смрада, крови и насилия. Он ещё не убил в себе человека, он отстранился от этих напыщенных французских аристократов, любящих смуты. Он лишь мечтал о крупице покоя и нежности, слова о котором он уже почти позабыл.
Карета подпрыгивает на булыжниках, и с каждым толчком острое воспоминание впивается в вас, как заноза: запах крови в подвале, хруст кости, животный ужас в глазах Монтабана. Вы сжимаете футляр со свитком так сильно, что костяшки пальцев белеют. Это не просто документ. Это — квинтэссенция всей грязи, в которую вам пришлось погрузиться.
За окном мелькает жизнь — молодая женщина смеется, поправляя шляпку; старик кормит голубей; влюбленная пара шепчется у фонтана. Это кажется другой реальностью, миражом, до которого нельзя дотронуться. Вы чувствуете себя невидимым, запертым в стеклянном саркофаге собственной власти и жестокости.
Мысль о тепле, о простом человеческом прикосновении, о тишине без необходимости постоянно рассчитывать ходы — это рана, которая ноет сильнее, чем забытое ранение в плечо. «Distaccato», — проносится в голове на родном языке. Отстраненный. Вы отстроили стену между собой и этим миром, чтобы выжить. Но теперь стена грозит стать тюрьмой.
ЛЮКСЕМБУРГСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ КАРДИНАЛА.
Вас проводят в кабинет так же быстро, как и в прошлый раз. Ришелье не один. Отец Жозеф, его «Серая Преосвященность», стоит у камина, неподвижный, как тень. Кардинал сидит за столом, его худое лицо при свечах кажется высеченным из воска.
Он смотрит на вас. Его пронзительный взгляд скользит по вашему лицу, задерживается на засохших каплях крови на мундире, на ваших усталых, но твердых глазах. Он видит не только добытую информацию. Он видит цену, которую вы за нее заплатили.
Вы кладете футляр со свитком на его стол.
«Ваше Высокопреосвященство, — звучит ваш голос, возможно, чуть более хриплый, чем обычно. — Дело о «Сером Призраке» завершено. Имя и собственноручное признание графа де Монтабана — внутри».
Ришелье не спеша открывает футляр, разворачивает пергамент. Он читает. Молчание в кабинете становится тягучим, плотным. Отец Жозеф не шелохнулся, но вы чувствуете, как его внимание, обычно рассеянное, теперь сфокусировано на вас, как острие иглы.
Наконец кардинал откладывает свиток. Он не смотрит на него. Он смотрит на вас.
«Герцог де Вандом, — произносит он имя без всякой интонации, как констатацию погоды. — Принц крови. Брат покойного короля».
Он медленно поднимается из-за стола и подходит к окну, глядя в сады дворца.
«Вы понимаете, капитан, что этот... документ... — он слегка указывает головой на свиток, — ...является одновременно и величайшей ценностью, и смертным приговором для того, кто его доставил?»
Он поворачивается к вам. В его глазах нет ни благодарности, ни осуждения. Есть лишь холодная, безжалостная оценка.
«Вы устали, капитан. Я вижу это. В ваших глазах — пепел. Вы сожгли часть себя в подвалах Бастилии, чтобы добыть мне этот огонь».
Он делает паузу, давая вам осознать его слова.
«Франция в долгу. Я — в долгу. Но долги, увы, редко выплачиваются вовремя. Пока что... примите это».
Он жестом указывает на небольшой сундучок, стоящий на краю стола. Отец Жозеф молча открывает его. Внутри лежат аккуратные стопки золотых луидоров. Сумма, достаточная, чтобы жить в роскоши несколько лет.
«Это — не плата, — говорит Ришелье. — Это — ресурс. Для отдыха. Для... восстановления человечности. Она вам сейчас нужнее, чем новый полк».
Его взгляд становится пронзительным.
«Вам дан еще один месяц. На этот раз — настоящий отдых. Используйте его с умом. Залечите раны. И те, что видны, и те, что нет. Потому что когда я снова позову вас, буря, которую вам предстоит усмирить, будет куда страшнее. Вы доказали, что можете управлять адом. Теперь докажите, что можете вернуться из него».
Он отворачивается к окну, давая понять, что аудиенция окончена.
Кардинал говорил пугающие слова, но отчего-то они не слишком пугали Антонио, ибо прямо сейчас он готов был и к смертному приговору себе, за самонадеянность и спешку, он действительно устал и устал фатально и потому, когда вдруг кардинал одарил его, а не казнил на лице итальянца выступило изумление. Его логика была несколько побита чувством вины, и он был убеждён, что его умертвят и это как-будто было бы правильно. Тряхнув головой, он попытался привести мысли в порядок. Он вспоминал цитаты из Макиавелли. И по щеке капитана, дьявола Бастилии, Патрона криминального мира Париж, героя Пикардии и в прошлом отважного рыцаря, стекла слеза. Но он не испытывал негатива к кардиналу, и в своём лёгком безумии вдруг сказал.
— Вы несёте титанический груз монсеньор. — После чего преклонил левое колено, и голову замерев так на мгновение. А после, он встал и взяв награду, отправился на выход. Он собрался домой, и погрузиться в сон, после бессонной ночи.
Этот жест — не рыцарская формальность. Это нечто большее. Глубже. Ришелье, все еще стоящий у окна, видит в вашем преклонении колена не покорность вассала, а молчаливое признание той чудовищной цены, которую требует власть. Он видит трепетную нить понимания между двумя людьми, несущими на своих плечах невыносимую тяжесть.
Он не поворачивается. Но его строгая, аскетичная фигура на мгновение кажется чуть менее одинокой в лучах утреннего света.
«Allez, mon capitaine. Reposez-vous.» (Ступайте, мой капитан. Отдохните.)
Эти слова, произнесенные по-французски, но с непривычной для него теплотой, провожают вас к двери.
ПУТЬ ДОМОЙ
Сундучок с золотом кажется невероятно тяжелым. Он тянет не только руку, но и душу. Это не награда за победу — это плата за падение, за ту часть себя, что осталась в подвале Бастилии. Слеза, высохшая на щеке, оставила после себя ощущение странной очищающей пустоты.
Париж за окном кареты больше не кажется враждебным или чужим. Он просто... существует. И в этом есть какое-то умиротворение.
В ШТАБ-КВАРТИРЕ
Лефевр, Пьер и Жан встречают вас у входа. Они видят вашу изможденную бледность, застывшую маску усталости на лице и капли чужой крови на мундире. Они видят сундучок в вашей руке. Никто не задает вопросов.
Лефевр отдает честь. В его глазах — не любопытство, а твердая уверенность.
«Легион в казармах, капитан. Все спокойно».
Пьер молча кивает, его взгляд скользит по вам, считывая невербальную информацию, и ему достаточно.
Жан просто говорит: «Добро пожаловать домой, капитан».
Этой простой человеческой поддержки, этой молчаливой преданности оказывается достаточно, чтобы последние остатки напряжения начали таять.
Вы проходите в свои покои. Слуга уже зажег камин. Вы ставите сундучок в угол, словно желая дистанцироваться от него. Скидываете окровавленный мундир. Умываетесь, и вода смывает не только кровь Монтабана, но и часть того адского пласта, в котором вы существовали последние сутки.
Наконец, вы падаете на кровать. Физическое и ментальное истошение накрывает вас с головой. Сознание уплывает, но перед самым сном в нем всплывает не имя герцога де Вандома, не лицо кардинала и не хрип Монтабана.
А тихий, ласковый голос, сказавший: «Reposez-vous».
И вы погружаетесь в глубокий, беспробудный сон, впервые за долгое время не видя кошмаров. Выполняя приказ.
ЭПИЛОГ МАСТЕРА
Итак, одна авантюра завершена. «Серый Призрак» обрел имя и плоть, став смертельно опасной, но осязаемой мишенью. Легион укрепил свою легенду и лояльность. Криминальная империя «Патрона» доказала свою эффективность.
Но капитан Антонио ди Скеволла заплатил за это частью своей души. Он получил передышку, золото и неожиданное признание от самого кардинала. Теперь ему предстоит самый сложный вызов — не сражаться с врагами, а сражаться с самим собой, с призраками в собственной голове и с раной на правом плече, которая заживает куда быстрее, чем раны внутренние.
Его история далека от завершения. Она только входит в новую, еще более опасную фазу, где противниками будут не бандиты и мятежные графы, а принцы крови, придворные интриги и демоны собственного прошлого.
Но сейчас... сейчас он спит.
Легионер. Капитан. Патрон. Человек. Аплодисменты.

Воздух в ваших покоях в казармах Сен-Жермена густой и тяжёлый. Он пропах воском для полировки дубового стола, слабым дымком от камина, где догорают берёзовые поленья, и едким, но целебным ароматом травяного отвара — смесь розмарина, шалфея и чего-то горького, корневого. Этот запах — последнее напоминание о ране, которая уже затянулась багровым шрамом, но чей призрак ещё скованностью отзывается в мышцах плеча при попытке сделать широкий жест.

За свинцовыми стеклами окон — серое парижское утро. Туман, словно влажный саван, окутывает крыши, заглушая лязг телег и отдалённые крики торговцев. Вы сидите в высоком кожаном кресле у камина, облачённый в простой, но дорогой чёрный камзол, и перебираете пальцами левой руки тяжёлый свинцовый значок с печатью Кардинала. Ваша правая рука, покоящаяся на подлокотнике, неподвижна, но вы чувствуете под повязкой назойливое покалывание — не боль, а память. Память о стали испанского кирасира, о сдавленном крике Монтабана, о липком, холодном полу каземата Бастилии. Эти воспоминания встают за вашими глазами плотной завесой, сквозь которую с трудом пробивается реальность.
Вас прерывает тихий, но чёткий стук — три отрывистых удара, условленный знак. Дверь открывается без скрипа, и на пороге возникает Жан. Его новая, подаренная вами одежда — тёмно-серый камзол и аккуратные ботфорты — сидит на нём безупречно, подчёркивая выправку, которую не скрыть. В его глазах читается не просто служебное рвение, а нечто вроде благоговейной преданности, смешанной с лёгкой тревогой за ваше состояние.
«Капитан, — его голос низок и нарушает тишину, как аккуратный удар шпаги по воде. — Сеньор де Сатийи прибыл. И... принёс кое-что для вашей библиотеки».
Почти следом за ним в комнату вплывает Анри де Сатийи. Его появление — как луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Он одет с той самой изысканной небрежностью, которая дорого стоит — бархатный камзол цвета спелой вишни, кружевной воротник чуть сдвинут, на ботфортах нет и пятнышка уличной грязи. От него пахнет духами с нотками апельсина и гвоздики, а в руках он держит два тома в кожаном переплёте.
«Антонио! Mio caro amico! — его голос звенит, решительно разгоняя мрачную атмосферу. — Выглядишь бледнее, чем призрак Лувра, и мрачнее монаха-картезианца в пост. Надеюсь, твой лекарь не прописывал тебе в качестве лекарства исключительно созерцание этих голых стен и вкушение этой отвратительной микстуры?»
Он с лёгкостью, как у себя дома, располагается в кресле напротив, элегантно отставляя ногу в сторону, и протягивает вам книги. «Вот, свежее приобретение из лавки старого Паламеда на rue Saint-Jacques. Тот самый трактат по навигации и картографии Нового Света, о котором ты говорил... и... кое-что для души. Стихи нового английского метафизика, Джона Донна. Довольно мрачно, полное отчаяния и страсти, но невероятно остроумно. Как раз для твоего... текущего состояния духа».
Ваш взгляд скользит по корешкам. Рука сама тянется к тому, о навигации — это будущее, это торговые пути, это свет, это возможность построить что-то, а не только разрушать. Но что-то внутри, тёмное и усталое, холодной рукой тянется к «мрачному и остроумному» Донну. Это зеркало для вашей собственной души, расколотой между светом гуманистических идеалов, воспоминаниями о дискуссиях в садах Кампании, и тьмой деяний «Иль Диабло».
Анри, уловив вашу задумчивость, смягчает тон. Он откидывается на спинку кресла, его взгляд становится серьёзным.
«Знаешь, Антонио, Кардинал дал тебе отпуск не для того, чтобы ты продолжал эту осаду самого себя в четырёх стенах. Ты провёл месяцы в грязи Пикардии, а затем в... — он делает крошечную, почти незаметную паузу, — ...в подвалах парижской политики. Тебе нужна перемена воздуха. В прямом и переносном смысле».
Он наклоняется вперёд, его голос становится доверительным, почти заговорщицким.
«Сегодня вечером у маркизы де Рамбуйе — один из её знаменитых «утренних приёмов». Le bon ton. Там будут не только щёголи и поэты. Там будут люди со связями, с капиталом, с кораблями. Те самые люди, чьи взгляды сейчас устремлены через океан. Тот самый Бертрам, о котором я тебе рассказывал, владелец речных барж, будет там. Он напуган недавними... переменами на рынке и ищет сильного покровителя для своих предприятий».
Анри смотрит на вас прямо.
«Поедем. Не как «Патрон» или капитан Легиона. Поедем как Антонио дель Кантарильяри, синьор ди Скеволла — образованный итальянский дворянин, с которым интересно поговорить о Петрарке, о новых кораблях и о будущем Франции. Позволь им увидеть в тебе это. Позволь себе на несколько часов снова стать этим человеком».
Он предлагает вам не просто визит. Он предлагает вам ритуал возвращения. Выход из тени. Возможность примерить на себя старую кожу, чтобы проверить — не срослась ли она намертво с новой, тёмной.
Вы смотрите на книги в своих руках. На навигацию — к будущему. На поэзию — к боли прошлого. А предложение Анри — это шаг в настоящее. Шаг, который требует от вас не силы клинка или воли тирана, а иного мужества — мужества снова появиться на свету.
Во дни после судьбоносной для Антонио аудиенции у кардинала, когда он одарил его наградой в виде золота и отпуска, ди Скеволла не терял времени даром. Его Гильом исполнил всё как следует, и он приказал ему готовиться к ритуалу посвящения в консильери. Поддерживать связь с теневым миром, было необходимо постоянно. В отличии от дел коммерческих и военных, он был более живым и удивительным миром, не зря самое сосредоточение криминала, звалось Двор Чудес в одноимённом квартале Парижа. Его личный Двор. Не королевский, но со своим лоском и иерархией. Капитан размышлял над этим, когда пришёл Анри и лёгкая улыбка Антонио сменилась искренним смехом, в ответ на его лёгкие шутки, лёгкие как он сам и его манера. Книги были великолепны, осмотрев каждую Скеволла сказал.
— Даже не знаю как тебя отблагодарить мой друг, это ценный дар. — Он слушал, что Анри говорил дальше, и внутри руин его духа зарождался необычный ветерок. Слова друга уронили семя в самую уязвимую часть его переживаний, и от водопада волнения, его губы разомкнулись чтобы впустить воздух.
— Я право ещё не был в салонах, а из нарядов надеюсь не слишком я буду смущать местный бомонд, своими мрачными тонами. Иные я надеть пожалуй пока не смогу, — он встал со стола и подошёл к небольшому сундучку. Он уже решил, из той суммы что подарил ему кардинал, лишь половину он потратит на этом отпуске, но этого уже было непозволительно много, если вся сумма позволила бы жить в роскоши несколько лет, эта половина позволила бы тоже самое всего пару лет, но для одного месяца отпуска, этого было более чем достаточно.
— Для начала... — объяснительно пояснил он. Антонио всё ещё несколько волновался, но понимал, что Анри прав и пожалуй это было превосходным выходом к исполнению приказа кардинала, едва ли Ришелье будет рад, если он так и продолжит губить себя замкнутостью в четырёх стенах своего мрачного кабинета. Настала пора покинуть чёрную цитадель, хотя бы чтобы узнать, что Свет Парижа думает о нём, как смотрит на него. В лёгкой неуверенности, он всё же подошёл к другу.
— Я готов, едем.
Кожаное кресло тихо вздохнуло, когда Антонио поднялся. Свет от камина золотил края чёрного камзола, ловил серебряную нить в канте и заставлял пуговицы отсвечивать тусклым блеском старого олова. В воздухе, пропахшем травами и воском, повисла лёгкая, почти осязаемая нерешительность.
Анри де Сатийи наблюдал за ним, откинувшись в кресле. Его вишнёвый бархат и белоснежные кружева казались инородным, но жизнерадостным пятном в этой строгой комнате. Его взгляд, обычно полный насмешливого огня, сейчас был серьёзным и ободряющим.
— Твои «мрачные тона», друг мой, — сказал он, и в его голосе зазвучала тёплая, убедительная нота, — это не траур. Это заявление. В Париже, где щеголи пестрят, как попугаи, человек, облачённый в совершенство чёрного и серебра, выглядит не чудаком, а властителем. Он не кричит о своём богатстве — он заставляет его угадывать. Он говорит: «Мой статус не нуждается в позолоте». Поверь, это произведёт куда большее впечатление, чем любой пёстрый камзол.
Он встал, с лёгкостью поправил складки своего плаща.
— К тому же, — добавил он с лёгкой, почти вкрадчивой улыбкой, — это идеально сочетается с твоей репутацией. Герой Амьена, человек Кардинала... Загадочный итальянец. Они уже создали тебя в своём воображении. Осталось лишь явиться и не разочаровать.
За окном туман начал понемногу рассеиваться, превращаясь в влажную дымку. Сквозь стены доносился отдалённый, чёткий ритм строевых занятий — его Легион. Звук был привычным, успокаивающим, якорём в меняющемся море предстоящего вечера.
Анри сделал шаг к двери, обернувшись.
— Моя карета ждёт внизу. Она не столь... аскетична, как твоя, но для первого визита подойдёт идеально. Позволь им сначала увидеть тебя в моём окружении, это вызовет меньше ненужных вопросов.
Он стоял на пороге, держа свою шляпу с длинным страусиным пером. В его позе читалось и нетерпение, и понимание, что этот момент — словно выход на сцену после долгой подготовки.
Идя за другом, ди Скеволла уловил как за ним направился Жан, и капитан жестом ему показал, "не больше одного", так что вскоре на запятки позади кареты, встали сам Жан, а также один из кавалеристов ди Скеволлы, которые конечно не пойдут в салон, но будут охраной кареты снаружи. Разместившись в удобной скамейке кареты, итальянец поднял лик свой к оконцу и взглянул на Париж.
Карета Анри, в отличие от его собственной, была воплощением изящной роскоши. Мягкие бархатные сиденья цвета спелой сливы, позолоченные детали, едва уловимый аромат ладана и кожи. Пока экипаж с лёгким поскрипыванием тронулся с места, Антонио ощутил контраст между этой уютной капсулой и суровым миром за её стенками.
За оконцем проплывал другой Париж. Не тот, что видели его солдаты на патрулировании, и не тот, что знали его воры и убийцы из Двора Чудес. Туман отступил, превратившись в золотистую дымку в лучах пробивающегося сквозь облака солнца. Каменные фасады особняков на набережной Сены казались почти теплыми. Изящные мосты, готические шпили, разодетые горожане, спешащие по своим делам. Это был город света, величия и беспечности — город, который он поклялся защищать, но в котором до сих пор чувствовал себя чужим.
Всё это проплывало за стеклом, как ожившая гравюра, пока карета, уверенно лавируя среди уличной суеты, направлялась к одному из интеллектуальных салонов Парижа — месту, где рождались слухи, заключались сделки и вершились судьбы.
— Париж удивительно живой город днём — не сдержавшись вдруг сказал Антонио поглядев на друга, слушая цокот копыт по мостовой.
Анри, наблюдавший за его молчаливым погружением, улыбнулся. Он лениво провёл рукой по бархату сиденья.
— О, это лишь одна из его масок, mio amico. Днём он — учтивый придворный, щеголяющий своими нарядами. Ночью же... — Француз многозначительно приподнял бровь, — ...он сбрасывает камзол и показывает своё истинное лицо. Грязное, опасное, полное страстей. Как раз по твоей части, не так ли?
Его взгляд скользнул к оконцу, за которым мелькали ухоженные фасады.
— Но сегодня тебе предстоит иметь дело именно с придворным. Улыбки здесь острее кинжалов, а комплименты несут больше яда, чем все снадобья твоего лекаря. Помни, они будут изучать тебя, как диковинную птицу. Позволь им восхищаться оперением, но не показывай когти.
Не то что бы слова Анри укрепили в нём уверенность, но в памяти пронеслись ужасы ночного Парижа, отчасти архитектором которых был он сам. Прикрыв глаза, Антонио постарался выбросить это из головы, не получилось и тогда он принял эту часть себя, мысленно вспомнив об алхимических трактатах, и в первую очередь о трудах человека, который во многом повлиял на него самого, помимо Макиавелли, он вспомнил труды именуемые "Три Книги о Жизни" и сказал себе мысленно: "я не могу убегать от себя, но я могу трансмутировать свою сущность, и стать огранённым алмазом, имеющим разные грани, я есть кто я есть". Его лик приобрёл уверенность, и он ответил другу.
— О да мой друг, это так, о ночи я знаю не мало.
Услышав предупреждение, Антонио с пониманием кивнул, видя как они подъезжают к точке назначения.
Карета с глухим стуком о мостовую плавно остановилась. Анри встретил его взгляд, и в глазах француза мелькнуло одобрение — он видел, как изменилось выражение лица друга, как исчезла неуверенность, сменившись холодной, отполированной решимостью.
— Perfecto, — тихо произнёс Анри, прежде чем лакей распахнул дверцу.
Их встретил ослепительный поток света и густой гул голосов, смеха, музыки. Воздух в салоне маркизы де Рамбуйе был густым коктейлем из ароматов — цветочные духи, пудра для волос, воск свечей и сладкое вино. Шёлк, бархат, золотое шитьё — всё сливалось в ослепительное пятно. Антонио на мгновение ослеп, но его внутренний алмаз, закалённый в подвалах Бастилии и ночных переулках, не дрогнул.
Анри легко шагнул вперёд, его голос зазвенел, как колокольчик, привлекая внимание:
— Mesdames, messieurs, позвольте представить вам синьора Антонио дель Кантарильяри, героя Амьена и дорогого друга!
Десятки пар глаз устремились на человека в чёрном. Восхищение, любопытство, холодная оценка. Антонио медленно выдохнул, ощущая, как каждая из его граней — Капитан, Патрон, Учёный — занимает своё место. Он сделал шаг навстречу свету.
Кивая в ответ на приветственные кивки, он прошёлся вдоль зала оценивающе оглядываясь. Поистине, его решимость в этот миг, претерпевала подлинное испытание, но кого увидел он здесь. Он с интересом оглядывал людей.
Его взгляд, привыкший в бою оценивать расстояния и угрозы, а в тенях — читать намерения в мельчайших подёргиваниях мышц, теперь скользил по изысканному собранию. Он видел не просто наряды и улыбки, а социальный ландшафт, столь же сложный, как поле битвы.
Вот группа молодых щёголей у камина. Их позы неестественны, смех слишком громок — они стараются, и эта старательность выдаёт в них мальчиков, играющих в мужчин. Их взгляды на него — чистое, неомрачённое любопытство к диковинке.
Чуть поодаль, в кресле, восседала пожилая дама в чёрном, с лицом, напоминающим высохшую грушу. Её глаза, острые, как шилья, впились в Антонио с немедленной, безжалостной оценкой. Он узнал в ней арбитра элегантности, чьё слово могло вознести или уничтожить репутацию. Её взгляд скользнул по его чёрному камзолу, задержался на безупречном покрое и серебряном канте, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение.
А вот и его цель — месье Бертрам. Седеющий мужчина в тёмно-синем бархате, стоявший чуть в стороне от общего веселья. Он не смеялся, а наблюдал. Его пальцы теребили рубиновый перстень на левой руке — признак нервозности. Когда его взгляд встретился с взглядом Антонио, в нём мелькнул не интерес, а быстрый, почти животный расчёт. Это был взгляд человека, ищущего сильного покровителя в бушующем море политики.
И повсюду — женщины. Их взгляды были иными: смелыми, заинтригованными, оценивающими не только костюм, но и самого мужчины. Одна, с каштановыми кудрями и алыми губами, поймав его взгляд, не отвела глаза, а медленно обвела языком край бокала. Это был вызов, и он пах не политикой, а чистой, неприкрытой опасностью.
Воздух салона, казалось, вибрировал от шепота, смеха и звона хрусталя. И в этом гуле Антонио начал различать отдельные ноты — ноты власти, страха, тщеславия и желания. Это был новый театр военных действий.
Мальчишки играющие в мужчин, показались Антонио лишь глиной, из которой в перспективе можно вылепить нечто полезное, если конечно эти "горшки" не расколятся в процессе, знатная дама по видимому была здесь в большом авторитете, и он поймав её взгляд, изящно склонился, как при дома Флоренции. Затем он узрел потенциального делового партнёра, или скорее подчинённого о котором говорил Анри, человека с которого можно будет вполне вплести в его финансовую сеть, что раскинута над Францией. Но вот дамы... это и было самым тревожным, самым трудным, головокружительным испытанием. Ещё сегодня во сне, он видел плод своих фантазий, прелестную утончённую деву с волосами цвета платины, длинными словно водопад и уложенными без волнистых кудрей моря, как это делали местные модницы, но как у итальянских красавиц выпрямлены и собраны позади. Её глубокие голубые глаза цвета чистого неба, и тонкие ручки отпечатались в его душе, хотя это и было лишь наваждение, сон но не более. Однако воспоминание об этом сне, помогало ему не стать рабом красоты дам вокруг. И всё же, чтобы немного собраться он направился к Бертраму стараясь унять стук сердца, в окружении дам, их пленящих его итальянское тело запахов.
Поклон в сторону дамы в чёрном был исполнен с такой врождённой грацией, что казался не подобострастием, а почтительным приветствием равному. Старая маркиза ответила едва заметным кивком — высший знак одобрения в её арсенале.
Движение к Бертраму стало для Антонио тактическим манёвром. Он шёл сквозь ароматное облако духов, улыбок и скользящих взглядов, чувствуя, как женские глаза, словно щупальца, пытаются зацепить его, притянуть. Воспоминание о сне — о холодной, невозможной платиновой красоте — стало его щитом. Оно делало земных женщин интересными, но не опасными.
Он остановился перед Бертрамом. Тот нервно выпрямился, перстень на его пальце замер.
— Месье Бертрам, — голос Антонио прозвучал спокойно и твёрдо, без заискивающих нот. — Мой друг, де Сатийи, говорил, что вы человек, чей взор устремлён в будущее. Меня всегда интересовали те, кто смотрит дальше горизонта.
Представившись, Антонио наконец ощутил себя чуть более уверенно. Он завязал светский разговор, к тому же в деловых вопросах итальянец был рыбой ... акулой в воде. Ди Скеволла, упоминая Анри, даже улыбнулся высматривая где находится его друг в этот момент.
Улыбка Антонио, упомянувшего Анри, была тонкой и осмысленной. Его взгляд, скользнув по залу, мгновенно нашёл друга — тот был окружён ярким букетом дам у высокого окна и, поймав взгляд Антонио, поднял бокал в почти незаметном, одобрительном тосте.
Повернувшись назад к Бертраму, Антонио увидел, как тот преобразился. Слова о «взгляде, устремлённом в будущее», попали точно в цель. Нервозность в глазах торговца сменилась живым, деловым интересом.
— Будущее, синьор, — Бертрам leaned in slightly, his voice dropping into a more confidential tone, — это корабли. Но не те, что бороздят Сену, а те, что пересекают океан. Грузопотоки меняются. Старые маршруты умирают, а новые... — Он сделал многозначительную паузу, — ...требуют новых людей. Надёжных людей. С влиянием.
Он бросил быстрый взгляд в сторону группы придворных, среди которых мелькала фигура в дорогом, но консервативном камзоле — вероятно, чиновник из морского ведомства.
— Портовые чиновники — они как рифы, — почти прошептал Бертрам. — Можно обойти, но проще, когда у тебя есть лоцман, знающий фарватер.
В его глазах читался прямой, ничем не прикрытый вопрос: «Можете ли вы быть этим лоцманом?» Игра начиналась.
— Вы совершенно правы — разговор увлёк Антонио, так что левая рука непроизвольно начала жестикулировать природно и по-итальянски. — Однако Париж, самый большой город страны, он ежедневно потребляет многое, и потому речная связь не с самой страной, а в первую очередь с морскими портами, вот что было главной целью моего предприятия, о котором судя по всему вам уже известно. И поверьте, я догадываюсь о перспективах того, что ждён нас за океаном. В Люксембургском дворце, я видел карты Нового Света. Уверен там можно найти очень многое.
Его взгляд упал на портовых чиновников, а пальцы левой руки начали вновь перебирать свинцовую печать первого министра де Ришелье.
— С чиновниками, проблем не будет. Но что вы имеете предложить сударь?
Жесты левой рукой, столь естественные для итальянца, придавали его словам убедительную страсть. Но когда его пальцы нашли в кармане свинцовый значок, вся эта страсть мгновенно сфокусировалась в холодную, сконцентрированную силу.
Бертрам замер, его глаза прилипли к пальцам Антонио, сжимавшим тот самый кусочек свинца. Он не видел самой печати, но видел сам жест — уверенный, властный, словно перебирание чётками абсолютной власти. Вся его деловая хватка мгновенно испарилась, уступив место почтительному, даже подобострастному вниманию.
— Что я могу предложить? — он почти прошептал, затем, опомнившись, выпрямился, но его голос стал тише и значительнее. — Я предлагаю не корабли, синьор. Я предлагаю поток. Три моих баржи на Сене — это лишь начало. У меня есть договорённости в Гавре, в Руане. Я могу обеспечить бесперебойную доставку любых... товаров... из порта в сердце страны. Без лишних вопросов, без задержек. Мои люди знают каждую заводь, каждого таможенника.
Он сделал шаг ближе, его дыхание стало учащённым.
— Ваше предприятие, синьор, — это голова. Но ему нужны артерии. Я могу стать этими артериями. А в будущем... — Он кивнул в сторону невидимого Нового Света, — ...когда ваши корабли достигнут тех берегов, кто-то же должен будет доставлять их грузы по всей Франции. Я хочу быть этим «кто-то».
Он предлагал не просто партнёрство. Он предлагал себя в качестве вассала в зарождающейся торговой империи Антонио. И всё это — глядя на сжатую в кармане руку, в которой, как он верил, заключалась воля кардинала.
По отечески улыбнувшись Бертраму, ди Скеволла положил руку на его плечо, он уже играл с этим человеком. Он будто бы тепло улыбнулся, и тихо проговорил фокусируя взгляд на его глазах.
— Это хорошее предложение, друг мой и я его принимаю. Вы получите мои денежные вложения, а я получу свою подпись на документах владения. И все мы обогатимся, но деньги в Париже иногда имеют свойство просачиваться словно вода. Я бы хотел, чтобы моё предприятие стало удивительным исключением из этого правила. Ведь мои голодные псы... — он пошептал это на ухо Бертраму — из Двора Чудес, чуют утекающие деньги всегда и везде. — И снова улыбка, и одобрительный кивок, и даже мягкие пару похлопываний по плечу.
Улыбка Антонио была тёплой, как средиземноморское солнце, но слова, шёпотом вложенные в ухо Бертраму, оказались холоднее льда с альпийских вершин.
Бертрам застыл. Его первоначальное облегчение от капитанского согласия мгновенно сменилось леденящим душу пониманием. Его взгляд, прежде полный деловой горячки, теперь выражал животный ужас. «Двор Чудес». «Голодные псы». Эти слова значили в Париже куда больше, чем любые официальные титулы.
Он почувствовал, как похлопывания по плечу, казавшиеся дружескими, теперь несут в себе вес каменной плиты. Это была не рука партнёра, а лапа хищника, мягко, но неотвратимо ложившаяся на его плечо, помечая его как собственность.
— Синьор... — его голос сорвался на шепот, и он сглотнул, пытаясь вернуть себе дар речи. — Будьте... будьте уверены. Каждый су станет на своё место. Я... я ценю вашу... бдительность.
Его поклон был уже не деловым, а почтительным до унижения. Он понял всё. Он получил не просто инвестора, а хозяина. И этот хозяин мог осыпать его золотом, но его псы всегда будут рядом, чуя малейший запах измены. Антонио отпустил его с той же отеческой улыбкой, наблюдая, как тот, стараясь сохранить достоинство, но с трясущимися руками, отступает в сторону, чтобы осмыслить сделку, которую только что заключил с дьяволом в бархате и серебре.
Ди Скеволла учился, вертеть свой внутренний алмаз, он продемонстрировал одну, потом другую грани, а после разговора с Бертрамом, с улыбкой кивнул ему сказав лишь в заключением.
— О деталях, переговорите с мсье де Сатийи. — После этого, он решил пройтись и найти где здесь вино, решив опробовать местное.
Покинув Бертрама, на чьём лице застыла странная смесь восторга и леденящего ужаса, Антонио направился к столу с напитками. Воздух в салоне, казалось, изменился вокруг него. Шёпот, долетавший из углов, стал чуть слышнее, а взгляды, скользившие по его чёрному силуэту, — чуть внимательнее.
Старшая из дам, маркиза, чей кивок был высшей мерой одобрения, наблюдала за ним из своего кресла-трона. Её острые, как шилья, глаза, подёрнутые дымкой возраста, сузились, уловив каждый нюанс короткого разговора с торговцем. В них читался уже не просто вердикт хорошего вкуса, а холодный, профессиональный интерес знатока к редкому и опасному экземпляру. Она видела не просто щеголя — она видела виртуоза, сыгравшего на контрастах отеческой улыбки и безмолвной угрозы.
У стола с винами, хрусталь которого переливался в свете сотен свечей, стояла та самая особа с каштановыми кудрями и алыми губами. Она только что отпустила с лёгкой насмешкой очередного поклонника и теперь наблюдала за приближающимся Антонио. Её поза, полная непринуждённой грации, была обманчива — в глазах горел азарт охотницы, учуявшей достойную дичь. Она видела, как он только что с лёгкостью сломал волю прагматичного дельца, и ей не терпелось узнать, острее ли её собственные коготки.
Даже группа молодых щёголей у камина на мгновение смолкла, инстинктивно чувствуя, как баланс сил в салоне сместился с появлением этого итальянца в чёрном. Их собственные острословие и позёрство вдруг показались им пустой и наигранной детской забавой.
Окинув взглядом прелестную даму, Антонио всё же был спокойнее на столько на сколько отличалась она от его идеала из сна. Улыбнувшись он кивнул.
— Сударыня, — и взял со стола бокал бургундского вина, став в него вглядываться со взором человека, увы имеющего принципиальную позицию, относительно вин. Отпив немного, он продолжил.
— Прошу простить мне мою не осведомлённость, боюсь что моё имя вы уже слышали, могу ли я узнать ваше?
Её губы тронула улыбка, в которой было больше вызова, чем приветствия. Она не ответила сразу, дав ему сделать глоток, наблюдая, как он оценивает вино.
— Вы пьёте бургундское с видом человека, вспоминающего тосканские холма, синьор, — её голос, низкий и с лёгкой хрипотцой, был полон насмешливого веселья. — Или, быть может, сожалеющего, что это не более крепкий напиток. Меня зовут Шарлотта де Лаваль.
Она сделала лёгкий глоток из своего бокала, её движения были плавными и уверенными, словно у фехтовальщика, проверяющего оружие перед поединком.
— А ваша осведомлённость, судя по тому, как вы только что... договорились... с месье Бертрамом, ограничивается отнюдь не только винами. Весь Париж говорит о герое Амьена. Но лишь немногие видели, как он ведёт дела в салоне. Это куда интереснее батальных рассказов.
Вот тут он понял, что пока ему ещё трудновато вести подобные непринуждённые беседы с дамой, учитывая столь долгое (ещё с Италии) отсутствие женского общества, рядом с ним. Немного растерявшись, он опустил взор на вино, а потом попытался бросить себе спасательный круг в виде улыбки.
— Вы попали в самую точку, сударыня. Я вспомнил Тоскану, и её вино. — Она сказала, что ей было интересно наблюдать за ним, и это был ещё один удар. Антонио остро понимал свою слабость и уязвимость, и старался всячески залатать бреш в построении своей армии мыслей и чувств.
— Да, это ... просто дела. Вы знаете, я прибыл во Францию с очень скромным состоянием увы, и полагаю мне необходимо выстраивать некоторый задаток будущего благополучия здесь. — Всё было исполнено, не на отлично но на оценку хорошо и хотя бы этим Антонио был уже доволен.
Его мгновенная растерянность, попытка укрыться за улыбкой и простодушное признание в «скромном состоянии» стали для Шарлотты де Лаваль не промахом, а неожиданной удачей. Это был не расчётливый придворный, оттачивающий каждую фразу. Это был мужчина, в котором уживались железная воля, способная сломить торговца, и почти юношеская неуверенность перед женщиной. Такое сочетание было куда интереснее отточенного светского красноречия.
Её улыбка смягчилась, потеряв часть своей хищной остроты и став более естественной, заинтересованной.
— Скромное состояние? — Она тихо рассмеялась, и в этом смехе теперь слышалась не насмешка, а лёгкая фамильярность, будто они стали соучастниками некой шутки. — Мой дорогой синьор, человек, начинающий с малого, но уже успевший заинтересовать самого кардинала и заставить трепетать почтенного Бертрама, куда опаснее и... притягательнее, чем любой наследник, проедающий ренту предков. Скромность — это лишь ещё один ваш изысканный костюм. И, должен признать, он сидит на вас безупречно.
Она сделала ещё один глоток вина, её взгляд скользнул по его чёрному камзолу, и в нём промелькнуло искреннее любопытство.
— Тоскана... Я слышала, там рождаются не только вина, но и самые утончённые представления о чести. Должно быть, вам наш парижский цинизм кажется варварством.
Её первая фраза была сильным тараном в его страстях, которые мужчина сам для себя сейчас узнавал с изумлением подлинным. Кажется он нащупывал ещё одну персону, ещё одну грань себя-алмаза, грань полную страсти, вожделения, безумной, животной жажды плотского наслаждения. Её тонкая заинтересованнось, и прямое объяснение того почему он может быть интересен женщинам... из уст дамы, это звучало куда сильнее, чем из уст Анри. Он взглянул в её глаза, невзирая на то, что она не была его идеалом, тем самым из сна, он уже понял, что вожделел провести с ней хотя бы одну ночь. Антонио одновременно пугался себя и его тянуло постичь эту грань. Голова по-настоящему пошла кругом, и лишь её вторая фраза стала для него спасением.
Он улыбнулся с облегчением и заговорил, и голос его с каждым мгновением облекался слоем за слоем уверенности.
— Ах госпожа де Лаваль — её имя было сладостным шёлком в его устах с лёгким оттенком средиземноморской морской пены — этот вопрос поистине имеет двоякое содержание — тон голоса был не тихим, не заговорческим но вполне в светском духе — с одной стороны, въезжая во Францию, я не мог не вспоминать записки Юлия Цезаря, глядя на эти чарующие но такие густые леса. С другой стороны, великолепие Парижа сегодня даст фору многим городам моей родины. Что же до представлений о чести, о я не могу вновь не вернуться к Запискам о Гальской войне. Французские рыцари — он окинул мимолётным взглядом молодых людей — по прежнему, подобно благородным вождям Галлии, безмерно отважны, умелы в обращении со шпагой, и высоко ставящие честь. В Италии сударыня, в виду большого количества благочестия — это слово прозвучало из его уст с нотками усмешки — в Папской Области, и в тоже время большого количества склок свойственных республикам, нашим столь многочисленным, делают картину куда более сложной исполненной красками и деталями.
Его ответ, начавшийся с лёгкой растерянности, превратился в изящную риторическую дуэль. Шарлотта слушала, слегка склонив голову, и в её глазах разгорался всё более живой интерес. Он не просто говорил комплименты — он вёл игру на её же поле, с лёгкостью жонглируя Цезарем и сравнивая французских шевалье с галльскими вождями.
— Mon Dieu, — выдохнула она, и в её восклицании слышалось неподдельное восхищение. — Вы фехтуете словами так же искусно, как, я полагаю, шпагой. Цезарь, Галльская война... — Она покачала головой, и каштановые локоны колыхнулись у её щёк. — Большинство мужчин в этом зале считают верхом остроумия сравнить цвет моих глаз с сапфирами. А вы... вы предлагаете взглянуть на весь светский Париж как на поле для новой «Галльской войны». Это восхитительно дерзко.
Она сделала шаг ближе, и аромат её духов — апельсиновый цвет и мускус — стал ощутимее.
— И что же, по вашим наблюдениям, синьор, является Алезией в этой войне? Лувр? Или, быть может, чьё-то... сердце? — Её голос упал до интимного, доверительного шёпота, наполненного намёком и вызовом одновременно.
От её действий и слов, только появившееся светское великолепие ди Скеволла вновь отступило. Улыбка сошла с лица, и он кивнул сам не понимая зачем. Взгляд невольно скользнул к её груди, но тут же устремился к вину.
— А...— предательская пауза, не высказанных слов вновь немного его сбила, — я право слишком мало ещё осведомлён о нравах Парижа. — Голос стал чуть тише, но он вновь пытался сделать тот же трамплин, возвращаясь к описанию родины.
— В этих вопросах, нравы моей родины куда более строги и в тоже время не строги в моменты карнавальных ночей. Строги же они так, как вы могли бы прочесть у Уильяма Шекспира. Этот англичанин, в Ромео и Джульетте поразительно точно описал всё то окружение, в котором я вырос. Строгость нравов внутри la Familia, и наш подход к построению семей, быть может прагматичен и сух для этих мест, но я право не как здесь... принято. — по его внутренней оценке, всё вроде бы шло хорошо вначале, но к концу была заминка, за которую ему было обидно на самого себя. Его взор устремился к хозяйке этого места, он понял что его слабость теперь однозначно будет считана, и в некотором смысле это было поражение.
Его смущение, эта внезапная потеря блестящего светского фасада, оказалось для Шарлотты куда ценнее любой отточенной любезности. Она наблюдала, как его взгляд по-юношески пугливо скользнул вниз и тут же отпрянул, как голос дрогнул, и в этом была подлинность, которую редко встретишь в Лувре.
Когда он заговорил о Шекспире и строгости нравов, её выражение лица сменилось с игривого на задумчивое, почти серьёзное.
— «La Familia», — медленно повторила она, растягивая итальянские звуки, придавая им вес и значение. — Семья. Не просто союз сердец, а крепость. Союз имён, состояний, долга. — Она кивнула, и в её глазах не было насмешки, а лишь понимание. — Я читала Шекспира. И я понимаю, о чём вы. Здесь, в Париже, браки чаще напоминают аукцион, где выставляют на торги титулы и земли. Ваша... веронская строгость, — она произнесла это с лёгкой улыбкой, — имеет свою мрачную поэзию. Свою честь.
Она отпила вина, давая ему время собраться с мыслями.
— Не корите себя, синьор. Ваша «слабость» — это просто честность. И поверьте, для некоторых из нас она куда притягательнее заученных комплиментов. Вы показали мне сегодня не только капитана и дельца, но и человека. А это... гораздо интереснее.
Её слова не были утешением. Они были констатацией факта. И в этом признании заключалась особая, тревожная форма лести.
Этот раунд прошёл успешно, но Антонио понимал что во многом это было благодаря скорее милости Шарлотты де Лаваль. Сделав лёгкий поклон признательности, он искренне сказал.
— Я благодарю вас — он всё ещё не понимал, замужем эта женщина или нет. — Догадываюсь о том, что нравы несколько разнятся, знали бы вы какие слухи ходят в Милане о Парижском свете. Из уст в уста передаётся слово adultère, в сущности вещь означавшая бы среди Семей Флоренции Рима, а тем более южнее Неаполя, Сиракуз тончайшую игру, на грани лезвия кинжала, риски в которой витают гранями вполне летальными. И в тоже время, — он улыбнулся — история знает, что в глубинах Рима, при Папском Дворе творилось такое, знаете все слухи о старых временах, временах Борджиа, не только слухи, поверьте.
Его слова о супружеской неверности, произнесённые с ироничной улыбкой, повисли в воздухе, словно вызов. Шарлотта не смутилась, напротив — её глаза вспыхнули азартом.
— Adultère, — повторила она, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Какое грубое слово для такого... утончённого занятия. Мы, французы, предпочитаем говорить «une passion». Страсть. Она звучит куда романтичнее, не правда ли? И, как правило, обходится без этих ваших... лезвий кинжалов.
Она сделала шаг ближе, и её шёлковое платье едва слышно зашуршало.
— Что до Борджиа... — она понизила голос до интимного, доверительного шёпота, — ...то, если верить слухам, они знали толк не только в ядах, но и в наслаждениях. Искусство, синьор, заключается в том, чтобы перенять одно, обойдясь без другого. Папский двор был местом грубых страстей. Парижский свет — это место для страстей изысканных.
Её взгляд скользнул по его лицу, изучая реакцию.
— А слухи из Милана, боюсь, сильно отстают от жизни. Париж уже давно изобрёл свои собственные игры. И правила в них... куда гибче.
Вот такого он точно не ожидал, или ожидал но той своей сутью которую он по-прежнему опасался, он ощутил воздух от её дыхание, и это вызвало в нём верх возбуждение. Он ощутил, что едва раскрыл рот в жажде вдохнуть её дыхание, и только окружающее общество сдерживало его от необдуманных порывов, но всё тело словно сводило от желание il totale. Дыхание было прерывистым, он умоляюще взглянул ей в глаза.
Этот взгляд, полный не скрываемого желания и почти животной мольбы, стал для Шарлотты высшей наградой. Она увидела не расчётливого политика, не блестящего офицера, а мужчину, полностью захваченного страстью, которую она так легко разожгла.
Она не отступила, позволив этому напряжённому моменту продлиться. Её губы тронула едва заметная, торжествующая улыбка.
— Chut... — прошептала она, звук был тише шелеста шёлка. — Не здесь. Свет — это сцена, а мы пока лишь репетируем. — Её пальцы, державшие бокал, легким, почти случайным движением коснулись его руки. Прикосновение было мгновенным, обжигающим, как удар статического электричества в сухом воздухе салона.
Затем она так же плавно отступила на шаг, восстанавливая дистанцию, будто ничего и не было. Её взгляд снова стал томным и насмешливым, маской светской дамы, вернувшейся на место.
— Я полагаю, наш разговор о винах и нравах был весьма... познавательным для нас обоих, синьор дель Кантарильяри, — произнесла она уже громче, намеренно возвращая беседу в безопасные рамки. — Надеюсь, мы продолжим его в более... подходящей обстановке.
Повернувшись, она бросила на него последний взгляд через плечо — взгляд, обещавший всё и тут же скрывавшийся за завесой светских условностей. Она медленно направилась к группе гостей, оставив Антонио наедине с бокалом вина, прерывистым дыханием и жгучим воспоминанием о её прикосновении. Воздух вокруг него всё ещё вибрировал от её присутствия, а её слова «не здесь» звучали в ушах и тревожащим запретом, и заманчивым обещанием.
Его мольба была противоречива, и о близости и в тоже время о том, чтобы она отступила, но что бы то ни превалировало в его сердце, она внемлила его мольбе, и отступила но так, что теперь он понимал как слаб. Он едва смог поклониться, когда она уходила чтоб сохранить лицо, но отвернулся от всех чтобы его слабость не изучали, хотя бы столь пристально. Он ощущал проигрыш и торжество. Проигрыш, в том что как казалось рушилась маска загадочного дьявола из "чёрного замка", его шлейф чудовища рода де Монтабан, чёрный с обогровевшими каплями засохшей крови, словно бы наполнялся каким-то сиреневым дымом, одновременно пленящим его. И тут он осознал, и осознание сделало его сильнее. Она не попыталась им манипуилровать в политических или экономических целях, о если бы она только попыталась, она бы встретила иное. Он был слаб, только если ему обещали необязывающую связь, или даже нечто больше, словом всё что казалось дел Амура, но во всех остальных вопросах, он не потерял, а обрёл себя и это стало отрадой и силой. Он вновь развернулся, смело оглядывая салон, и взгляд его остановился на пожилой даме. Подойдя к ней, ещё раз сделал лёгкий поклон и заговорил.
— Прошу простить сударыня, меня представил мой друг но прошу не воспримите то, что я не подошёл сразу как пренебрежение. Скорее это была нерешительность, о которой я склоняясь прошу вашего прощения. — Он бережно, словно святыню в храме приподнял её руку в перчатке и едва коснулся её руки губами.
Это был идеальный ход. Его поклон, его слова, полные почтительного самоуничижения, и, наконец, этот безупречный, почтительный поцелуй руки — всё это было исполнено такого врождённого достоинства, что пренебрежение было бы попросту невозможно.
Старая маркиза не улыбнулась. Её лицо, похожее на пергаментный свиток, оставалось невозмутимым. Но её глаза, эти острые, всё видящие щели, смягчились. В них вспыхнула искра одобрения, редкая и ценная, как чистое золото.
— Встаньте, синьор, — её голос был сухим и тихим, слов6но шелест страниц старой книги. — Нерешительность, преодолённая должным образом, говорит о характере куда красноречивее, чем любая наглая самоуверенность. Вы поступили правильно, выждав. Это дало мне возможность составить о вас... мнение.
Она позволила своей руке ещё мгновение покоиться в его, прежде чем медленно её забрать.
— Вы — диковинка, синьор дель Кантарильяри. Но диковинка, которая знает своё место в кунсткамере. И в этом ваша сила. Продолжайте в том же духе. Париж... — она обвела зал тяжёлым, властным взглядом, — ...любит хорошие спектакли. И я начинаю подозревать, что вы — превосходный актёр.
Её слова не были комплиментом. Это был вердикт. Вердикт, который значил в этом салоне куда больше, чем любая милость короля. Она дала ему своё tacit approval — молчаливое благословение, которое открывало перед ним двери, прежде наглухо закрытые.
— Имею удовольствие и честь, прикоснуться к вашей мудрости. — Откланиваясь, он сделал это с тем же изяществом проговаривая — Ваша Милость — подчёркивая её титул. После этого, он начал подходить к своему другу, ему уже стало интересно, что же его подлинный друг думает об этом дебюте. И это читалось в глазах Антонио ди Скеволла.
Анри стоял, прислонившись к косяку высокого окна, с бокалом в руке и едва сдерживаемой улыбкой, наблюдавшей за приближением Антонио. Когда друг оказался рядом, он негромко произнёс, не сводя восхищённого взгляда:
— Magnifico. Просто великолепно. — Он отпил вина, и в его глазах плясали весёлые огоньки. — Ты видел себя? Сначала — холодная атака на Бертрама. Затем... этот восхитительный, полный растерянности менуэт с Шарлоттой. И на десерт — безупречный, почти сыновний поклон старой маркизе. — Он покачал головой, выражая искреннее восхищение. — Ты был подобен алхимику, как ты и говорил: на глазах у всех ты превращал свинец их ожиданий в политическое золото. Они ждали солдафа. Они увидели принца. Пусть и с тёмным прошлым, что лишь придаёт шарм.
Анри перевёл дух, его взгляд стал более серьёзным, хотя улыбка не покидала губ.
— Бертрам уже нашёл меня. Он дрожал, но был счастлив. Думаю, к утру у тебя будет не только партнёр, но и преданный вассал. А что до Шарлотты... — Он многозначительно приподнял бровь. — ...поздравляю. Ты зацепил одну из самых опасных и умных рыб в этом аквариуме. Будь осторожен, mio amico. Её игры редко заканчиваются лишь в спальне.
Он похлопал Антонио по здоровому плечу.
— Но для первого выхода в свет... Это был не дебют. Это был триумф. Теперь они не просто знают твоё имя. Они его боятся, уважают и желают. Идеальная комбинация.
Лицо Антонио приобрело немного детскую робость и он спросил шёпотом.
— Скажи друг мой, а когда мы сможем покинуть салон, как здесь это принято?
Анри негромко рассмеялся, смахнув несуществующую пылинку с своего рукава.
— Когда захочешь, mio caro. Ты уже сделал главное — явился, был замечен и произвёл впечатление. Дальнейшее — на твоё усмотрение. — Он кивнул в сторону двери. — Мы можем уйти сейчас, под предлогом неотложных дел. Это даже добавит тебе загадочности. Или можем дождаться, когда маркиза удалится — это знак всеобщего окончания вечера. Но если ты устал от маски...
Он изучающе взглянул на Антонио, видя его смешанные чувства — и усталость, и возбуждение.
— ...то один намёк, и через пять минут моя карета будет у входа. Твои «легионеры» на запятках, я уверен, тоже не будут против. Решай. Ты заслужил право на комфорт.
— Просто я хотел бы поговорить с тобой, об обычаях ... о местных обычаях. И мне бы хотелось сделать это там, где нас не могли бы читать словно книгу. — Честно признался ди Скеволла.
Анри кивнул, его выражение лица стало понимающим и серьёзным.
— Capisco. Понял. — Он отставил свой бокал на поднос проходящему слуге. — Подожди меня у выхода. Я найду хозяйку, скажу, что тебе внезапно стало дурно от старой раны — все видели твою бледность, это будет выглядеть правдоподобно и даже вызовет сочувствие. Через три минуты мы будем в карете.
Он ловко растворился в толпе, направляясь к маркизе, его поза выражала лёгкую, но почтительную озабоченность. Через мгновение Антонио увидел, как старушка бросает в его сторону внимательный, оценивающий взгляд и кивает Анри с выражением одобрения — «благородный юноша, переоценивший свои силы после ранения».
Выйдя на прохладный ночной воздух, Антонио увидел, что его кавалерист и Жан замерли в тени, бдительные и неподвижные. Лёгкий кивок капитана — и они заняли свои места у кареты Анри.
Вскоре француз появился в дверях, грациозно скользнув в карету следом за Антонио. Экипаж тронулся.
— Ну, — сказал Анри, откидываясь на бархатные сиденья. — Мы в твоём распоряжении. Говори. Что за «обычаи» тебя тревожат? Или, быть может, речь об одной определённой даме с каштановыми волосами? — Его тон был дружеским, но без намёка на насмешку, готовым к любому, самому откровенному ответу.
— Не только. — Он успокоился, но теперь вид его был человека который испытывал некоторый культурный шок. — Кажется некоторая часть Парижа, всё это время ещё ускользала от меня. Впрочем, конечно большую часть времени во Франции я был вне столицы, и наверное это объяснимо. Но...Из слово мадам де Лаваль или мадемуазель де Лаваль, она вообще замужем? Ах неважно, словом из её слов я понял, что в Париже среди нобилей происходит... — он пытался подобрать слова, но в моменте его глаз дёрнулся — в общем, дворяне в Париже позволяют себе, нечто такое что спровоцировало бы в Неаполе серию дуэлей и семейной мести, при чём как я понял это происходит в таком масштабе, что если бы это было в Неаполе там бы площадь залилась кровью нобилей. — Он глубоко выдохнул, и посмотрел на Анри. Всё это время парень раньше казался робким юношей, по сравнению с ним, но это в другом мире, точнее в другом измерении, в новом же измерении казалось Анри несколько старше него самого.
Анри рассмеялся, но не со злорадством, а с понимающей теплотой, будто видел эту реакцию много раз — хоть и не в таком ярком проявлении.
— А, questo! — воскликнул он, разводя руками. — Да, мой друг, добро пожаловать в сердце не Италии, а Галлии! Ты абсолютно прав. То, что для тебя — оскорбление чести, требующее крови, для здешней аристократии — изысканный спорт. Да, Шарлотта де Лаваль замужем. Её муж, почтенный судья, лет на тридцать старше её, предпочитает общество своих книг и охотничьих собак. И да, у неё есть поклонники. И это... норма.
Он наклонился вперёд, его голос стал доверительным.
— Пойми, здесь честь — не в том, чтобы хранить верность супружеской клятве. Честь — в том, чтобы твои романы были изящны, ненавязчивы и не вызывали публичного скандала. Скандал — вот что по-настоящему губит репутацию, а не сам факт измены. Дуэли? Из-за женщины? — Он покачал головой с лёгким пренебрежением. — Это считается дурным тоном, уделом горячих провинциалов или... извини... итальянцев. Здесь предпочитают отравлять жизнь ядовитыми эпиграммами, а не сталью.
Анри откинулся на спинку сиденья.
— Это не значит, что страсти здесь нет. Она просто... иначе упакована. И Шарлотта — одна из её искуснейших упаковщиц. Она не манипулирует ради власти или денег. Её игра — сама игра. Искусство соблазна ради соблазна. И то, что ты стал её новой мишенью... — он многозначительно улыбнулся, — ...это и есть твоё настоящее крещение парижским светом.
Дыхание восстановилось Анри проявил себя как настоящий друг, и в глазах Антонио была признательность.
— Благодарю тебя друг. — Сказал он от сердца, — кстати, не могу не отметить, твои уроки итальянского, меня несказанно радуют. Да я лишён тесного сотрудничества с земляками здесь, но ты скрашиваешь этот момент. — Его вдруг накрыло озарение.
— Как думаешь, что имел в виду монсеньор кардинал, когда сказал мне отдохнуть? Ведь теперь я понимаю, он наверняка знает эту грань Парижа и ... — его глаза расширились. — Слушай во мне что-то меняется.\
Анри слушал, и его обычная насмешливость растаяла, сменясь тёплой, почти братской улыбкой. Комплимент насчёт итальянского тронул его явно сильнее, чем любая лесть о его светских успехах.
— Grazie, Антонио, — ответил он искренне. — Для меня это... связь с другим миром. Миром, который ты принёс с собой.
А когда вопрос коснулся кардинала, Анри задумался, его взгляд стал проницательным.
— Ришелье? — Он тихо свистнул. — Он имел в виду именно то, что ты сейчас переживаешь. Он не отправлял тебя в монастырь на молитвы. Он бросил тебя в этот водоворот, зная, что ты либо научишься плавать в новых водах, либо... — Он не договорил, но смысл был ясен. — Он не просто первый министр, Антонио. Он архитектор не только зданий, но и душ. Он дал тебе месяц не для того, чтобы ты зализывал раны, а для того, чтобы ты приспособился. Чтобы ты понял, что война ведётся не только шпагой и угрозами в подвалах, но и намёками в салонах, и... — он кивнул в сторону невидимой Шарлотты, — ...искусством соблазнять тех, кого нельзя победить в открытую.
Он внимательно посмотрел на изменившееся лицо друга.
— То, что в тебе меняется — это не слабость. Это рост. Ты был неотёсанным алмазом, блистательным, но опасным в своей прямолинейности. Ришелье, этот старый лис, хочет, чтобы ты обрёл огранку. Чтобы ты мог сиять в любой оправе — и в казарме, и в салоне, и в будущем, в каком-нибудь министерском кабинете. «Отдых» — это его способ выковать из тебя универсальное оружие. И, судя по всему, процесс идёт полным ходом.
Сняв шляпу Антонио опустил голову обхватив её руками, но спустя пару мгновений поднялся, полный надежд и предвкушений, он словно бы открыл перед собой мир не только боли, но и наслаждений и обрёл улыбку.
— Кстати, через два дня наступит десятое ноября, мой друг. Это будет день моего рождения, и кажется перерождение. — Тут же он вспомнил изыскания астрологии, что почерпнул из книг итальянских мастеров Возрождения.
Анри встретил эту новость широкой, искренней улыбкой. Он откинулся на спинку сиденья, изображая драматический шок.
— Десятого ноября! И ты молчал? *Mio Dio!* — Он хлопнул себя по лбу. — Это прекрасно! День рождения, совпавший с перерождением. Это сильнейший аспект, даже я, не будучи астрологом, это понимаю!
Его глаза загорелись азартом заговорщика.
— Забудь о тихом ужине. Мы отметим это как подобает. Не в казармах и не в подвалах Двора Чудес. Я возьму на себя всё. Скромный, но изысканный ужин. В месте, где тебя не будут читать как книгу. Только мы, пара близких друзей, хорошее вино — не это бургундское, а нечто достойное, — и разговор без масок.
Он многозначительно поднял палец.
— И никаких дел. Ни слова о Легионе, кардинале или твоих новых... деловых партнёрах. Только ты, твои мысли и, возможно, несколько историй о Кампании, которые ты ещё не рассказывал. Ты согласен?
— Пусть он будет не скромный — сказал Антонио давая Анри десять луидоров, — я прошу тебя лишь о попытке достать итальянское, Тосканское вино, а если получится то и хотя бы бутылочку сицилийского. Этого хватит, чтобы снять пространство, нанять лакеев. Друг мой, мне будет двадцать пять, четверть века я хотел бы познать Париж.
Анри взял золото, но его жест был не жадным, а почти ритуальным — принятием почётной миссии. Его глаза блестели азартом.
— Двадцать пять! Четверть века! — воскликнул он, сжимая монеты в кулаке. — Этого не отмечать, сидя в казармах — преступление. Десять луидоров? Синьор, с такими ресурсами мы устроим не ужин, а небольшой триумф! Оставь это мне. Я знаю один частный дом у Сены, его владелец в долгу передо мной. Мы возьмём его на вечер. Будет и тосканское, и сицилийское, клянусь честью! И музыканты — не эти придворные флейтисты, а цыгане, чтобы струны дрожали от страсти, как твоё сердце!
Он положил руку Антонио на плечо, его лицо стало серьёзным.
— Ты хочешь познать Париж? Хорошо. В этот вечер я покажу тебе не Париж кардинала и не Париж «Патрона». Я покажу тебе Париж, который принадлежит тем, кто умеет жить. И он будет принадлежать тебе.
****

Весь следующий день, Антонио провёл в делах, утром он проверял и лично обходил казармы, своих бравых солдат завязывал разговоры с ними о доме, о том нравится ли им служить, он искренне желал, чтобы они поняли как он тепло к ним относится. После этого, он занялся документами с Бертрамом, подписав соответствующие бумаги, он дал старт строительству финансовой империи, которая помимо обогащения и перспектив, была его способом отмыть те деньги, которые он получал из Двора Чудес. Но ближе к вечеру, когда сумерки опустились на Париж, он при одной свече в своём кабинете, и задёрнутых шторах ожидал прибытия вызванного им Гильома. Здесь были лишь самые доверенные Жан и Пьер.
Свеча в кабинете отбрасывала тревожные, пляшущие тени на стены, затянутые тяжёлыми портьерами. Воздух был густым и неподвижным, пахло воском, старым деревом и напряжённым ожиданием. Антонио сидел за столом, его лицо, освещённое снизу, казалось высеченным из мрамора — жёстким и бесстрастным. Жан и Пьер стояли в глубине комнаты, слившись с тенями, их присутствие ощущалось лишь по тихому скрипу кожаных ремней и ровному дыханию.
Тишину разрезал условный стук — не в дверь, а в оконную раму со стороны внутреннего двора. Пьер бесшумно скользнул вперёд, отодвинул портьеру, приоткрыл створку, и в комнату вплыла тень, больше похожая на клубок грязного тумана, чем на человека. Гильом.
Он пах сырым камнем, дешёвым вином и чем-то металлическим, кровяным. Его плащ был покрыт уличной грязью, но лицо, обрамлённое всклокоченными волосами, было чистым — он знал, что «Патрон» не терпит неряшливости. В его глазах, привыкших к темноте трущоб, горел странный огонь — смесь животного страха перед хозяином и дикой гордости от своей избранности.
Он не кланялся. Он замер в нескольких шагах от стола, его могучие плечи были слегка ссутулены, готовые то ли к удару, то ли к повиновению.
— Я здесь, Патрон, — его голос был низким, как скрежет камня по камню.
Разглядывая фигуру Гильома с лёгкой хрипотцой Антонио указал на стул перед его столом.
— Садись. Я вызвал тебя, чтобы исполнить то что обещал. После твоего свидетельства верности, ты стал моим консильери, но лишь по словам, сегодня ты станешь им по-настоящему. — Достав из свёртка карты, исполненные в рисунках колоды Висконти-Сфорца, он достал карту Дьявол, и выложил её на стол, так чтобы Гильому было хорошо видно. Потом он встал из-за стола, и обошёл Гильома опустив ему руки на плечи.
— Ты готов? — Спросил он в затылок Гильома серьёзным тоном.
Гильом замер, его взгляд прилип к зловещему изображению Дьявола на столе. Карта, яркая и отполированная, казалась окном в иной, тёмный мир, столь отличный от грязи и хаоса Двора Чудес. Прикосновение рук Антонио к его плечам заставило его непроизвольно вздрогнуть, но он не отпрянул. Это был не жест угрозы, а ритуал посвящения.
— Я готов, Патрон, — его голос прозвучал хрипло, но без колебаний. Он сидел неподвижно, словно каменное изваяние, впитывая значимость момента. Воздух в комнате сгустился, наполнившись древней, почти языческой торжественностью. Даже Жан и Пьер в тени затаили дыхание, наблюдая за церемонией, которая навсегда должна была изменить баланс сил в их теневом мире.
Отойдя в сторону, и достав из шкафа нечто, ди Скеволла подошёл и положил на стол перед Гильомом небольшой пистоль и кинжал, вокруг карты Дьявола.
— Гляди на карту, и не отводи глаз. — В его руке блеснуло лезвие второго ножа, — Тебя крестили в младенчестве, но сейчас ты пройдёшь новое крещение от меня, Гильом. Ты живёшь пистолем и кинжалом, и умрёшь с пистолем и кинжалом. — Он поднял его руку, и сделал маленький надрез в пальце, после чего капнул крови Гильома на карту Дьявола.
— Отныне и навеки, клянись мне в верности.
Гильом не моргнув смотрел на карту. Его дыхание стало редким и шумным, когда лезвие бритвы рассекло его кожу. Он не отвёл взгляда, даже когда капля его тёмной крови упала прямо на лик Дьявола, расплываясь алым ореолом вокруг рогатой головы.
— Клянусь, — его голос был низким рыком, рождённым в самой глубине груди. — Клянусь пистолем и кинжалом. Клянусь этой кровью. Я — твоя тень, твоя правая рука во тьме. Отныне и навеки. Моя жизнь — твоя. Моя смерть — твоя.
Он не произносил громких речей. Эти простые, грубые слова, сказанные над окровавленной картой, звучали куда весомее любой клятвы на Евангелии. Ритуал был завершён. Из простого палача Гильом стал чем-то большим — орудием, связанным с хозяином узами, более прочными, чем сталь.
— И я твой Патрон, Иль Диабло, принимаю твою клятву. Ты мой консильери, помни об этом. — Он ткнул нож в стол, и убрал карту в свёрток, после чего подошёл к бандиту и по-отечески поцеловал его в лоб.
— Гильом, я хочу чтобы ты дал понять всем Мастерам о твоём подлинном месте. Чтобы тебя боялись и слушали беспрекословно. Я хочу, чтобы до конца месяца в Париже всё поутихло. Пригород, пожалуйста, но в городе ни каких ограблений и убийств. По крайней мере от рук наших. Приказ ясен? — Он стоял у стола, и смотрел на Гильома сверху вниз.
Поцелуй в лоб от «Иль Диабло» был страшнее любого удара. Гильом замер, ощущая на коже жгучее клеймо этого жеста. В его глазах, привыкших к жестокости, вспыхнула странная смесь — почти собачья преданность и леденящая решимость.
— *Si, Patrono*, — его голос был тихим, но твёрдым, как закалённая сталь. — Они услышат. Они поймут. К концу месяца в городе будет тише, чем в соборе на рассвете. А те, кто осмелится шуметь... — Его взгляд скользнул к кинжалу, воткнутому в стол. Закончить фразу не требовалось.
Он поднялся, его тень, отброшенная на стену, казалась огромной и бесформенной. Поклон был не рабским, но исполненным глубочайшего уважения — как вассал перед сюзереном. Затем он развернулся и растворился в темноте у окна, унося с собой приказ, который должен был парализовать волю всего парижского дна. Жан и Пьер переглянулись. Они только что видели рождение не просто помощника, а настоящей тени своего хозяина.
Потешившись немного внутренне, от того как его культура хорошо оседает в головах местных головорезов, Антонио без лишних движений проводил взглядом Гильома.
— Пьер — голос ди Скеволлы разорвал тишину — нагони его, не привлекая внимания, и скажи, что я намеренно не запретил, заработок на азартных играх и тихих кражах. Ступай.
На этом, его дела здесь были завершены и поднявшись в свою спальную комнату, Антонио ощутил прилив приятных сил, предвкушение завтрашних торжеств.
Приказ, отданный Пьеру, был шедевром тонкого расчета. Он показал, что «Патрон» не просто бездумный тиран, желающий тотального порядка, а мудрый правитель, понимающий природу своего королевства. Полный запрет привёл бы к ропоту и тайному неповиновению. Разрешив «тихие» преступления, он давал своим подданным дышать, сохраняя контроль и избегая ненужного напряжения. Это был урок управления, преподанный вполголоса, в тени.
Пьер кивнул с пониманием — он оценил изящество хода — и бесшумно выскользнул вслед за Гильомом, чтобы смягчить приказ, не подрывая авторитета хозяина.
Оставшись один, Антонио поднялся в свою спальню. Тяжёлая дверь закрылась, отделив его от мира солдат, заговоров и окровавленных карт. Он сбросил с себя камзол, и в тишине комнаты его плечи наконец расслабились.
Предвкушение завтрашнего дня обрушилось на него тёплой, живительной волной. Не пира самого по себе, а того, что он означал: несколько часов без масок, в обществе единственного человека, с которым он мог быть просто Антонио. Впервые за долгое время он чувствовал не тяжесть власти, а её сладость — возможность устроить себе праздник по собственному желанию. Завтра его ждал не «Патрон» и не капитан, а человек, отмечающий своё рождение и своё перерождение. И это ощущение было сильнее любого выпитого вина.

На следующее утро, он проснулся в приподнятом настроении, потому что снова во сне увидел деву, и он был готов стать лучшей версией себя. Он вспомнил аромат мадам де Лаваль, отчего возбуждение накрыло его с головой. Но он подуспокоился, когда предался военным утренним трудам. Намывшись он подбрил щетину, оставляя небольшую бородку и усы. Потом недолго разглядывая свой шрам, начал одеваться.
Утро началось с призрака — платиновые волосы и небесно-голубые глаза снов смешались с пьянящим воспоминанием о мускусе и апельсиновом цвете Шарлотты де Лаваль. Это сладкое смятение заставило кровь бежать быстрее, но холодная вода умывания и привычная рутина вернули почву под ноги.

Перед зеркалом, с бритвой в левой руке, он был внимателен и нетороплив. Лезвие скользило, оставляя гладкую кожу на щеках, но очерчивая чёткий контур усов и аккуратной бороды, обрамлявших его губы и подбородок. Этот стиль, столь чуждый выбритым французским лицам, был его осознанным выбором — печать иного происхождения, намёк на средиземноморские корни.

Его взгляд упал на шрам на плече. Багровый, неровный след, память о стали и боли. Он не пытался его скрыть. Это была часть его истории, такая же, как и застёгиваемый им сейчас безупречно белый воротник рубашки.

Одевание стало ритуалом. Каждая деталь — тонкое бельё, шёлковые чулки, узкие бриджи, камзол из чёрного бархата с приглушённым серебряным шитьем — подбиралась с тщательностью полководца, готовящегося к параду. Сегодня он не просто одевался. Он облачался в доспехи для своего собственного праздника. И в этих доспехах он чувствовал себя не уязвимым солдатом, а полководцем, готовым принять дары судьбы.
Слова Анри о триумфе вызывали воспоминания о прочитанных триумфах древнеримских императоров, пожалуй - рассуждал Антонио, он заслужил такой и для себя, а Анри был его вводящим сенатором.
Мысль о триумфе, вызванная словами Анри, отозвалась в душе Антонио глубоким, почти языческим резонансом. Да, он заслужил это. Не публичное шествие с пленниками и трофеями — его триумф был иного рода. Триумф над собственной судьбой. От изгнанника без гроша и имени до капитана, фаворита кардинала и хозяина парижского дна. Каждый пройденный шаг, каждый поверженный враг — его легионы, его трофеи.

А Анри... Да, Анри был его *сенатором*. Тем, кто признаёт его заслуги и открывает врата города, чтобы достойно принять победителя. Эта параллель придавала предстоящему вечеру новый, героический смысл. Это был не просто ужин, а церемония признания его *virtus* — доблести, проявленной на поле брани и в терниях политики.

Он закончил одеваться, и в зеркале на него смотрел уже не просто дворянин в чёрном, а человек, готовый принять заслуженные почести. Сегодняшний пир будет его личным, частным триумфом. И он был готов вкусить его плоды сполна.
Солнце клонилось к закату, окрашивая фасады парижских особняков в золото и пурпур, когда у подъезда «Дома Командора» замерла не карета Анри, а его личный экипаль — та самая, простая, серая, с зашторенными окнами, но теперь запряжённая парой отличных вороных лошадей. На запятках, вместо обычных солдат, стояли двое людей в тёмных плащах — Пьер и Жан. Их присутствие вместо рядовых легионеров говорило о том, что эта поездка — не просто светский выезд.

Сам Анри, выглянув из окна кареты, был одерт с подчёркнутой, но элегантной простотой — тёмно-зелёный камзол без вышивки, но из дорогой шерсти. Его улыбка, увидев Антонио, была оживлённой и тёплой.

— *Ecco il trionfatore!* — воскликнул он по-итальянски, откидывая дверцу. — Взгляни-ка! — Он показал рукой на интерьер кареты, где на бархатной скамье стояла плетёная корзина, из горлышка которой торчали знакомые Антонио округлые бокалы *фьясков* для вина. — Всё готово. Место ждёт. И я обещанное *сицилийское* раздобыл — «Веккио» с Этны, тёмное, как ночь перед битвой. Погрузись, *mio imperatore*. Твой триумф начинается.

Карета тронулась, сворачивая с привычных маршрутов, направляясь не в сторону аристократических особняков, а к набережной Сены, где среди складов и мастерских уединённо стояли несколько частных домов, сдававшихся внаём для подобных встреч.
В карете, Антонио не сдержался и осматривал улыбки, он томно вздыхал и восторженно посмотрел на друга.
— Ты бесподобен друг мой. Вот это находка, — он улыбнулся и расположился на скамье напротив корзины.
Анри сиял от его реакции. Он был в своей стихии — создавать праздник, и видеть искреннюю радость на обычно сдержанном лице друга было для него лучшей наградой.

— А это ещё не всё, — с заговорщицким видом сказал он, понизив голос, хотя в карете их никто не мог подслушать. — Дом, который я нашёл, принадлежит одному... скажем так, ценителю античности. Там есть небольшая мозаика на полу в триклинии. Не уверен, что она подлинная, но сюжет — как раз триумф Вакха. Показалось мне уместным.

Карета, тем временем, свернула с шумной улицы в тихий, мощёный булыжником тупик, упиравшийся в высокую стену с массивной, но неприметной дубовой дверью. Экипаж остановился. Пьер и Жан мгновенно соскочили с запятков, оценивая ситуацию. В воздухе пахло речной сыростью, дымом из далёких труб и сладковатым ароматом цветущего где-то жасмина. Было тихо и уединённо.

— Прибыли, — объявил Анри, и в его голосе слышалось торжество. — Готовься ступить на землю своего личного Капитолия.
Ди Скеволла слушал своего друга с подлинным восхищением, потому что сказать что Анри превзошёл все его ожидания - ничего не сказать, он создал подлинный триумф. Выходя из кареты, всё ещё приходя в себя от развивающихся событий Антонио улыбался.
— У меня нет слов, лишь радость. Ты маэстро торжества, словно древний Бахус, что зажигал огни празднеств. — Он снял перчатки и осмотрел дом.
Дверь открыл немой слуга в простой, но опрятной ливрее — ещё одна деталь, подчёркивающая уединённость и безопасность места. Он молча поклонился и отступил в тень.

Внутри дом оказался небольшим, но удивительно уютным. Воздух был прохладным и пахло воском, сушёными травами и старой древесиной. И вот, в центле главной комнаты, Антонио увидел её — ту самую мозаику. На тёмном фоне из мелких камешков был выложен весёлый и шумный кортеж Вакха: менады с тирсами, сатиры, танцующие под звуки флейт, и сам бог вина, влекомый колесницей, запряжённой гепардами. Свечи в подсвечниках на стенах отбрасывали на мозаику живой, пляшущий свет, заставляя фигуры двигаться.

Стол был накрыт с изысканной простотой: фаянсовая посуда, серебряные ножи, грубый, душистый хлеб и уже ожидавшие их те самые *фьяски*.

— Ну? — Анри наблюдал за его реакцией, его лицо озаряла счастливая, почти мальчишеская улыбка. — Соответствует моменту?
Он входил с одной стороны как в сказку, после всего того, что с ним приключилось во Франции, с другой словно бы на маленькую родину. В памяти всплывали величественные капеллы, чарующие картины и статуи, среди которых он рос, он вспомнил звуки мандолины, и глаза его чуть увлажнились от трогательности все тех стараний, какие приложил друг к поиску места. Оглядываясь словно в музее, он медленно прошёлся и наконец его взгляд остановился на Анри.
— Questo è magnifico mio caro amico! — Он подошёл и обнял Анри за плечо. — Удивительный ты человек. Давай разопьём вина!
Объятие и вспыхнувшие на глазах Антонио слёзы искренней благодарности стали для Анри высшей наградой. Он ответил лёгким, дружеским похлопыванием по спине, его собственное лицо сияло от счастья.

— *Finalmente!* — воскликнул он, освобождаясь от объятий и с энергией, достойной настоящего сомелье, принявшись за *фьяски*. — Сицилия первая! Пусть её жар растопит лёд парижских будней.

Он ловко извлёк пробку, и в воздух брызнул насыщенный, пряный аромат — тёмных ягод, кожи и вулканической почвы. Он налил два бокала, густо-рубиновое вино заиграло в свете свечей.

— За тебя, Антонио! — Анри поднял свой бокал. — За синьора ди Скеволла, который прошёл через огонь и нашёл в себе силы не просто выжить, а построить свою империю. И за человека, который несмотря ни на что, сумел сохранить сердце, способное оценить хорошее вино и верную дружбу. *Cent'anni!* Чтобы ещё сто лет твои триумфы были столь же яркими!

В его тосте не было ни намёка на лесть или подобострастие. Только тёплая, братская гордость и искренняя радость за друга.
— Salute — ответил ему ди Скеволла, и испил вина. Это был великолепный и до счастья знакомый вкус. Он отложил бокал, и принялся за еду.
Ужин проходил в тёплой, непринуждённой атмосфере, далёкой от церемоний салона или строгости казармы. Вино текло рекой, сменяя тёмное и мощное сицилийское на элегантное и бархатистое тосканское. Под его воздействием маски окончательно опали.

Антонио рассказывал истории, которые никогда не покидали стен «Дома Командора»: о своих юношеских мечтах в Кампании, о первом поцелуе с дочерью соседа-герцога под сенью оливковой рощи, о горьком вкусе изгнания и о том, как он, тогда ещё юный идеалист, в одиночку переходил Альпы, глядя на уходящие за спиной огни родной Италии.

Анри, в свою очередь, отвечал парижскими историями — не о придворных интригах, а о своих собственных проказах и разочарованиях: о первой дуэли из-за нелепого стихотворения, о насмешках старших родственников, считавших его легкомысленным, и о своей тайной, давней страсти к античной философии, которую он тщательно скрывал под маской щёголя.

Это был разговор не капитана и аристократа, а двух друзей, нашедших в друг друге родственную душу. Свечи догорали, а за окном давно наступила ночь, когда Анри, с бокалом в руке и немного заплетающимся языком, произнёс:
— Знаешь, Антонио... Я сегодня, глядя на тебя в салоне... я гордился тобой. Как за старшего брата. Ты вошёл в их мир, и... и показал им, что такое настоящая сила. Не та, что в титулах, а та, что здесь. — Он неуверенно ткнул себя в грудь. — Ты для меня... как герой из старых книг. Только живой.
— Ну, без такого искреннего друга, у меня бы чёрта с два, что-либо получилось. Не зря я забрёл в ту таверну, "Дикий Кабан" кажется в тот день — ди Скеволла улыбнулся и они столкнули бокалы.
— Это был великолепный вечер, друг безмерно тебе благодарен.
Стук бокалов прозвучал как совершенный аккорд в конце великолепной симфонии вечера. Анри улыбнулся, и в его улыбке читалась лёгкая, счастливая усталость и полное удовлетворение.

— «У Старого Кабана», — поправил он с теплотой в голосе. — И да, это была самая удачная в жизни стычка для нас обоих.

Он откинулся на спинку стула, окидывая взглядом остатки пира, догорающие свечи и друга, чьё лицо наконец-то было лишено привычного напряжения.

— Вечер и впрямь удался. Но всё хорошее... — Он показал глазами на пустые *фьяски*. — ...рано или поздно кончается. Позволь мне отвезти тебя домой, именинник. Пусть твои сны будут столь же сладки, как это сицилийское.

Он поднялся, немного покачиваясь, но с неизменной грацией, и дал знак немому слуге. Через несколько минут карета, в которой теперь царила умиротворённая, уставшая тишина, покатила по спящим улицам, увозя Антонио от его частного триумфа обратно в «Дом Командора» — но уже обогащённого уверенностью, что в этом чужом городе у него есть не только власть, но и нечто куда более ценное.
Итальянец был несколько пьян, и сейчас в полусне уже у своего дома вышел из кареты, и сказал.
— Пьер, проследи чтобы мсье де Сатийи добрался домой в полном благополучии.
После этого, опираясь на Жана, он проследовал к себе в спальню. Вот и настало ему двадцать пять лет.
Пьер кивнул с привычной эффективностью. Он помог немного подвыпившему Анри устроиться в карете, прежде чем та тронулась в сторону особняка де Сатийи, двигаясь теперь медленнее и осторожнее.

Жан, могучим и надёжным плечом приняв на себя часть веса хозяина, почти внёс Антонио в «Дом Командора». Он молча помог ему подняться по лестнице, снял сапоги и камзол, с почти отеческой заботой уложив его на кровать.

Дверь в спальню закрылась. Глубокий мрак и тишина окутали Антонио. В ушах ещё faintly звенели тосты и смех, перед глазами проплывали образы — пляшущие фигуры с мозаики, улыбка Анри, серьёзное лицо маркизы, соблазнительная улыбка Шарлотты.

Он был пьян, устал, но впервые за долгое время — по-настоящему счастлив. Двадцать пять лет. Четверть века. Позади — изгнание, кровь, боль и страх. Впереди... впереди была вся жизнь. И в этот миг, на пороге между днём рождения и новым днём, Антонио дель Кантарильяри заснул с лёгким, почти безмятежным выражением на лице. Его личный триумф был отпразднован. Завтра начнётся новая кампания.