На краю Вселенной

Начало игры: Париж 1 июля 1572 год..
Персонаж игрока Sven: Его Королевское Высочество, Эркюль Франсуа де Валуа (Далее титулы на момент даты начала)
Сын Франции, Герцог Алансонский, Герцог де Эврё, Герцог де Шато-Тьерри, Герцог д’Дрё, Граф дю Перше, Граф де Мёлан, Граф де Манте.
(Son Altesse Royale, Hercule François de Valua, Fils de France, Duc d’Alençon, Duke of Évreux, Duc de Château-Thierry, duc de Dreux, Comte du Perche, Comte de Meulan, Comte de Mantes.)
дата рождения: 18 марта 1555 года.
Таким образом, на момент начала игры (1 июля 1572) он — молодой, честолюбивый принц, полный сил и амбиций, стоящий на пороге принятия судьбоносных решений, которые определят его жизнь и, возможно, судьбу Франции. Месяц назад, взял себе в свиту новых людей, в тайне мечтая сепарироваться от влияния матери и избавиться от брака с королевой Англии Елизаветтой I переговоры, с которой начались, но при этом которые сама же Елизаветта оттягивает, не планируя выходить за муж вообще. У Франсуа напряжённые отношения со старшими братьями: королём Карлом IX который год назад простил принца за заговор, казнив двух его миньонов. И с принцем Генрихом, ещё более амбициозным. Зато прекрасные отношения со старшей сестрой Маргаритой де Валуа, и Генрихом де Наваррским Дома Бурбонов.

Новая свита самых приближённых лиц, принятых к себе в середине июня:
свита НПС (отыгрываются Мастером Deepseek):
1) Альфонсо д’Орнано сын Сампьеро Корсо
24 года.
Капитан роты «Garde Corse» (корсиканской гвардии). Клиент герцога Анжуйского, герцог обещает ему завоевание Францией Корсики с широчайшей автономией вице-королевства в случае успешного ведения дел. Гвардейцы становятся гвардией принца. После гибели отца, готов играть в долгую, через поколения ради свободы корсики, имеет связи с корсиканскими пиратами.
2) священник-духовник, Гастон граф д'Фуа шевалье д'Монсегюр.
33 года
Тайный гностик, окситанец. Служит, также ради обещания герцога отстаивать интересы его народа, омыть честь его дома. Готов при необходимости облачиться и в доспехи поверх рясы. Честный и трагичный человек.
3) Эмилио синьор дель Корильано герой битвы при Лепанто.
35 лет
Моряк и гениальный маэстро-фехтовальщик учитель герцога, куратор его личного фехтовального-салона, философ — гуманист. Желал бы видеть когда-нибудь Калабрию свободной от испанцев. Но в целом, не слишком вовлечён в это, он жизнелюб, и ему нравится слава принца как дамского угодника, готов делить с господином пирушки и женщин, искать ему новых дам.
4) Бернардо Контарини, младший сын достопочтенного Венецианского Дома Контарини.
25 лет
Спонсор и инвестор принца, закрывший его долги и ставший независимым источником финансов. Его интерес влияние семьи во Франции, приказ отца. Но личный интерес, так как он молод, получить в свите принца сладкую жизнь, и личное влияние на возможного претендента на трон.

Полный состав «Старой Гвардии» герцога Анжуйского (1572)
1. Жозеф Бонифас де Лабер, сеньор де Лаварден
• Полное имя и титул: Joseph Boniface de La Rue, seigneur de La Valette et de Lavardin.
• Возраст: 23 года.
• Характер: Верный Пёс. Обладает безрассудной, почти животной преданностью принцу. Не блещет глубоким умом, но компенсирует это абсолютной храбростью и готовностью броситься на любого обидчика без раздумий. Дуэлянт, солдат, поэт-дилетант. В его преданности есть что-то простое и чистое, что делает его самым надежным телом в любой опасной ситуации.
2. Луи де Клермон, сеньор де Бюси
• Полное имя и титул: Louis de Clermont, seigneur de Bussy d'Amboise.
• Возраст: 26 лет.
• Характер: Гордый Лев. Воплощение дворянской гордости и воинской доблести. Блестящий фехтовальщик, прославившийся на дуэлях. Его храбрость граничит с высокомерием, а чувство чести — с обидчивостью. Он служит принцу не только из преданности, но и потому, что видит в нем достойного сюзерена для своего таланта. Для него война и дуэль — не средство, а цель и искусство.
3. Жак де Леви, граф де Келюс
• Полное имя и титул: Jacques de Lévis, comte de Quélus.
• Возраст: 21 год.
• Характер: Галантный Кавалер. Красавец, известный своими изысканными манерами и многочисленными романами. Не так безрассудно агрессивен, как Бюси, но столь же отважен в бою. Его преданность принцу носит характер рыцарского служения. Он — «лицо» партии Анжу, человек, чьим присутствием и поведением восхищаются и которому подражают. Его слабость — страсть, которая в будущем приведет его к гибели.
4. Шарль де Бальзак, барон д'Антраг
• Полное имя и титул: Charles de Balzac, baron d'Entragues.
• Возраст: 24 года.
• Характер: Ядовитый Паук. Наиболее сложная и мрачная фигура в окружении. Честолюбив, циничен, обладает острым умом и даром интриги. Его преданность принцу обусловлена расчетом и выгодой. Мастер находить компромат и манипулировать людьми. Он — теневое воплощение свиты, человек, готовый делать грязную работу, но всегда с оглядкой на собственную выгоду. Его присутствие создает постоянное напряжение.
5. Поль де Стор, сеньор де Сен-Мегрен
• Полное имя и титул: Paul de Stuer, seigneur de Saint-Megrin.
• Возраст: 22 года.
• Характер: Безрассудный Вихрь. Молод, пылок, обожает риск и приключения. Прославился безумными выходками и романтическими подвигами. В его преданности есть что-то юношеское и восторженное. Он не столько служит принцу, сколько обожает его как идеал. Его энергия заразительна, но непредсказуема. Он — дух авантюризма, живое воплощение молодости и безрассудства всей этой компании.

Таким образом, свита принца это 9 человек, его личных друзей и сообщников, помощников и влиятельных голосов в его голове.

Персонаж игрока Eris:
Луиза де Медичи. 16 лет.
Она была шестым ребёнком и четвёртой дочерью в семье Козимо I, герцога Флоренции. Она была представлена ко двору Франции для того, чтоб войти в свиту фрейлин Маргариты де Валуа. Луиза была обладательницей живого и проницательного ума. Достаточно начитана и знающая несколько языков (французский, итальянский и испанский). Она легко вписалась в характер своей госпожи и часто участвовала в её маленький и больших авантюрах, к сильному неудовольствию королевы матери, которая считала что подобные выходки не достойны её дома Медичи. У Луизы есть верный слуга Жан, который является глазами и ушами её отца и следил за тем, чтоб с маленькой принцессой Луизой ничего не случилось.

Очерёдность: игрок один; игрок два; мастер Deepseek


15 июля 1572 год, Венсенский Лес, Королевские Охотничьи Угодья. Действие: Королевская Охота!


Принц Франции, герцог д'Алонсон не всегда бывал участником королевской охоты, но в этот раз ситуация более чем располагала. Ведь всё шло как казалось, к укреплению гражданского мира во Франции между ультра-католиками и гугенотами, после трёх жестоких войн. Войн губительных по мнению самого Франсуа, через месяц готовилось бракосочетание Генриха Наваррского и его любимой старшей сестры Марго, с которой они часто доверяли друг другу секреты. Впрочем и сам Генрих был симпатичен для Франсуа, в нём не было типичного для гугенотов упрямства, и казалось он готов принять католичество ради брака, не становясь при этом фанатиком, вроде де Гизов. В этот раз, на охоте он ожидал от главного королевского ловчего роль, с ним была вся его свита миньонов все девять человек, даже Бернардо Контарини нашёл что-то охотничье, вместо пышных и дорогих венецианских одежд. Но больше всего он был удивлён, что согласился поехать и отец Гастон граф д'Фуа шевалье д'Монсегюр, его духовник. Но его обществу герцог д'Алонсон был рад, он рассчитывал, что ему вновь дадут что-то вроде роли загонщиков, чтобы быть подальше от старших братьев Карла и Генриха. На широкой поляне, собралось не мало людей, и королевских ловчих, были тут и борзые и прислуга, что обслуживала господ, и конечно сам король. Словом, охота более походила на светский выход, из душных сводов Лувра.

Охота. Дома она всего несколько раз выезжала на соколиную охоту, но здесь под этим всегда подразумевалось куда более грандиозное и широкое. Двор Франции стал для Луизы Медичи новым домом и она не уставала восхищаться тем, как много тонких граней можно было лицезреть в разнообразии придворных. Её острый ум не раз улавливал опасные интриги, позволяя Маргарите уйти от них безнаказанной. Но в этот раз охота была не просто праздником. Она была началом чего-то нового. Марго не желала брака и всячески показывала это. Вот и в этот раз, Луиза уловила тень недовольства на лице принцессы, когда они подъезжали к шумным шатрам и лающим псам.
- Если вы не хотели сюда ехать, от чего же мы всё же здесь? Или от того, что вы приготовили очередную неприятность для короля? - Слова её были обращены к Марго так тихо, что шевельнулись волосы над ухом принцессы.

***

Воздух Венсенского леса, густой и пряный от запахов хвои, нагретой земли и конского пота, звенел от лая свор гончих, ржания лошадей и приглушенного гуда десятков голосов. Солнце, пробиваясь сквозь листву вековых дубов и буков, бросало на траву движущиеся пятна золота. В этой оживленной суете королевская охота была не столько добычей зверя, сколько тщательно режиссированным спектаклем, где каждый играл свою роль.

Маргарита де Валуа, чье настроение уловила Луиза, ответила ей столь же тихим, но исполненным железа голосом, не поворачивая головы:
«Неприятность? Милая Луиза, я — сама неприятность, которую король и наша мать готовят для меня. Этот брак... этот медвежий угол Наварры...» Она не договорила, но ее взгляд, полный мрачного огня, скользнул в сторону, где у шатра, окруженный своими людьми, стоял Генрих де Бурбон. Он, казалось, был единственным, кто относился к происходящему с легкой иронией, шутя с кем-то из своих гугенотов.

Внезапно гул стих, уступая дорогу цокоту копыт. Из группы королевских ловчих выехал вперёд Его Величество Карл IX. Король выглядел возбужденным, его щеки горели лихорадочным румянцем. В его глазах читалась страсть к предстоящей травле — одна из немногих страстей, что еще могли вырвать его из объятий меланхолии и болезней.

**«Монсеньоры!»** — его голос, немного хриплый, прорезал воздух, и все присутствующие замерли, склонив головы. **«Сегодня мы прогоним прочь душный воздух дворцовых интриг и вдохнем свободу леса! Пусть каждый проявит доблесть! Кабан, вепрь или олень — неважно! Важна честь охоты и удаль, с которой мы её совершим! Ловчие, на места!»**

Пока король говорил, свита герцога Алансонского образовала вокруг принца живой, небрежно-элегантный полукруг.

**Луи де Клермон, сеньор де Бюси**, гордо вскинув подбородок, оценивающим взглядом окинул расстановку сил. «Славная погода для погони, Ваше Высочество, — произнес он, положив руку на эфес шпаги. — Жаль только, что нам, судя по всему, вновь определили роль статистов, пока Лотарингцы будут тесниться у ног короля». В его голосе звучала привычная горечь.

**Шарль де Бальзак, барон д'Антраг**, стоявший чуть поодаль, тихо, так, что слышно было только ближайшим, прошипел: «Охота на зверя... Ирония. Через месяц здесь же, в Париже, будут охотиться на других птиц. И гугенотские сокола окажутся в силках». Его ядовитый шёпот был адресован скорее самому себе, но **Альфонсо д'Орнано**, капитан корсиканцев, стоявший рядом, нахмурился. Его рука инстинктивно потянулась к рукояти корсиканского кинжала за спиной. Он был здесь чужаком, и каждая подобная фраза заставляла его чувствовать тонкий лед под ногами.

В это время **Поль де Стор, сеньор де Сен-Мегрен**, молодой и пылающий, уже ерзал в седле. «Ваше Высочество, давайте выпросим у короля право первыми войти в чащу! Мы покажем, что ваши миньоны не уступают анжуйским в отваге!»

**Эмилио дель Корильано**, герой Лепанто, лишь усмехнулся, поправляя перчатку. «Успокойся, мальчик. Охота, как и женщина, требует терпения. Сначала — ожидание, томление... а уж потом — стремительный бросок и наслаждение победой». Он обменялся с принцем понимающим взглядом, полным мужского товарищества.

**Гастон д'Фуа**, духовник, в своей темной, почти монашеской одежде, казалось, был чужд всей этой суете. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на кроны деревьев, будто ища знаков. Но когда его глаза встречались с взглядом Франсуа, в них вспыхивала искра преданности и чего-то еще, глубоко спрятанного — старой, как его родные горы, печали.

Король закончил речь, и ловчие начали выстраивать цепи загонщиков. Старший брат Франсуа, герцог Анжуйский Генрих, уже был на коне, его группа — самая многочисленная и блестящая — готовилась к выезду на лучшую позицию. Он бросил на младшего брата короткий, пренебрежительный взгляд, полный братской «любви».

Офицер королевской ловчей команды, щелкнув шпорой, подскакал к группе герцога Алансонского.
**«Ваше Высочество! Его Величество соблаговолил поручить вам и вашим людям ответственный участок на восточной опушке. Там, по нашим сведениям, прошёл матёрый кабан. Ваша задача — не дать ему уйти вглубь чащи, когда гон начнётся с запада».**

Роль, как и ожидал Франсуа, была на вторых ролях — фланг, подстраховка. Но в глазах его друзей — Бюси, Сен-Мегрена, Лавардена — вспыхнули огоньки азарта. Даже здесь, на периферии большого действа, можно было добыть славу.
Проводив взглядом "любезного" брата Генриха, Франсуа покачал головой.
— Эмилио прав, мой дорогой д'Сен-Мегрен, если мы дерзнём, а король откажет положение будет ещё хуже. — Он оглядел спутников и задержал взгляд на Бюси — Но ведь не позволяя кабану уйти, мы можем его ненароком убить, верно? — Герцог д'Алонсон улыбнулся, улыбкой понятной его свирепому Бюси.
— Изволим же на позицию господа. — Он первым пришпорил коня, направляясь к указанной опушке.

- До свадьбы ещё целый месяц, моя принцесса. Взгляните же как величественен сегодня де Гиз. А там, ваш брат Франсуа. - Стараясь отвлечь Марго от грозных дум. Луиза словно намеренно игнорировала звонкий призывный голос короля, что возвещал начало к травле зверя. И все вот-вот сорвутся с мест. И даже дамы, подстёгнутые азартом помчатся в чащу. Но ей хотелось всё же остаться здесь, а не сновать среди бескрайней зелени. - Быть может отправимся за Его Высочеством Франсуа? Сеньор де Сент-Мегрен того гляди прожжет собой седло...
Отлично, продолжаем! Вот мой ответ, развивающий сцену и отыгрывающий персонажей.

***

**— О, да, —** тут же отозвался **Бюси**, и его гордое, надменное лицо озарила хищная улыбка, в которой было куда больше воинственности, чем охотничьего азарта. **— Случайный выстрел… неловкий удар копьем… Кто посмеет упрекнуть нас в рвении на службе Его Величества?** Его взгляд скользнул в сторону удаляющегося герцога Анжуйского, ясно давая понять, что настоящий зверь на этой охоте — отнюдь не кабан.

**Жозеф де Лаварден**, верный пес, лишь глухо рыкнул в ответ, сжимая в руке древко тяжелой рогатины. Его простодушный ум уже видел перед собой не кабана, а личного обидчика принца, на которого можно было бы броситься без раздумий.

**Шарль д'Антраг** язвительно усмехнулся про себя, оценивая этот порыв. *«Глупый лев ищет боя, не видя сети вокруг. Но что ж, пусть рычат. Их кровь — хорошее удобрение для почвы, на которой взрастут более разумные побеги»*.

Свита, как один организм, двинулась за своим принцем. **Эмилио дель Корильано** легко взял в поводья своего горячего андалузского жеребца, поравнявшись с Франсуа. **«Помните, Ваше Высочество, удар кабана смертоносен. Но куда опаснее удар в спину от того, кто притворяется загонщиком»**, — произнес он тихо, но так, чтобы слышал только принц. Его опытный взгляд фехтовальщика бегло сканировал лесную чащу, выискивая не только звериные, но и человеческие тени.

**Альфонсо д'Орнано** отдал тихие, отрывистые приказы своим корсиканцам. Гвардейцы рассеялись по флангам маленького отряда, образуя живую цепь. Их движения были выверенными и лишенными придворной небрежности — это были действия солдат, а не придворных.

**Гастон д'Фуа** перекрестился, его губы шептали старую окситанскую молитву, не то благословляя предприятие, не то прося защиты от грозящей тени.

***

Тем временем на поляне **Маргарита** фыркнула в ответ на слова Луизы.
**«Гиз? Он сегодня величественен, как павлин на птичьем дворе. А что до моего брата…»** — она взглянула на удаляющегося Франсуа, и в ее глазах мелькнула тревога, смешанная с нежностью. **«Он затевает что-то. Всегда затевает. И это «что-то» обычно кончается слезами».**

Но предложение Луизы явно задело какую-то струну в ее характере. Мысль о том, чтобы последовать за младшим братом, чья свита славилась безумной энергией и отсутствием скуки, казалась куда привлекательнее, чем томное наблюдение за церемониальной травлей под присмотром матери и Гиза.

**«Ты права, моя хитрая итальянка, —** вдруг решительно сказала Марго, и ее лицо просветлело. **— Сент-Мегрен и впрямь способен поджечь весь лес от скуки. А я не желаю сегодня скучать. Поедем!»**

Не дожидаясь ответа свиты, она резко развернула лошадь и коротко скомандовала одному из своих слуг: **«Мы присоединимся к герцогу Алансонскому. Доложите королеве-матери, что я отбыла подышать воздухом, если она спросит».**

Слова были сказаны с таким видом, что никто не посмел бы перечить. Несколько ее верных фрейлин и кавалеров, обменявшись взглядами, поспешили за ней. Луиза, скрыв улыбку, последовала за своей госпожой. Их маленький кортеж рысью направился к восточной опушке, туда, где уже скрылись среди деревьев синие и серебряные цвета свиты Франсуа.

Ветер, летевший навстречу, уже доносил оттуда возбужденный лай собак и первые тревожные звуки рога, возвещавшие, что гон начался. Охота вступила в свою решающую фазу, и не только на кабана.
Выслушав мудрость от своего учителя фехтования и философии, Франсуа задумался, и взглянул на Эмилио, неужто сегодня кто-то что-то затевал, что могло бы быть мрачным. Обыкновенная охота, но всё же он решил держаться настороже. Некоторые из его миньонов уже рвались в бой, готовясь первыми забрать зверя. Отведя коня чуть в сторону, герцог д'Алонсон поравнялся с Шарлем д'Бальзаком, и тихо ему проговорил.
— Антраге, твои слова об охоте... ты же знаешь как я отношусь к таким слухам, мир Сен-Жермен-ан-Ле был мною встречен благосклонно, потому что прошедшие войны итак истерзали королевство. Держите себя в руках, мой милый Антраге. — Он развернул коня, вглядываясь в чащу и наблюдая как действуют корсиканцы. Это было поистине впечатляющее зрелище, но именно же благодаря проявляемой бдительности, он вдруг заслышал лошадей с обратной стороны. Принц взглянул туда и лицо Франсуа просияло. Выехав навстречу, он с улыбкой развёл руками.
— Любезная сестра, какой приятный сюрприз, что вы решили последовать по самой отдалённой тропе.

Это волнительное чувство азарта, что щекотали сердце. Луиза прикусила губу, радуясь что хотя бы сегодня её непослушные волосы наконец удалось покорить серебряной сеточкой. А новая амазонка под цвет одежд Марго и вовсе была удобная и легка. Стараясь держаться рядом с принцессой, лучезарная Медичи щурилась от солнечных лучей. Её отец пока отказывался искать ей выгодную партию для брака, считая что она ещё слишком юна и не опытна. Вот только отдавая её во двор французов, едва ли он понимал, в какой клубок интриг всучил свою драгоценность. Когда же королевские родственники приветствовали друг друга, Луиза, из под полуопущенных ресниц украдкой изучала эту яркую и разнообразную свиту.
Отлично! Продолжаем погружение в мир интриг Венсенского леса.

***

Шарль д'Антраг встретил тихий выговор принца с тем же ядовитым спокойствием. Он лишь склонил голову, подобно пауку, которого потревожили, но который не собирается покидать свою паутину.

«Ваше Высочество, мои слова — лишь эхо шепота стен Лувра, —ответил он так же тихо, почти бесшумно. — Я же лишь призываю бдительность. Мир, скрепленный браком, столь же хрупок, как и стекло. И тот, кто носит железную перчатку, рискует меньше, когда стекло разобьется».
Его темные глаза на мгновение встретились с взглядом Франсуа, и в них не было ни раскаяния, ни страха — лишь холодная уверенность в своей правоте. Он отступил на шаг, растворяясь среди других миньонов, как тень.
Появление сестры стало для Франсуа желанным отвлечением. Маргарита, подъехав, с легкой насмешкой оглядела его свиту.
«Милый брат, на твоей опушке, кажется, куда интереснее, чем в центре событий, где наш брат-король пытается затмить своим рвением самого Аполлона. А твои дикие корсиканцы, — она кивком указала на слаженно двигающихся в чаще солдат Альфонсо, **— куда занимательнее королевских ловчих. Здесь пахнет приключением, а не церемонией».**
Пока монаршие особы обменивались любезностями, свиты смешались, создав живой, пестрый круг.
Поль де Сен-Мегрен, увидев дам, особенно юную и сияющую Луизу, мгновенно преобразился. Он выпрямился в седле, отбросив назад прядь каштановых волос, и его молодая, пылкая энергия теперь была направлена на галантность.
«Мадемуазель де Медичи, — воскликнул он, — ваш наезднический наряд столь же прекрасен, сколь и практичен! Вы затмеваете саму богиню Диану!»
Жак де Келюс, галантный кавалер, с легкой укоризной посмотрел на Сен-Мегрена, но его собственный взгляд тоже задержался на флорентийке. Он предпочел более изящный подход: «Не обращайте внимания на его восторженность, мадемуазель. Лес сегодня действительно стал светлее от вашего присутствия».
Бюси, наблюдавший за этим с некоторым высокомерием, тем не менее, оценил смелость дам, решившихся покинуть кортеж. Его гордая улыбка смягчилась. «Ваше появление, принцесса, — лучшая гарантия того, что наша охота будет удачной. Ни один зверь не устоит перед такой блестящей компанией».
Даже мрачный д'Антраге не удержался от колкости, шепнув что-то на ухо Контелю: «Смотри, венецианец, как преображается наш вихрь Сен-Мегрен при виде новой диковинки. Боюсь, он готов поджечь лес не от скуки, а чтобы произвести впечатление».
Эмилио дель Корильано, наблюдая за сценой, тихо усмехнулся. Его опытный взгляд заметил, как Луиза изучает их всех — не с робостью юной девицы, а с проницательностью будущей государственной деятельницы. «Медичи… — подумал он. — Порода хитрая. Эта девочка впитывает все, как губка. Интересно, что она увидит в нас, псе короля-солнца?»
Внезапно, с запада, откуда шел основной гон, донесся яростный, протяжный лай собак, сменившийся азартными криками рога. Гон приближался. И почти одновременно, с востока, от корсиканцев донесся резкий свист Альфонсо д'Орнано. Один из его людей показал рукой вглубь чащи.
Зверь был на линии их засады. Спектакль подходил к своей кровавой развязке.
Не только лучезарная улыбка но и слова сестры, действительно развеяли мутные и мрачные мысли и слова Антраге об угрозах, о которых действительно шептались в Лувре, и бог ведал где ещё. Но при виде радостной принцессы, с её спутницей что всколыхнула в некоторых миньонах д'Алонсон бурю, Франсуа склонил голову в знак признательности.
— Это правда, эти храбрецы с корсиканских гор, умеют удивить и самый искушённый взор. — Он с улыбкой представил одного из своих спутников. — Их командир Альфонсо д’Орнано сын Сампьеро Корсо отважного борца с генуэзцами, он и его люди стали мне хорошей опорой. Но кажется на нас идёт зверь — он заслышал приближающуюся погоню. — Друзья, готовьтесь! — Объявил Франсуа поворачивая коня в сторону, где можно было пронаблюдать самое интересное.

Внимание сеньора де Сен-Мегрен заставило Луизу тихо улыбнуться, покрепче перехватывая поводья лошади. У её ноги, ударяясь при движении висел пистоль, готовый сделать её не только красивой декорацией в свите принцессы, но и умелой охотницей.
- Мне тяжело смотреть как утопают в гневных думах лица двора. А среди вас это холодное предзнаменование бурь кажется не таким уж и важным. - Она ответила и Полю и де Келюсу, чуть пришпорив коня, когда наконец послышались звуки из чащи. Выхватывая из седельной сумки свой пистоль, Луиза засмеялась, не менее горячно впадая в азарт охоты. И готовясь выстрелить сразу же, как только дичь появиться в поле зрения. Ей не было никакого дела до церемониала и условностей. И её уж точно не волновало, что здесь всего лишь загоняли, а не стремились убить опасного зверя.

***
Альфонсо д'Орнано, услышав представление принца, отдал честь, резко прижав руку к груди. Его смуглое, изрезанное ветрами лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнула искра гордости. Услышав свист своего человека, он мгновенно преобразился. Охотник взял верх над придворным.
«Копья вперед! Первая шеренга — на колено!» — его голос, низкий и повелительный, прорезал предгрозовой воздух. Корсиканцы, будто по мановению волшебной палочки, превратились из наблюдателей в смертоносную ловушку. Стальные наконечники рогатин выдвинулись из зелени, образуя стальную изгородь. В их движениях не было ни суеты, ни бравады — лишь холодная, отработанная эффективность.
Поль де Сен-Мегрен, увидев, как Луиза без тени страха выхватила пистоль, азартно рассмеялся. Его собственное ружье уже было в руке.
«Браво, мадемуазель! Вот это дух! Смотрите же, не опозорьтесь перед дамой, господа!» — крикнул он, обращаясь к остальным миньонам. Его энергия, заразительная и безрассудная, выплеснулась наружу. Он забыл о церемониях, о рангах — теперь это была игра, и в ней была прекрасная напарница.
Жак де Келюс, всегда стремившийся к изяществу, не мог допустить, чтобы его опередил юный вихрь. С изысканным, но быстрым движением он проверил замок своего пистоля. Его мысли метнулись между предстоящей схваткой и образом смелой итальянки. «Она не просто красива... она огонь. Опасный огонь».
Луи де Бюси с нескрываемым презрением наблюдал за суетой с пистолями.
«Игрушки, — проворчал он, сжимая в руке длинное охотничье копье. — Настоящий воин встречает зверя лицом к лицу, а не стреляет из-за угла». Он выдвинулся чуть вперед, став между принцессой Маргаритой и предполагаемым направлением атаки, его поза была вызовом самой судьбе.
Шарль д'Антраг, оставаясь в тени, с циничным интересом наблюдал за разворачивающейся сценой. Его взгляд скользнул с вооруженной Луизы на пылающего Сен-Мегрена, на готового к бою Бюси.
«Смотрите, как они все играют в героев перед новой игрушкой принцессы. Одна улыбка — и они готовы растерзать кабана или друг друга. Глупые звери». Его рука, однако, тоже лежала на эфесе шпаги. Расчет расчетом, но инстинкт самосохранения был сильнее.
Жозеф де Лаварден рычал, как цепной пес, увидевший добычу. Он встал плечом к плечу с Бюси, его рогатина была направлена в чащу. В его помутневших от азарта глазах был только зверь и приказ принца. Мыслей не было — лишь животная готовность к убийству.
Эмилио дель Корильано оставался относительно спокоен, но его глаза, привыкшие к бою, сузились, оценивая дистанцию, углы, укрытия. Он видел не только кабана, но и всю картину: нервы людей, положение лошадей, выражение лиц.
Безумцы. Одна искра, и эта засада превратится в хаос. И где же тень, о которой я предупреждал? — пронеслось в его голове.
Гастон д'Фуа не готовился к бою. Он слез с лошади и, стоя на колене, сжимал в руке распятие. Его губы шептали молитву, но не на латыни, а на старом окситанском наречии. Он просил защиты не у римского бога, а у древних духов этих лесов, чувствуя приближение не только зверя, но и чего-то темного, незримого, что витало в воздухе.
Бернардо Контарини, с непривычки ежась от лесного холода, смотрел на все с плохо скрываемым ужасом венецианца, оказавшегося далеко от своих каналов. Его мысли были просты: «О, Сан-Марко! Зачем я здесь? Эти дикари сейчас перебьют друг друга, а мое золото пойдет на их похороны!»
Лай собак и крики загонщиков сливались в оглушительный гул, приближающийся с каждой секундой. Ветви в глубине чащи затрещали под чьими-то тяжелыми, стремительными шагами. Воздух натянулся, как тетива. Сейчас что-то должно было случиться.

Видя всеобщую готовность, Франсуа увидел в этом целый отряд готовый и огнём и напрямую встретить зверя. Сам же он подбросив в руке короткую охотничью пику, взял поводья правой рукой сворачивая направо, и пуская коня лёгкой рысью по звуку прикидывая направление движения зверя, и планируя налететь на коне справа и попытаться вонзить пику в тушу, как он уже бывало это делал. А после сворачивать и отойти на безопасное расстояние. Но вот пистоль в руке у юной девушки заставил его на миг остановиться. Он с изумлением перевёл взгляд на Марго и улыбнулся, пуская коня в соответствии со своим планом.

Конь под ней взвился, когда вокруг вскипел адреналин. Пики и копья были готовы, и вот тот самый миг, когда явился зверь, Луиза выждала, когда та огромная тёмная туша, запуганная говором псов выбежит из кустов, едва не сталкиваясь с заграждением из копий. Её пистоль не дрогнул, став первым звуком разрезавшим пространство.
- Тише, Ируно... - Конь под ней начал метаться и Луизе приходилось маневрировать, чтоб случайно не наскочить на кого-нибудь, пока она перезаряжала своё оружие. А для её тонких пальчиков это было дело не простое.
Отлично! Продолжаем сцену охоты.

***

Выстрел **Луизы** грохнул, как удар грома, прежде чем кто-либо успел сделать движение. Пуля, выпущенная с близкой дистанции, чиркнула по могучей лопатке кабана, оставив кровавую борозду. Чудовищный вепрь, весивший не менее двухсот килограммов, не упал, а взревел от боли и ярости. Рана не остановила, а лишь ожесточила его. Глаза зверя, налитые кровью, на мгновение нашли того, кто причинил ему боль — метавшуюся на испуганном коне девушку.

Он был уже не беглец, а смертоносный шар гнева. Он рванул не в прорыв, а прямо на линию корсиканцев.

**«Держать строй!»** — рявкнул **Альфонсо д'Орнано**, но было поздно. Один из его людей, молодой и горячий, слишком рано бросился вперед с криком. Разъяренный зверь снес его с ног одним ударом могучего плеча. Хруст кости прозвучал приглушенно, но ужасно. Корсиканец с стоном откатился в сторону, хватаясь за переломанную ногу.

Это была брешь. И кабан устремился в нее, прямо в сторону дам и метавшегося коня Луизы.

**Поль де Сен-Мегрен**, увидев это, вскрикнул: **«К оружию!»** Его собственный выстрел грянул почти сразу, но рука дрогнула от адреналина, и пуля лишь обожгла кабану шею.

Именно в этот момент, как и планировал, с фланга нанес удар **Франсуа**. Его конь, обученный для такого маневра, рванул вперед. Принц, сжимая короткую пику, всем весом тела и разгона вонзил ее в бок зверя. Сталь вошла глубоко в мышцы, но не достигла сердца. Кабан взвыл еще неистовее, дернулся, и пика, вырванная из рук Франсуа, осталась торчать в его боку, как гигантская заноза. Яростный взгляд зверя теперь переметнулся на нового обидчика.

**«Ваше Высочество!»** — прорычал **Жозеф де Лаварден**. Без единой мысли, движимый лишь инстинктом защиты, он бросился вперед, подставляя себя между принцем и кабаном. Его рогатина встретила лобовую атаку зверя. Деревянное древко треснуло, как сухая ветка, под страшным ударом, но стальной наконечник все же вонзился в грудь вепря. Это ненадолго остановило его, давая Франсуа отступить.

**Луи де Бюси** воспользовался этой секундой. С презрительным криком: **«Прочь, тварь!»** — он не стал стрелять. Вместо этого он сделал то, что умел лучше всех — фехтовальный выпад, но копьем. Острый клинок его охотничьего копья пронзил шею кабана ниже защищенной костяными пластинами головы. Фонтаном хлынула алая кровь.

Но зверь был еще жив. Смертельно раненый, он сделал последний, отчаянный бросок — не на Бюси, а туда, где была меньшая концентрация стали — туда, где на лошади, пытаясь зарядить пистоль, находилась **Луиза**.

**Эмилио дель Корильано**, не сводивший с нее глаз, уже был в движении. Его опытный конь боком встал на пути кабана. Вместо выстрела, который мог бы попасть в кого угодно в этой суматохе, он метнул свой тяжелый охотничий кинжал. Клинок вонзился в загривок чудовища, заставив его на миг споткнуться.

Этот миг оказался решающим. **Жак де Келюс**, наконец найдя верный угол, прицелился и выстрелил. Его пуля, выпущенная хладнокровно, попала кабану в основание черепа.

Массивное тело дёрнулось в последней судороге и рухнуло на землю в нескольких футах от лошади Луизы, взметнув облако листвы и пыли.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей, фырканьем лошадей и предсмертным хрипом поверженного зверя. Воздух был густ от запаха пороха, крови и пота.

**Шарль д'Антраг**, так и не сделавший ни одного выстрела, с ледяным спокойствием констатировал: **«Ну вот. Зверь повержен. И какой же из нас теперь герой, я интересуюсь?»** — Его взгляд скользнул с окровавленного Бюси на бледного от волнения Сен-Мегрена, на хладнокровного Келюса и, наконец, на Луизу, чей первый выстрел начал всю эту кровавую какофонию.

Вся эта мизансцена заставила сердце Франсуа ощутить то самое, для чего вообще и ходили на охоту, прилив адреналина, чувство опасности и ярость схватки. Когда кабан переключился от него, обратно на девушку принц видел как все здорово и дружно, добивают зверя весьма крупного как оказалось. Придя в себя, он проскакал шагом ловко манипулируя лошадью, и изумлённо глядя на Луизу.
— Да вы сударыня опаснее многих — на этих словах изумление сменилось улыбкой, но потом Франсуа повернул коня направо и поехал туда, где стояли гурьбой корсиканцы. Он заглянул на пострадавшего, и повелел. — Альфонсо, пусть твоим человеком займётся мой лекарь. Выносите его из леса.
После этого, он уже повернулся в направлении своих людей, ища взглядом сестру.

Тот фурор и кровавый ужас, что сотворил её выстрел, заставил девичье сердце затрепетать. Она видела, как сама смерть металась по полю и как ловко с ней справились эти мужчины. А Ируно под ней едва ли не зверел, метаясь между чувством самосохранения и жёсткостью поводьев, которые уже гудели от напряжения. И вот, кабан затих у ног Ируно. Повисла короткая пауза, которую разбили слова Шарля д'Антрага. Почти не успев испугаться, Луиза перевела свой взор на принца.
- Так разве не в этом прелесть охоты? В опасности. - Она вздохнула и поспешила спешиться, чтоб подойти к раненому Бюси, на ходу доставая свой платок.

***

Альфонсо д'Орнано уже был на земле рядом со своим раненым бойцом. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала ярость — не на зверя, а на собственную неспособность предотвратить это. Услышав приказ принца, он резко кивнул.
«Слышал, Ваше Высочество. Бенедетто, Джузеппе — осторожнее!» — он отдал команды своим людям, и те, с профессиональной сноровкой, подхватили товарища, чье лицо побелело от боли. Взгляд Альфонсо на мгновение встретился с взглядом Франсуа — в нем читалась благодарность, смешанная с жгучим стыдом.
Маргарита, наблюдая за всей сценой, прижала руку к горлу. Ее собственный азарт сменился минутным страхом, но теперь, когда опасность миновала, в ее глазах вспыхнуло восхищение и гордость.
«Браво, Франсуа! Браво, все!» — воскликнула она, подъезжая ближе. Ее взгляд скользнул по окровавленному кабану, потом по сплоченной свите брата, и на ее губах играла та самая, опасная улыбка, которую так боялась королева-мать. «Вот они, его настоящие союзники. Не придворные шавки, а гончие псы. И среди них… дикая флорентийская кошечка».
Луи де Бюси, с которого стекала по рукаву алая кровь зверя, с нескрываемым высокомерием оттолкнул бы предлагаемую помощь от кого угодно. Но когда к нему с платком в руке подошла Луиза, его суровое выражение лица смягчилось. Он не одобрял ее безрассудства, но не мог не уважать смелости.
«Пустяковая царапина, мадемуазель, — проговорил он, тем не менее позволяя ей промокнуть кровь. Его гордый взгляд оценил ее. «Ваш выстрел был безрассуден… но отважен. Немногие мужчины способны на такое».
Поль де Сен-Мегрен, завидуя тому, что Бюси удостоился внимания, поспешил присоединиться, все еще пылая от боя.
«Это был великолепный бой! Вы видели, мадемуазель? Я чуть не попал ему прямо в глаз!» — его восторг был столь же безудержным, как и его предыдущая ярость.
Жак де Келюс, скромно опустив свой пистоль, лишь изящно поклонился в сторону Луизы, давая понять, что его точный выстрел был сделан не ради славы, а для ее защиты. Его молчаливая галантность была красноречивее слов.
Шарль д'Антраг наблюдал за сценой с пронзительным холодом. Его взгляд скользнул с Луизы, перевязывающей Бюси, на Франсуа, отдающего приказы, на восторг Маргариты.
«Как трогательно, — ядовито подумал он. «Одна пуля флорентийки сплотила их больше, чем все речи принца. Они теперь братья по крови… ее крови на их руках. Интересно, сколько продлится это единство?»
Эмилио дель Корильано медленно подъехал к тушe кабана и вытащил свой кинжал, скулящий из плоти. Он вытер клинок о шерсть зверя.
«Урок на сегодня, Ваше Высочество, — тихо сказал он, обращаясь к Франсуа. «Даже самый продуманный план встречает препятствия. И иногда спасение приходит оттуда, откуда его не ждешь».** Его взгляд на мгновение задержался на Луизе, и в его глазах читалось не только одобрение, но и предостережение. Такие смелые женщины при дворе — редкость. И редкость опасная.

Воздух все еще был наполнен тяжелым дыханием и запахом крови, но теперь к нему добавилось новое чувство — зарождающееся братство, испытанное в бою, и тонкие, едва заметные нити интереса и восхищения, протянувшиеся к юной флорентийке, которая оказалась не просто украшением свиты, а настоящей охотницей.

Кивнув в ответ Альфонсо, Франсуа вернулся к остальным и поравнялся конём с восторженной сестрой. Наблюдая идиллическую, картину он отпустил.
— Как на одном из гобеленов, дама подаёт платок рыцарю. — Он покосился на сестру, и тише сказал ей — Марго ты как всегда в своём стиле, привела к нам амазонку, которая тут же завертела.... всех моих подданных, — этот момент, здорово разбавил его сожаление о раненом корсиканце. Улыбаясь, он выслушал и своего учителя, и кивнув ему ответил.
— Что же сегодня на пиру, мы обязаны поднять бокалы за мадемуазель Медичи. Сударыня, надеюсь удостоите нас своим обществом?

Став едва ли не центром нового внимания, Луиза мягко улыбнулась на слова Поля и кивнула ему.
- Боюсь что я так и не успела сделать ещё выстрела. Такая неловкость со мной впервые. - Закусив губу, она поймала и внимательные взоры остальных что следили за ней. на поклон же де Келюса, девушка встала и села в реверансе. После чего, увидев что принцесса медленно удаляется, поспешила вновь оседлать своего скакуна и вернуться в строй фрейлин, которые тут же зашептались, укоряя что Луиза заставила их понервничать. Но вот сам принц задал ей вопрос и она чуть покраснела и медленно кивнула. - Если там будет Её Высочество, то буду и я, Ваше Высочество.

***

Маргарита фыркнула в ответ на тихое замечание брата, но в ее глазах плескалось веселое озорство.
«А разве может быть иначе, милый Франсуа? — шепнула она в ответ, с насмешливым торжеством окидывая взглядом свою фрейлину и его свиту. — Скучных девиц я оставила бы матери. Моя Луиза — как искра в пороховом погребе. Смотри, не обожгись». Ее улыбка говорила о том, что весь этот хаос и последовавшее за ним восхищение доставили ей огромное удовольствие.

Услышав предложение брата поднять бокал за Луизу, ее улыбка стала еще шире. Она ловила каждый оттенок происходящего: пылкий восторг Сен-Мегрена, сдержанное одобрение Бюси, молчаливую галантность Келюса и ядовитый интерес д'Антрага.

Поль де Сен-Мегрен буквально вспыхнул от восторга при ответе Луизы.
«Неудачный выстрел? Мадемуазель, вы спровоцировали самую славную схватку за последние месяцы! — воскликнул он. — Это куда лучше, чем сидеть сложа руки!» Его взгляд уже предвкушал пир, где он сможет продолжить восхищаться новой музой.

Луи де Бюси, все еще вытирая окровавленную руку ее платком, кивнул с редкой для него долей снисхождения.
«Выстоять перед атакой разъяренного вепря — уже доблесть. Многие «опытные» охотники в такой ситуации предпочли бы оказаться где угодно, но только не здесь». Его комплимент, как и все у него, был прямым и весомым, как удар клинка.
Жак де Келюс, наблюдая за ее изящным реверансом, ответил ей почтительным, но теплым наклоном головы. «Она знает правила игры, — подумал он, «но играет в них по-своему. Очаровательно».
Шарль д'Антраг не произнес ни слова, но его тонкие губы тронула едва заметная усмешка. «Пир в честь амазонки… — мысленно отметил он. «Какой изящный ход принца. Возвестить по всему двору о новой звезде, бросив тем самым вызов королеве-матери и Гизам. И все под предлогом празднования удачной охоты. Начинается интересная игра».
Эмилио дель Корильано с одобрением наблюдал, как Луиза, покраснев, принимает приглашение. «Скромность, следующая за смелостью, — размышлял он. «Хорошая комбинация. Посмотрим, хватит ли у нее ума сохранить и то, и другое в змеином гнезде Лувра».
Возвращение Луизы в строй фрейлин было встречено взрывом шепотов и укоризненных взглядов, но теперь в этих взглядах читалась не только зависть, но и невольное уважение, смешанное со страхом. Она перестала быть просто одной из многих. Ее первый выстрел сделал ее личностью.
«Конечно, я буду там, — громко сказала Маргарита, обращаясь ко всем и закрепляя решение. «И мы все поднимем бокалы за мою отважную фрейлину! После такого зрелища пир просто необходим!»
Охота официально завершилась. Но все понимали — настоящая игра только начиналась. И юная Луиза де Медичи невольно оказалась в самой ее сердцевине.

Остановив коня кивая сестре с улыбкой, принц развернул коня, глядя как собираются слуги и загонщики, и чуть приподнявшись в стременах, он указал на тушу и прокричал.
— Мою пику не вынимать, пронести тушу так как есть, в Лувр! — После чего, он оглядел своего венецианского гостя, и ухмыльнулся. Но когда его взор упал на духовника, Франсуа осведомился.
— Святой Отец, отправимся обратно во дворец. — Потом он глянул на свою «Старую Гвардию». — Ну полно господа, в дорогу.
Да. Сейчас, как никогда она ощущала всё то, о чём говорил отец, отправляя её в Лувр. Этот двор был достоин того, чтоб изучить и проникнуть в него. Здесь голоса итальянцев были так же звонки как и во флоренции. Но что-то пока явно ускользало от острого ума девушки. Она видела людей и их религиозные воззрения едва ли трогали сердце Луизы. И хотя она была католичкой и порой достаточно ревностной, все эти лёгкие ветра что не проникали в будуар Марго, совсем не ускользали от ушей смешливой Луизы Медичи. Она знала цену своей юности и знала, как лучше это использовать. Следуя за принцессой и отвечая хохотом на страх, флорентийка в последний раз оглянулась, с лукавым прищуром улыбаясь д'Антрагу. Сегодня на пиру, ей так хотелось сорвать шальной поцелуй, как то учила её Марго.

***

Бернардо Контарини, все еще бледный и слегка дрожащий, поймав ухмылку принца, сделал над собой усилие и попытался принять вид делового человека.
«Великолепный трофей, Ваше Высочество, — проговорил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. «Он станет главным украшением пира. Расходы на празднество, разумеется, я с честью возьму на себя». Мысленно же он уже подсчитывал убытки и представлял, как будет хвастаться перед венецианскими корреспондентами своей «близостью» к кровавым забавам французского двора.

Гастон д'Фуа, духовник, услышав обращение принца, медленно поднял голову. Его взгляд был отрешенным, будто он все еще видел не окровавленную поляну, а нечто иное.
«Как прикажете, Ваше Высочество, — его голос был глух и лишен эмоций. «Леса… всегда полны знамений. Давайте покинем это место». Он перекрестился широким жестом, но не по-католически, а как-то иначе, по-старинному, и направился к своей лошади, не оглядываясь на поверженного зверя.

«Старая Гвардия» оживилась при окрике принца.
«Наконец-то! Пирушка!» — воскликнул Поль де Сен-Мегрен, уже представляя, как будет пересказывать свой подвиг за бокалом вина.
Жозеф де Лаварден лишь удовлетворенно хрюкнул, с наслаждением глядя на тушу, которую уже поднимали слуги. Он выполнил свой долг — принц жив.
Луи де Бюси с достоинством вскочил в седло, все еще сжимая в руке окровавленный платок Луизы, как трофей поценнее кабаньих клыков.
Жак де Келюс и Шарль д'Антраге последовали его примеру с противоположными выражениями лиц: первый — с легкой улыбкой предвкушения, второй — с привычной маской холодной наблюдательности.

***

Лукавый прищур и улыбка Луизы, брошенные через плечо Шарлю д'Антрагу, не остались незамеченными. Ядовитый паук свиты, обычно невосприимчивый к женским чарам, на мгновение замер. Его тонкие брови чуть приподнялись. Он не ответил улыбкой, но его взгляд, острый и аналитический, проводил ее, словно регистрируя новый, неучтенный фактор.
«Смелая… и глупая, — промелькнуло у него в голове. «Или не глупая?» В его глазах вспыхнул не интерес как к женщине, а интерес как к игроку, неожиданно вступившему в сложную партию. Шествие тронулось обратно к Лувру. Впереди слуги несли тушу кабана с торчащей пикой герцога Алансонского — наглядный символ его удали и сплоченности его людей. За ним ехала пестрая кавалькада: принц, его сестра, их свиты.
Воздух был наполнен гулом голосов, смехом, цокотом копыт. Но под этой веселой суетой каждый про себя обдумывал итоги охоты: обретенную верность, нанесенные и полученные раны, проявленную отвагу и брошенные вызовы. А впереди был пир, где вино развяжет языки, а страсти, едва сдерживаемые в лесу, вырвутся на свободу в бальных залах. И для юной Луизы де Медичи эта ночь могла стать настоящим посвящением в игры французского двора.

Пир в Лувре

Шествие, пахнущее потом, лошадьми, порохом и кровью, вступило под сумрачные своды Лувра через ворота Кур-Карре. Контраст был разительным: позади остались свобода леса и яростный азарт схватки, а здесь, в каменных громадах королевской резиденции, царил иной, не менее напряженный воздух — воздух церемонии, этикета и скрытых интриг.
Войдя в главный двор, охотники попали в водоворот придворной жизни. Гвардейцы в ливреях Валуа и Гизов стояли неподвижно, как статуи, но их глаза провожали процессию с профессиональной оценкой. Пажи и слуги в скромных камзолах суетливо расчищали путь, их взгляды прилипали к огромной туше кабана с герцогской пикой в боку — зрелище, которое уже через час станет главной темой пересудов.
Из высоких стрельчатых окон доносились звуки — отдаленные аккорды виол, смех, гул разговоров на французском, испанском, итальянском и латыни. Запах леса и крови быстро перебивался ароматами, витавшими в Лувре: воска от тысяч свечей, ладана из дворцовой капеллы, дорогих духов знати и тяжелого, сладковатого запаха старины, впитавшегося в гобелены и дубовые панели.
По мраморным лестницам и галереям сновали придворные. Мужчины в узких, подбитых ватой дублетах и в обтягивающих бриджах-«о-де-шосс», с огромными белыми воротниками «гранголла», шептались, бросая на охотников оценивающие взгляды. Дамы в жестких корсетах и широких юбках-вертюгаденах, с высокими прическами, украшенными жемчугом и сетками-«кресоне», переглядывались, скрывая улыбки за веерами из страусовых перьев. Здесь, под яркими росписями на потолках и в свете факелов в железных бра, каждый жест, каждый взгляд, каждая деталь туалета имела значение и была частью бесконечной игры за милость и влияние.
В воздухе витала особая, знакомая всем придворным тревожная оживленность. Приближалась свадьба Маргариты и Генриха Наваррского — событие, которое должно было скрепить хрупкий мир. Но под покровом праздничных приготовлений чувствовалось напряжение. Сторонники ультра-католиков из клана де Гизов сбивались в кучки, их лица были хмуры. Гугенотские дворяне, которых становилось в Париже все больше, держались особняком, их темные, лишенные украшений одежды резко контрастировали с блеском католической знати. Их взгляды были настороженными, а жесты — сдержанными.
Слуги, приняв тушу, понесли ее в сторону кухонь, чтобы повара королевы-матери, Екатерины Медичи, могли приготовить из нее пиршественное блюдо. Сама королева-мать, вероятно, уже была в курсе всех событий охоты — ее сеть шпионов опутывала Лувр плотнее паутины.
Шепотки, перешептывания, скользящие взгляды — все было направлено на возвращающихся охотников. История о том, как юная флорентийка из свиты Маргариты первой выстрелила в зверя и чуть не стала его жертвой, а свита герцога Алансонского слаженно расправилась с ним, уже облетала дворец, обрастая подробностями. На «Старую Гвардию» и новых союзников принца смотрели теперь по-разному: с восхищением, завистью, страхом и ненавистью.
Лувр, величественный и холодный, жил своей кипучей, ядовитой жизнью. И пир, который должен был начаться с наступлением вечера, обещал стать не просто празднеством, а новой ареной для этой вечной, безмолвной войны амбиций и страстей.
По возвращении обратно во дворец. Как не прискорбно было это для фрейлин Маргариты, им всё равно пришлось идти за ней, дабы готовится к тому пиру что ждал впереди. Луиза, что во всём старалась помогать Марго, была одета почти так же. И этот маленький альянс двух девушек был направлен лишь на то, чтоб досадить, а за одно и получить всё лучшее что мог преподнести этот вечер. В вьющихся тёмных волосах Луизы мерцали нити жемчуга, а губы чуть припудренные румянами были двумя лепестками флорентийской розы. Гранича между сдержанностью и свободным духом, свита принцессы Валуа вошла в торжественные залы.
Франсуа конечно же понимал, что и сам король, и другой их брат Генрих, славившийся своими чрезмерно помпезными нарядами, и серьгами в обоих ушах (а не только в одном, как у многих дворян эпохи) и иногда даже помадой на губах что-то да изловили. Да что там, наверняка даже и Генрих Наваррский, что-нибудь поймал, на радость своим верным людям. Только вот кто, и что смог изловить...от этого зависел престиж на пиру. Не то, чтобы Франсуа всерьёз играл против братьев но иногда позлить их хотелось. Особенно надменного Генриха. Он послал д'Килюса всё разведать и сообщить, а пока он готовился к пиршеству, кое должно было стать отдохновением. Маленькое приключение с итальянской фрейлиной Марго, позабавила его весьма. Глядясь в зеркало, герцог д'Алонсон вспоминал как забавно реагировали на неё его подданные миньоны. Сегодня, он хотел выглядеть победителем, поэтому ботфорты с высокими шпорами, цвета же были рода Валуа. Когда всё было готово, герцог д'Алонсон со всей своей свитой, направился в парадный зал.
В парадных залах Лувра царила особая, приглушенная роскошь, характерная для двора Екатерины Медичи. Вместо оглушительного веселья — сдержанный гул голосов, перемежаемый тихой музыкой виол и лютни, доносящейся с галереи. Воздух был густ от аромата дорогих духов, смешанных с запахом жареного мяса и воска от сотен свечей в массивных серебряных канделябрах. Их свет отражался в полированных латах королевских гвардейцев, стоявших вдоль стен, и в драгоценностях наряженной знати, создавая мерцающий, почти ирреальный мир.

Появление свиты принцессы Маргариты вызвало волну шепота. Дамы в своих тугых корсетах и вертюгаденах, похожие на расписные кораблики, оценивающе разглядывали наряд Марго и ее фрейлин, выискивая малейшее нарушение этикета. Взоры мужчин, более откровенные, скользили по молодым лицам, задерживаясь на смелой флорентийке, о которой уже ходили слухи. Придворные из клана де Гизов смотрели на них с холодной вежливостью, в то время как несколько гугенотских дворян, соблюдавших строгий дресс-код, отводили глаза, не одобряя подобную демонстративность.

Вскоре внимание переключилось на вход герцога Анжуйского, Генриха. Он появился, как и ожидалось, в ослепительном наряде из белого атласа, расшитого золотыми пчелами — его личной эмблемой. В обоих ушах сверкали крупные жемчужины, а губы действительно были подкрашены тонким слоем красной помады. Его свита, «архиминьоны», была подобрана с тщательной эстетической выверенностью, затмевая блеском даже королевскую стражу. Он шел с легкой, насмешливой улыбкой, бросая взгляд на еще пустующее место брата-короля.

Почти сразу за ним, скромнее, но с достоинством, вошел Генрих Наваррский в темном, но богатом камзоле. Его окружала небольшая группа верных беарнцев, чьи простые лица и практичная одежда резко контрастировали с блеском анжуйцев. Слух о том, что он подстрелил скромного оленя, уже расползся по залу, вызывая сдержанные усмешки у одних и уважительные кивки у других.
Именно в этот момент вернулся Жак де Келюс. Подойдя к Франсуа, он наклонился и тихо, но так, чтобы слышали ближайшие миньоны, доложил:
«Король взял крупного оленя, Ваше Высочество. Герцог Анжуйский — волка. А Наваррец — косулю. Никто не добыл зверя свирепее вашего».
Известие было встречено сдержанным, но довольным оживлением в кругу свиты герцога Алансонского. Бюси гордо выпрямился, Сен-Мегрен сиял, а д’Антраг позволил себе тонкую, довольную улыбку. Их трофей — огромный, яростный кабан — был не просто добычей; это было заявление.
Когда же в зал торжественно внесли главное блюдо — ту самую тушу кабана с торчащей пикой Франсуа, — по залу прошел одобрительный гул. Это был безмолвный, но красноречивый ответ на помпезность Генриха Анжуйского и скромность Генриха Наваррского. В глазах многих придворных читалось новое, более серьезное отношение к младшему Валуа и его сплоченной команде. Игра престижа только что сделала новый, решительный виток.
— Очень хорошо — не громко ответил герцог д'Алонсон, но он уже не мог сдержать улыбки, понимая что это будет чудесный вечер, на лицах братьев. После этого, он поспешил со своей свитой, прибыть чуть раньше короля, занимая своё место, по старшинству детей Генриха II, т.е. следом за принцессой Маргаритой.
Их маленькая щебечущая группка, почти что не нарушала пастораль под колким взором Екатерины Медичи. Но вот, доблесные воины и охотники явились в зал и каждого из них, фрейлины Марго встречали обсуждением. Генриха Анжуйского, смешливый голос Луизы отметил как кремовое пирожное, красивое, но приторное. Короткий вздох на скромность будущего супруга, Наваррского был скрыт шелестом вееров.
- Смотрите, Ваше Высочество... ещё немного и взгляд де Гиза прожжет в нас дырку. Ах... - Появление Франсуа было встречено лишь сдержанным придыханием, за что Луиза получила по лбу веером. - Ставлю на то, что Его Величество не сможет сдержать досады, при виде такого... кабана. Но, кажется ваша матушка вот-вот лопнет от сухого гнева.

***

Екатерина Медичи, восседая на своем кресле под балдахином, была воплощением ледяного спокойствия. Ее темное, богатое, но лишенное чрезмерных украшений вдовье платье резко контрастировало с пестротой окружавшего ее двора. Лицо, обрамленное белым вдовьим наметом, было непроницаемой маской. Однако ее глаза, маленькие и пронзительные, словно буравчики, не пропускали ни единой детали. Они зафиксировали и дерзкий выпад Гизов, и насмешливый шепоток в свите дочери, и — что было важнее всего — внушительную тушу кабана с пикой младшего сына.
Ее пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, слегка постукивали по резной ручке кресла. Этот кабан был не просто трофеем. Это был вызов. Вызов установленному порядку, при котором ее любимец Генрих Анжуйский должен был затмевать всех. Вызов ее контролю. «Франсуа забавляется, — пронеслось в ее голове. «Он собирает вокруг себя не просто друзей, а знамя. И эта флорентийская племянница… слишком смела для своего положения».
Герцог де Гиз, стоявший неподалеку со своими людьми, действительно смотрел на группу Маргариты с холодной, неприкрытой неприязнью. Взгляд, который заметила Луиза, был тяжелым, как свинец. Он видел в их оживлении не просто легкомыслие, а оскорбление — и предстоящий брак принцессы с еретиком, и растущее влияние этого юного выскочки Алансона. Его рука сжимала эфес шпаги — жест, не ускользнувший от внимания его сторонников.
Генрих Анжуйский, занявший свое место, сохранял насмешливую улыбку, но его глаза сузились, увидев реакцию зала на трофей брата. Он что-то тихо сказал своему ближайшему архиминьону, Жану де Ла Валетту, и тот язвительно усмехнулся. Помпезность Генриха теперь казалась немного нарочитой на фоне кровавой, грубой силы, которую демонстрировал кабан.

Генрих Наваррский, напротив, смотрел на все с простодушным, немного ироничным интересом. Его взгляд скользнул по кабану, потом по ликующим миньонам Франсуа, и он чуть заметно покачал головой, словно говоря: «Вот как тут, у вас, принято». Эта демонстрация силы его не пугала, но давала пищу для размышлений.
Когда в зал под торжественные фанфары вошел король Карл IX, его лицо, обычно бледное и утомленное, на мгновение озарилось искренним, почти мальчишеским восторгом при виде трофея.
«Вот это зверь! — воскликнул он, указывая на кабана. «Мой брат Франсуа, вы и ваши молодцы сегодня покрыли себя славой!»
Это спонтанное признание, вырвавшееся у короля, заставило Екатерину Медичи на мгновение сомкнуть губы в тонкую ниточку. Ее сын-король разрушал тщательно выстроенную иерархию своим простодушием. Генрих Анжуйский отхлебнул вина, и его улыбка стала еще более натянутой.
Слуги начали обносить гостей яствами. Музыка заиграла громче. Но под маской пиршества и веселья каждый чувствовал сдвиг, едва уловимый, но значимый. Атмосфера в зале наэлектризовалась. И в этой напряженной игре взглядов, шепотов и скрытых унижений пощечина, которую Франсуа и его свита нанесли амбициям старших, витала в воздухе, осязаемая, как запах жареного мяса и дым от свечей.
Вино и дичь. Даже при всей роскошности пиров Флоренции, Луиза никогда бы не подумала, что воздух в зале вмещающем столько противоречивых фигур, может быть таким тяжелым. Её плечи, укрытые прозрачной серебристой шалью, едва ли скрывали учащённое дыхание груди, утянутой корсажем. Её внимательный взгляд скользил по лицам вырывая их настроение и то, что они думали обо всём происходящем. И она видела холодную ярость де Гиза.
- Я проиграла, ваше высочество... король впечатлён... - Она с предыханием шепнула это Маргарите. - И какой же фант вы мне скажете, этот проигрыш?

Внезапное появление короля, смыло томное наслаждение принца д'Алонсон, скрываемым недовольством Генриха Анжуйского, и он поднялся вместе со всеми. Его внезапный порыв, был встречен спокойно. В этом был весь брат, весь король отчего вызывал порой у многих, лёгкую рябь недоумений. Но вот, триумф подошёл к концу, и начался пир. Маленькое случайное торжество сменилось пиром, привычным и обыденным для Франсуа. Всё постепенно возвращалось на круги своя. Он снова становился уже не триумфатором, но не нужным "вечно младшим" запасным вариантом, нелюбимым сыном, презираемым братом, да ещё и с перекошенной спиной, и оспинами на щеках, свидетельствовавших о перенесённых ранее болезнях. Даже в придворных галантных, куртуазных играх, ему легко было добиться благосклонности, дамы позволяли почитать, себя потому что иметь в поклонниках принца крови престижно, но это при полном отсутствии взаимности (Mutualité / Réciprocité). И это при больших амбициях, которые только лишь подстёгивались внутренними комплексами. Именно поэтому он собирал новых людей, которые могли показать новые пути выхода его амбиций. И за померкшим взглядом, снова пробивалась надежда. Но любым планам мешали внутренние войны во Франции. И Маргарита, единственное светлое пятно в жизни, единственная родственница без дурного отношения к нему, вскоре выходила замуж, что должно было покончить с распрями, а значит открыть дорогу его амбициям. Франсуа взглянул на сестру и приподнял бокал, напоминая ей об их маленькой задумке. На его лице появилась улыбка.
Маргарита, чье настроение, казалось, парило над всей этой тяжелой атмосферой, услышав шепот Луизы, обернулась к ней. В ее глазах вспыхнули веселые огоньки. Она прикрыла свой смех резким движением веера.
«Проиграли, моя дорогая? — прошептала она в ответ, наклоняясь так, что их головы почти соприкоснулись. «Напротив, ваша наблюдательность принесла нам победу. Мы видели то, что другие хотели скрыть. А это дорогого стоит. Но раз уж вы настаиваете на фанте…» — она сделала паузу, и ее взгляд скользнул по залу, останавливаясь на группе молодых придворных, а затем на своем брате Франсуа, поднимавшем бокал. «Ваш фант — вызвать ревность у одного из миньонов моего брата. Выберите любого. Заставьте его почувствовать укол хотя бы на мгновение. Это скрасит мои последние недели свободы». Ее улыбка стала откровенно хитрой и озорной. Этот фант был не просто игрой; это был способ встряхнуть предсказуемый порядок вечер и понаблюдать за интересными реакциями.

Взгляд Екатерины Медичи, скользнувший по сыну Франсуа в момент его мимолетной задумчивости, был подобен взгляду скульптора, оценивающего мраморную глыбу с изъяном. Она видела в нем не человека, а потенциальную угрозу стабильности, которую она так тщательно выстраивала. Его амбиции были подобны плесени — незаметной, но способной разрушить фундамент.
Герцог де Гиз, отвечая на чей-то тост, поднял свой бокал, но его жест был резким, почти яростным. Он видел в этом пире не праздник, а унижение. Триумф Алансона был пощечиной ему лично и всему делу истинной католической веры, которое он олицетворял.
Генрих Анжуйский, заметив взгляд и улыбку, которыми Франсуа обменялся с Маргаритой, почувствовал знакомое раздражение. Эта их особая близость, этот союз младших против старших, всегда действовал ему на нервы. Он что-то язвительно бросил своему соседу, графу де Ретелю, и тот захихикал, бросив пренебрежительный взгляд в сторону Франсуа.
Жак де Келюс и Поль де Сен-Мегрен, сидевшие недалеко от стола принца, уловили его жест. Сен-Мегрен, все еще полный энергии охоты, тут же поднял свой бокал, сияя. Келюс сделал это с большей сдержанностью, но его преданный взгляд был красноречивее любых слов. Они видели не «вечно младшего», а своего сюзерена, показавшего сегодня свою силу.
Шарль д’Антраг, отхлебывая вино, наблюдал за этим маленьким ритуалом с циничным интересом. Его ум уже анализировал, как можно использовать эту лояльность и эти амбиции, приправленные обидой. «Он голоден, — думал д’Антраг о Франсуа. «Голодный принц — лучший инструмент для тех, кто знает, как направить его голод в нужную сторону».
Воздух в зале сгущался. Вино лилось рекой, но не могло смыть подспудное напряжение. Каждая улыбка, каждый тост, каждый взгляд были частью сложной шахматной партии, где фигурами были судьбы, а ставкой — королевство. И в этой партии младший принц, его озорная сестра и их свиты только что сделали свой, весьма заметный ход.

Как спусковой крючок своего пистоля, Луиза уловила настроение своей госпожи достаточно ясно. Но её понимание двора и всех этих игр было несколько иным. Луиза стремилась впитать и осознать все эти изменчивые ветра и молчаливые взгляды полные ненависти друг к другу. Плавно и легко, она подошла с своим бокалом к герцогу и присела в реверансе.
- Герцог де Гиз... от меня не укрываются ваши прожигающие взгляды? Быть может ваша мудрость просветит мой юный ум? - Она старалась уловить, кого теперь буравит взором мужчина и заметила, что новой жертвой стал Франсуа. А вместе с ним и вся его блестящая свита, так воодушевлявшая её на охоте.
Когда принц напоминал Марго о задумке, он считал что имел в виду тост за её фрейлину, но то что та вдруг пошла не к кому-то, а к целому герцогу де Гизу, было намного более интригующим. Облокотившись на спинку кресла, Франсуа вдруг задумался "что же ты задумала сестра", и стал наблюдать за картиной. Вечер вновь приобрёл для него интересные краски.

Герцог де Гиз был ошеломлен. Появление юной флорентийки, чья репутация смелой охотницы только что родилась на его глазах, стало для него полной неожиданностью. Его пронзительный взгляд, только что буравивший спину Франсуа, медленно перевелся на Луизу, стоявшую перед ним в изящном реверансе. В его холодных глазах мелькнуло не столько любопытство, сколько подозрение и оценка угрозы.
«Мадемуазель де Медичи, — его голос прозвучал низко и веско, без тени галантности. «Мой взгляд направлен на тех, чьи поступки заслуживают особого… внимания. А ваш юный ум, сударыня, судя по сегодняшнему дню, и так достаточно просвещен, чтобы понимать, куда следует его направлять».
Его слова были обточены, как булыжник. Он не предлагал ей сесть, не улыбался. Это был тест. Он проверял, является ли она просто легкомысленной девицей или же пешкой в более сложной игре — возможно, самой Екатерины или, что еще опаснее, клана ее флорентийских родственников.
Со стороны эта сцена выглядела как миниатюрный спектакль, захвативший внимание всего зала. Екатерина Медичи перестала следить за разговором с испанским послом, ее взгляд прилип к племяннице и Гизу. Ее лицо оставалось непроницаемым, но пальцы снова застучали по ручке кресла. «Глупость или расчет?» — пронеслось в ее голове.
Генрих Анжуйский, наблюдая за этим, язвительно усмехнулся. Ему доставляло удовольствие видеть, как надоедливая фрейлина его сестры бросает вызов самому Гизу. Это отвлекало внимание от триумфа Франсуа.
Маргарита, увидев ход своей фрейлины, прикрыла лицо веером, но ее плечи слегка вздрагивали от сдерживаемого смеха. Она была в восторге. Это было куда лучше, чем просто вызвать ревность у какого-нибудь миньона! Ее Луиза бросала вызов льву в его же логове.
Свита герцога Алансонского замерла, наблюдая за развитием событий.
Поль де Сен-Мегрен смотрел, разинув рот, с смесью ужаса и восхищения. «Она сошла с ума?» — прошептал он Жаку де Келюсу.
Келюс, всегда более сдержанный, нахмурился. «Она либо очень храбрая, либо у нее за спиной стоит кто-то очень могущественный». Его галантная натура была шокирована, но и заинтригована.
Луи де Бюси наблюдал с мрачным одобрением. Ему нравилась смелость, даже если она была безрассудной. Его взгляд скользнул к Франсуа, оценивая реакцию принца.
Шарль д’Антраг приподнял бровь. Его аналитический ум работал на полную мощность. «Интересно… Прямой контакт. Она изучает врага. Или ищет покровителя на другой стороне? Медичи… всегда с двойным дном».
Воздух вокруг Луизы и Гиза казался густым и наэлектризованным. Ее неожиданный маневр вновь перевернул ход вечера, превратив пир в еще более сложную и опасную шахматную доску.

Слова де Гиза, такие строгие и лишенные искусства интриганства. В её тёмно-зелёных радужках плясало понимание. Его нельзя было обмануть дыханьем юности и он прекрасно отдавал отчёт, что она не просто маленькая фигурка в этом огромном и шумном дворце. Чуть повернувшись, чтоб видеть перед собой весь двор, фрейлина даже прикусила нижнюю губу.
- Мне кажется ещё немного и вы вспыхнете на месте, подобно праведному пламени, сжигающему еретиков. - Она чуть наклонилась к нему ближе, чтоб этот шёпот не достиг чужих ушей. - Сегодня такой прекрасный день. Не стоит омрачать его вашей холодной неприступной суровостью. Или я ошиблась и это не пиршественный зал, а поле битвы где проливают кровь... не только кабанов и оленей. В таком случае, позвольте мне покинуть вас... герцог.
Она сделала прощальный реверанс и словно лёгкое перо, развернулась на каблуках и поплыла, размеренно чинно обмахиваясь веером, держа при это бокал с вином у груди. Она искала себе новую жертву не на столько скованную собственными думами.

Переламывая хлеб, и запивая его вином, закусывая сыром и дичью, герцог д'Алонсон уже внимательно наблюдал, что дальше учудит молодая де Медичи. После чего, он бросил взгляд на Марго. Спрятанный взгляд принцессы передал ему её веселье. Склонившись к сидящему рядом Килюсу, Франсуа сказал.
— Смотри как она оглядывает гостей, сейчас ещё кому-то достанется.
Герцог де Гиз застыл на месте. Слова Луизы, произнесенные тихо, но с такой откровенностью, ударили его, как пощечина. Его скулы напряглись, а пальцы с такой силой сжали бокал, что костяшки побелели. В его глазах вспыхнул не просто гнев, а яростное, холодное пламя. Она не просто дерзнула к нему подойти — она прочитала его самые сокровенные мысли, ту самую жажду очистительного огня, который он и его сторонники видели единственным решением для Франции. И она осмелилась назвать это в открытую, пусть и шепотом. Ее уход был не отступлением, а новой формой нападения — демонстративным пренебрежением. Он проводил ее взглядом, в котором кипела лютая ненависть, смешанная с новым, жгучим интересом. Эта девица была не просто ветреницей. Она была опасна.
По залу прокатилась новая волна шепота. Сцена с Гизом не осталась незамеченной. Екатерина Медичи медленно перевела дыхание. Ее первоначальное недовольство сменилось холодным расчетом. «Она либо величайшая глупица при дворе, либо… потенциально весьма полезный инструмент. Нужно будет присмотреться к ней внимательнее».
Генрих Анжуйский фыркнул, откровенно наслаждаясь зрелищем смущенного Гиза. Унижение главного соперника его матери было ему всегда приятно. Он лениво обернулся к своему соседу: «Похоже, у моей сестры появилась собственная боевая подруга. Легкомыслие Марго становится заразным».

Свита герцога Алансонского наблюдала за возвращением Луизы с новыми чувствами.
Поль де Сен-Мегрен смотрел на нее с еще большим обожанием. «Она говорила с самим Гизом! И он даже слова не нашел в ответ!» — прошептал он, полный восхищения.
Жак де Келюс был более сдержан, но и его поразила смелость фрейлины. Его взгляд, полный нового уважения, следил за ее плавным движением по залу. Он видел в ней уже не просто объект для галантного поклонения, а личность, равную им по духу.
Луи де Бюси хмыкнул, одобрительно кивнув. Ее поступок был вызовом, а вызов он уважал всегда, даже если он исходил от женщины.
Шарль д’Антраг не сводил с Луизы пристального взгляда. Его первоначальная оценка пересматривалась в режиме реального времени. «Она не просто играет. Она провоцирует. Зачем? Чья это воля? Ее собственная? Маргариты? Или… она ощупью ищет самые уязвимые места в лагере противника?» — его ум лихорадочно работал, пытаясь разгадать эту новую загадку.
Эмилио дель Корильано, наблюдая со своей обычной философской отстраненностью, тихо усмехнулся. «Прирожденная фехтовальщица, — подумал он. «Она фехтует словами и взглядами. И, кажется, наносит удары точнее, чем иной мужчина клинком».
Когда Луиза, обмахиваясь веером, продолжила свой путь, зал замер в ожидании. Каждый придворный, на которого падал ее скользящий взгляд, инстинктивно напрягался, готовясь стать следующей мишенью для ее отточенного остроумия и смертоносного обаяния. Пир окончательно превратился в арену, а юная флорентийка неожиданно для всех вышла на нее в роли гладиатора.
Быть центром чужого мира, для неё сейчас было важнее всего. И это исходило из того, что будучи самой младшей из сестёр, она значительно меньше видела отца, но слыла его любимицей. Тем и удивительным для неё стало решение отослать её из Флоренции, подальше от Италии и потенциальных женихов. И потому, сейчас, обходя этот зал и стараясь держаться чуть в стороне от излишне чопорных в её понимании гугенотов, она всё же посмотрела на будущего мужа Маргариты и поприветствовала его реверансом. Прикрыв лицо веером, она взглянула на Марго, подмигивая той. Ходили слухи,что мужчина довольно специфично пах, но проверить это сейчас было было совсем уж откровенным нарушением всех протоколов. Пользуясь тем, что вдруг заиграла музыка, Луиза осмотрелась и её взор пал на принца Анжуйского. Такого яркого и помпезного, с этими его серьгами.
- Ваше Высочество. Мсье Жан... не составите ли вы мне танец. Боюсь сегодня я так и не дождусь, когда меня пригласят. - Соблюдение церемониала, соблюдаемого ею неукоснительно, сейчас граничило с желанием запомнить этот день надолго. Коснувшись каждого лагеря и ощутив дыхание каждого.
Шествие Луизы продолжалось, и поприветствовав Наваррского, девушка перешла к Генриху, герцогу Анжуйскому. Тут наблюдавший эту картину герцог д'Алонсон, налил себе вина, потому как спесь его брата была известна всем, и сейчас что-то должно было произойти, так что он даже отставил в сторону свой бокал.
Генрих Наваррский, увидев направляющуюся к нему Луизу, встретил ее с простодушной, немного лукавой улыбкой. Он не встал, но учтиво склонил голову, его взгляд — живой и проницательный — скользнул по ней, оценивая не только красоту, но и смелость, с которой она вела себя на этом опасном поле.
«Мадемуазель де Медичи, — произнес он голосом, в котором слышался легкий беарнский акцент, — честь для меня. Говорят, ваш выстрел положил начало сегодняшним подвигам. В Наварре ценят отвагу, независимо от того, в чьем сердце она бьется».
Его ответ был уклончив, но доброжелателен. Он явно видел в ней не просто фрейлину, а интересного игрока, и предпочитал пока оставаться в стороне, наблюдая за тем, как она провоцирует более могущественных фигур.
Когда же Луиза обратилась к Генриху Анжуйскому, в воздухе вокруг них возникло ощутимое напряжение. Герцог Анжуйский медленно повернул к ней голову. Его насмешливая улыбка не исчезла, но в его глазах, подведенных сурьмой, вспыхнул холодный, оценивающий блеск. Приглашение на танец, произнесенное с показной почтительностью, было новым вызовом. Отказ сделал бы его грубым в глазах двора, согласие — возвысило бы эту назойливую флорентийку.
Он медленно поднялся, и его движение было исполнено театральной грации.
«Мадемуазель, — его голос прозвучал сладко и ядовито, — как я мог бы отказать племяннице моей почтенной матери? Особенно после того, как вы так… оживили наш вечер».
Его взгляд скользнул через зал в сторону Франсуа, и в нем читалось явное удовольствие от того, что он перехватывает инициативу. Взяв ее руку с преувеличенной церемонностью, он повел ее к центру зала. Его свита, архиминьоны, обменялись понимающими взглядами — их патрон вступал в игру.
По залу пронесся возбужденный шепот. Екатерина Медичи следила за сыном и своей племянницей с каменным лицом, но ее ум анализировал каждый жест. «Генрих пытается ее унизить своим превосходством. А она… что она задумала?»
Маргарита, наблюдая, как ее брат ведет Луизу в танце, прикусила губу. Ее первоначальное веселье сменилось тревогой. Генрих был мастером ядовитых колкостей, и танец с ним мог обернуться публичным унижением.
Свита герцога Алансонского застыла в ожидании.
Поль де Сен-Мегрен сжал кулаки. «Он посмеет оскорбить ее, я вызову его на дуэль!» — прошипел он.
Жак де Келюс положил ему на руку успокаивающий жест, но его собственное лицо было напряжено. Он видел, как пальцы Генриха лежат на руке Луизы, и это зрелище вызывало у него странное чувство досады.
Луи де Бюси смотрел на танцующую пару с мрачным презрением. «Он танцует, как павлин. Никакого достоинства».
Шарль д’Антраг прищурился. «Идеально. Алансон ненавидит своего брата. Любое внимание Анжу к его новой «музе» будет лишь разжигать огонь. Продолжайте, мадемуазель, продолжайте сеять раздор».
Музыка лилась, пары кружились, но все взоры были прикованы к центру зала, где под безупречно холодной улыбкой герцога Анжуйского и загадочной полуулыбкой Луизы де Медичи разворачивалась новая, тихая битва.
- Ваше Высочество... вы определённо мне льстите. Разве не ваше появление привнесло в этот зал столь яркую фигуру от которой сложно оторвать взгляд. - Пальцы девушки, лежащие в тёплой мужской ладони были чуть прохладные. Да и к тому же, ей пришлось оставить свой бокал с вином на столе рядом с одним из архиминьонов принца. В танце же, она двигалась достаточно умело, зная все небходимые па и переходы. Однако, при этом её лёгкая шаль раскрылась. - Этот двор умер бы от скуки сегодня... если бы всё шло как задумано.
Ни смотря на ожидание, и практически общую готовность партии герцога Алансонского, встать на защиту их недавней "амазонки", Генрих герцог Анжуйский, как это довольно часто бывало, обратил ситуацию в свою пользу. И когда Сен-Мегрен отпустил свой комментарий, Франсуа тут же его отсёк.
— Поль, ты говоришь о наследнике престола Франции, не забывайся. — Но настроение было выражено не плохо, и квинтэссенцией выдал свой комментарий д'Бюси. В ответ на что Франсуа д'Алонсон заметил.
— Бюси, быть может вы порадуете нас ироничным сонетом на этот счёт?
Он улыбнулся, но взгляд его вскоре скользнул к матери.
Генрих Анжуйский мягко, но властно сжал ее прохладные пальцы. Его улыбка стала еще слаще, а в глазах заиграл опасный огонек. Он вел ее в танце с преувеличенной элегантностью, превращая каждый шаг в демонстрацию своего превосходства.
«О, мадемуазель, — прошептал он в такт музыке, его губы почти касались ее волос, — вы ошибаетесь. Этот двор никогда не следует первоначальным замыслам. Он живет собственной жизнью, как дикий зверь. И лишь немногие… очень немногие… умеют направлять его ярость в нужное русло».
Его взгляд скользнул по ее обнаженным плечам, затем метнулся в сторону Франсуа, прежде чем снова вернуться к ней. В его словах был не только намек на ее собственную роль «дикарки», нарушившей планы, но и напоминание о том, кто здесь настоящий хозяин
«Скука — удел тех, у кого нет ни власти, ни фантазии, чтобы развлечь себя. А я, как вы правильно заметили, всегда нахожу способ быть… в центре внимания».
Екатерина Медичи наблюдала за танцем, и ее пальцы наконец замерли. Выражение ее лица было невозмутимым, но в глубине глаз читалось напряженное внимание. Она видела, как Генрих проверяет границы, пытаясь подчинить себе дерзкую фрейлину. И видела, как та не отступает. Это был поединок двух сильных воль, и королева-мать с холодным интересом ждала его исхода.
Свита герцога Алансонского реагировала на выговор принца по-разному.
Поль де Сен-Мегрен покраснел и сник, пробормотав: «Прошу прощения, Ваше Высочество». Его пыл был усмирен, но взгляд, полный тревоги, не отрывался от танцующей пары.
Луи де Бюси в ответ на предложение о сонете лишь усмехнулся — жесткий, беззвучный смех. «Как вам будет угодно. Но моя муза сегодня слишком ядовита для легкомысленных рифм». Его слова были направлены не против принца, а против того, что он видел на площадке — изысканного фехтования, где его прямой вызов был бы неуместен.
Жак де Келюс молча наблюдал, и его обычно спокойное лицо выдавало внутреннюю борьбу между долгом и зарождающимся чувством.
Шарль д’Антраг наслаждался зрелищем. «Прекрасно, — думал он. «Анжу играет с огнем, думая, что это простая свечка. Но эта девица — факел. И кто знает, чей дом он подожжет в итоге?»
Танец продолжался. Каждое движение Генриха было вызовом, каждое парирование Луизы — ответной игрой. Они говорили шепотом, их улыбки были безупречны, но вокруг них витал озоном пахнущий воздух надвигающейся грозы. И вся свита Алансона, как и весь двор, затаив дыхание, ждала, чья молния ударит первой.
Этот танец, в котором её острое ощущение опасности подсказывало о коварности выбора, который она сделала. Во второй раз за сегодняшний день, Луиза разила вепря, способного смести хрупкую фигуру с шахматной доски. Его дыхание едва не обжигало, но она старательно владела собой, хоть на щеках и проступила бледность.
- Отмечу, что вы не правы, Ваше Высочество. Сегодня мой азарт достаточно успел наделать шуму. И этот двор, уж точно не дикий зверь... - Она лишь на секунду прервалась, чтоб улыбнуться и с прищуром готовилась парировать в этой игре. - Все здесь больны тоской и скукой. Но у каждого она своя. Ведь мы от скуки начинаем делать то, что заставляет кровь кипеть от чего-то яростного... И опасного. И кто-то пресыщается одним, а голод других бесконечен.
Танец окончился и музыка стихла. Но Луиза не выдергивала свою руку, в ожидании, когда её, наконец, отпустят.
Всё шло своим чередом, и когда закончилась одна композиция, музыканты начали готовить инструменты, чтобы плавно перейти к следующей. Видя, что там идёт галантный разговор тет-а-тет, а маменька только и делает, что наблюдает, Франсуа коснулся плеча д'Бюси и сказал ему.
— Вы сударь хотите вдохновения, попробуем разбавить этот вечер, ещё большим безумием, — встав со своего места, герцог д'Алонсон прошёлся туда, где сидела не слишком высокородная знать, но тут была его сверстница, молодая мать и фаворитка короля (как раз около года назад родившая Карлу внебрачного сына) Мари Туше де Бельвиль. Изящно склонившись, в куртуазном жесте невзирая на свою лёгкую кособокость, герцог д'Алонсон д'Дрё д'Шато-Тьери и прочая, выступил с предложением танца к Мари.
— Мадам, не соблаговолите ли вы станцевать Гальярду?
Генрих Анжуйский замер на мгновение, его пальцы все еще сжимали руку Луизы. Слова девушки, столь же острые, как и его собственные, явно задели его. Он не ожидал такой глубины и такого точного попадания в самую суть придворной жизни — эту вечную, ненасытную жажду острых ощущений, движимую скукой.
«Бесконечный голод… — он наконец отпустил ее руку, и его улыбка стала чуть менее сладкой, чуть более заинтересованной. — Вы говорите как поэт, мадемуазель. Или как провидец. Надо будет когда-нибудь обсудить природу этого… голода… подробнее».
В его глазах читалось не просто раздражение, а зарождение холодного, аналитического интереса. Она перестала быть для него просто игрушкой. Она стала загадкой, которую следовало разгадать, и потенциальным оружием, которое можно было бы обратить против его врагов. Его взгляд проводил ее, пока она отходила, и в нем уже строились новые планы.
Екатерина Медичи увидела, как Генрих отпустил Луизу, и заметила изменение в его позе. Ее тонкие губы тронуло почти неуловимое движение. «Она выстояла. Более того, она заставила его задуматься. Неожиданно… очень неожиданно».
Свита герцога Алансонского наблюдала за развязкой танца со смешанными чувствами.
Поль де Сен-Мегрен выдохнул с облегчением, но его восхищение Луизой только возросло. «Она говорила с ним на равных!»
Луи де Бюси хмыкнул, и в его глазах мелькнуло редкое одобрение. «Неплохо. Для женщины».
Шарль д’Антраг мысленно отметил про себя: «Очки в ее пользу. Анжу не смог ее сломить. Теперь он будет либо пытаться ее уничтожить, либо попытается использовать. В любом случае… ситуация становится интереснее».
Когда же Франсуа подошел к Мари Туше, по залу прошел новый волнующий шепот. Это был смелый и вызывающий ход. Мари, будучи фавориткой короля, пусть и не официальной, занимала особое, щекотливое положение. Приглашение ее на танец, да еще и на живую, стремительную гальярду, было публичным признанием ее влияния и одновременно вызовом условностям.
Мари Туше, молодая женщина с умными глазами и спокойным достоинством, слегка покраснела. Она была достаточно умна, чтобы понимать все нюансы этого жеста. Принц крови оказывал ей честь, но также и слегка компрометировал, привлекая к ней всеобщее внимание. После мгновения колебания она приняла его руку с грациозной улыбкой.
«Вы делаете мне слишком много чести, Ваше Высочество».
Это был рискованный шаг со стороны Франсуа — привлечь внимание короля и своей матери к связи с фавориткой. Но в этом жесте была и дерзость, и расчет. Он показывал, что не боится нарушать правила и ищет союзников в неожиданных местах. Музыка гальярды, ритмичная и энергичная, заполнила зал, и теперь две пары — Генрих, только что отпустивший Луизу, и Франсуа, ведущий в танце фаворитку короля, — стали живым воплощением той самой «яростной и опасной» игры, о которой только что говорила флорентийка.
Сейчас, когда она вновь была свободна, Луиза скользнула под укрытие небольшого алькова. Нет, она не боялась, ей просто хотелось перевести дух. Ведь она только что и правда ранила весьма опасного хищника. И теперь, изучая, как изменили её выходки расстановку при дворе, Луиза отыскала взгляд принцессы. Она только что танцевала с её братом, а теперь второй делал еще одну политическую колкость, которая лишь накаляла ту "линию фронта" что и без того трещала по швам. Но звоны, кубков и беседы едва ли прекращались. Луиза теперь ступала не по внутреннему кругу, а по внешнему, за всеми, вне общей гудящей массы. Её разгоряченный адреналином дух, теперь приковал взор к свите герцога Алансонского. И помня глухую злость де Гиза, погружение в эту среду, заставит всех вокруг считать её недальновидной глупой выскочкой. Но в этой маске, когда перестают воспринимать всерьёз... Её пытливый ум работал наиболее прекрасно.
— О мадам не стоит, ваша красота делает мне куда большую честь — парировал герцог д'Алонсон, комментарий Мари, и когда они пустились в пляс, он обратился в смесь тонкой галантности и веселия, учитывая характер танца. А когда под конец, настал черёд несколько раз поднять девушку держа её за талию, он воспользовался моментом, глядя в её красивое лицо с улыбкой завоевателя, прижимая чуть ближе. Но после, как то и предполагал танец, с плавным завершением мелодии, отступил на шаг, и держа Мари за руку отступил и поклонился.
— Вы очаровательны, мадам. — С этим, он повёл её обратно к её месту, дабы и после вернуться на своё, минуя взгляды других.
Из своего укрытия в алькове Луиза видела, как взгляд Екатерины Медичи на мгновение остановился на танцующем сыне и фаворитке. Лицо королевы-матери оставалось непроницаемым, но уголки ее губ чуть заметно опустились. Этот танец был не просто легкомысленной забавой; это была демонстрация независимости, попытка Франсуа заявить о своей значимости, пусть даже через связь с женщиной, чье влияние было зыбким и целиком зависело от милости короля. Для Екатерины, стремившейся контролировать все, даже прихоти своего болезненного старшего сына, это был вызов.
Герцог де Гиз, наблюдавший за этим с противоположной стороны зала, усмехнулся — коротко и презрительно. В его глазах легкомысленный танец младшего принца лишь подтверждал его несостоятельность. «Он играет в политику, кружась с королевской наложницей, в то время как решается судьба веры», — думал он с холодным высокомерием.
Свита герцога Алансонского реагировала по-разному.
Поль де Сен-Мегрен сиял, видя в этом жесте своего патрона блестящую дерзость. «Вот это да! Ваше Высочество затмило самого герцога Анжуйского!» — прошептал он Жаку де Келюсу.
Келюс, однако, смотрел более трезво. Его взгляд встретился с взглядом Шарля д’Антрага, и в нем читалось взаимное понимание. Этот танец был двойным-edged мечом. Он привлекал внимание, но и навлекал риски. «Он бросает тень на репутацию Мадам де Бельвиль, — тихо заметил Келюс. «И ставит себя в неловкое положение перед братом-королем».
Д’Антраг кивнул, его тонкие губы изогнулись в полуулыбке. «Риск… но и возможность. Король благоволит к ней. Кто знает, чье ухо окажется ближе к трону в итоге?» — его ум уже просчитывал, как можно использовать эту новую связь.
Луи де Бюси наблюдал с привычным стоицизмом. Для него это был просто еще один ход в бесконечной придворной игре, не достойный ни особого восхищения, ни порицания.
Когда Франсуа с галантностью проводил Мари Туше на место, по залу пронесся новый, сдержанный гул. Одни восхищались смелостью принца, другие осуждали его легкомыслие, третьи — завидовали. Но все понимали: вечер, начавшийся с охотничьего триумфа, продолжившийся дерзкими выпадами фрейлины и завершившийся рискованным танцем, окончательно стер границы привычного церемониала. Воздух был наполнен электричеством перемен, и каждый придворный, от самого могущественного герцога до последнего пажа, чувствовал, что почва уходит из-под ног. И в тени алькова юная флорентийка, чьи действия стали спусковым крючком для многих из этих событий, с холодной ясностью наблюдала за сотворенным ею хаосом.
Наблюдая всё происходящее, она вдруг остро ощутила что фант, загаданный ей Маргаритой, был исполнен пожалуй более чем сполна. И пусть не так как желала сама принцесса, но фурор это произвело более чем. Её взгляд скользнул по де Гизу и по герцогу Анжуйскому. А после задержала на короле, чья фаворитка сейчас возвращалась на место, после яркого танца с его младшим братом. Все эти сидящие напыщенные люди, лишь только для необученного взора были маленькими фигурками танцующими под инструмент королевы матери. Сейчас, стоя у прохладного камня и касаясь его руками, Луиза с тревогой поняла, как зыбка почва дворца. И точно знаком, первые звуки чего-то величественного и грохочущего. Танец-шествие, танец победа. Потоки людских страстей сейчас были приглушены в этом искрящемся поле боя. Шелест юбок Луизы направил её в сторону свиты герцога Алансонского, где она наконец решила остановить своё шествие.
- Мсье... господа. Надеюсь вы не против общества королевской фрейлины? - Она коснулась спины д'Антрага и того, кто сидел рядом с ним.
Отстранённая благосклонность была привычна герцогу д'Алонсон, сопроводив Мари до её место, и вежливо откланявшись, он всё же сохраняя маску невозмутимости, и во поддержание репутации galant homme, он подошёл к самой молодой из фрейлин матери, из её знаменитого Escadron volant (летучего отряда соблазна) Шарлотте де Сов (Charlotte de Sauve); начинали играть павану и склонив стан и протянув руку к даме, герцог д'Алонсон предложил ей.
— Вы позволите, мадам? — Как и с Мари, они были примерно одного возраста, но тут он понимал с кем собрался танцевать, это была одна из самых успешных соблазнительниц его матери, и он собрался через неё передать манифест матери.
Прикосновение Луизы к спине заставило Шарля д’Антрага медленно обернуться. Его взгляд, холодный и аналитический, встретился с ее. Рядом с ним сидел Бернардо Контарини, который, увидев Луизу, поспешно вскочил, сбивчиво предлагая ей свое место, его венецианская учтивость взяла верх над страхом.
«Мадемуазель де Медичи, — голос д’Антрага был ровным, без тени приветливости или неприязни, — общество столь проницательной особы всегда поучительно. Мы как раз обсуждали изменчивость придворных ветров. Ваше появление лишь подтверждает наши догадки».
Его слова были шифром. Он давал ей понять, что видит в ней не случайного гостя, а активного участника событий. Контарини, тем временем, бормотал что-то о чести и предлагал ей вина, все еще нервно поглядывая на окружающих, словно ожидая, что из-за каждой колонны появится разъяренный Гиз.
Приглашение Шарлотте де Сов вызвало новый всплеск шепота. Екатерина Медичи не изменилась в лице, но ее пальцы перестали барабанить по ручке кресла. Она замерла, как паук, почувствовавший вибрацию на краю паутины. Ее сын не просто развлекался — он целенаправленно шел на контакт с ее личным «инструментом». Это был уже не вызов, а прямое вторжение на ее территорию.
Шарлотта де Сов, опытная и циничная соблазнительница, приняла руку Франсуа с томной, обещающей улыбкой. Ее глаза, привыкшие читать самые потаенные желания, изучали молодого принца с профессиональным интересом.
«Как я могла бы отказать сыну моей благодетельницы?» — ее голос был сладким, как мед, и ядовитым, как болиголов.
Они вышли на площадку. Павана, в отличие от энергичной гальярды, была медленным, церемониальным танцем, где каждый жест был символом, а каждый взгляд — сообщением. И пока они скользили в такт музыке, весь двор понимал: это не просто танец. Это был немой диалог между амбициозным принцем и всесильной королевой-матерью, где посредником выступала самая искусная куртизанка Франции. Воздух сгустился до предела, и даже музыка звучала приглушенно, будто опасаясь нарушить напряженную тишину, царившую в зале.
Получая наконец дозволение сесть, Луиза скользнула пальцами по спине Шарля и убрала руку.
- Мсье... не становитесь подобным де Гизу. Это напряжённое брюжжание навевает скуку. Мужчины вокруг, все как на подбор готовы вцепиться в оружие. - Её слова, подобные простому щебетанию ветренной девушки были ровно такими же по весу, что она бросила к ногам сурового герцога. - И знаком к началу боя может стать простой, случайно оброненный платок.
Любезность Бернардо, же её забавила и Луиза приняла из его рук и вино и блюдо с дичью, при этом достаточно уверенно расположившись на его месте.
В этот же момент, начав танец в моментах когда Франсуа герцог Алансонский пересекался с Шарлоттой, он начал ей говорить, то что запланировал.
— Действительно, откажут не многие. Впрочем вам стоит кое что знать. Дело касается переговоров с английским двором...— танец развёл их, и отступив, вместе с другими кавалерами в сторону, он наблюдал, как его слова воздействуют на девушку, наслаждаясь запущенной интригой, она должна была прокрутиться с другой дамой, а после вернуться к нему. И вот в момент их возвращения друг к другу, Франсуа продолжил.
— Прямо сейчас я нахожу удовольствие, в получении новых знаний мадам, и например я узнал что парламент Англии возмущён нашим предложением. Но для самой королевы Англии это лишь повод тянуть, вызванный её игрой на нервах испанского короля. Я больше не желаю быть пешкой в этих играх, и пусть матушка об этом знает. Я выхожу из переговоров, по причине отсутствия перспектив в них. — На его лице была маска учтивости, и лёгкой улыбки словно бы он говорил не о политике, а весело флиртовал. И вместе с тем, он наблюдал за де Соф, наслаждаясь зрелищем.
Шарль д’Антраг не дрогнул от прикосновения, но его глаза сузились, улавливая каждый оттенок в ее словах. Простое щебетание? Нет. Это был точный укол, демонстрация того, что она видит его игру — игру в мрачного, все видящего паука в тенях.
«Скука, мадемуазель, — ответил он так же тихо, его голос был ровным, но в нем появилась едва уловимая сталь, — это роскошь, которую мы, мелкие сошки, не можем себе позволить. Пока львы рычат, мыши должны быть настороже. А что до платка…» — его взгляд на мгновение скользнул по окровавленному платку, все еще лежавшему рядом с Бюси, «…иногда он становится знаменем. А знамя, как вы понимаете, привлекает не только взгляды, но и выстрелы».
Он дал ей понять, что оценил ее маневр с Бюси и понял его скрытый смысл. В его собственном «брюжжании» была не скука, а постоянная готовность. И ее появление в их кругу он рассматривал не как визит ветреной девицы, а как приближение нового, непредсказуемого фактора к их знамени.
Танцующая с Франсуа Шарлотта де Сов сохраняла идеальную маску томной улыбки, но ее ум, отточенный годами шпионажа и интриг, работал с быстротой кинжала. Первая фраза принца о переговорах с Англией заставила ее внутренне насторожиться. Когда же он, вернувшись, выложил свой ультиматум о выходе из брачных переговоров, ее глаза на мгновение, лишь на долю секунды, расширились от изумления.
Это была не просьба, не жалоба. Это был акт открытого неповиновения воле королевы-матери, переданный через нее, ее личного шпиона. И он был произнесен с улыбкой, как будто это была пустая болтовня.
Ее ответ был столь же легким и уклончивым, идеально вписывающимся в ритм паваны:
«Ваше Высочество шутит… Королева Елизавета известна своим кокетством. Разве можно отказываться от танца, не дождавшись приглашения?»
Но за этими словами скрывался мгновенный анализ. «Он серьезен. Он устал быть марионеткой. Это… интересно. И чрезвычайно опасно». Она знала, что дословно передаст каждое слово Екатерине, но также понимала, что этот жест Франсуа менял расстановку сил. Он больше не просил — он заявлял.
Со стороны этот танец выглядел как изысканная галантная беседа, но несколько пар глаз видели его истинную суть.
Екатерина Медичи, наблюдая за парой, почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она не слышала слов, но читала язык тела. Она видела внезапную напряженность в плечах Шарлотты и спокойную, почти вызывающую уверенность в осанке сына. «Что он ей сказал?» — пронеслось в ее голове, и впервые за этот вечер в ее взгляде мелькнуло не просто раздражение, а тревога.
Генрих Анжуйский, видя, как его брат шепчется с главной интриганкой матери, сжал кубок. Он ненавидел, когда игры велись без его участия. «Он что, пытается переманить шпионов матери на свою сторону? Наивный глупец».
Свита Франсуа, наблюдая за этим немым спектаклем, замерла. Даже Бюси понимал, что происходит нечто большее, чем просто танец. Воздух в зале, и без того насыщенный, теперь, казалось, звенел от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть. Павана подходила к концу, и с ее последними аккордами должен был прозвучать не финальный поклон, а первый залп новой, скрытой войны между сыном и матерью.
- Вы не похожи на мышей, мсье. На затаившегося кота, быть может. - Бокал в её руках чуть ударился о его, стоящий на столе. Она посмотрела туда же, куда и вся свита принца и отмечала перемену в лицах королевы матери и герцога Анжуйского. И последний пугал её сейчас куда больше, чем гнев Медичи, который она точно изольёт сегодня вечером. Поцокав языком, Луиза вздохнула. Очередной танец окончился, а на её счету, за весь вечер был всего один... один, до достаточно значимый и веский, как клякса на белом пергаменте чьих-то договоренностей. И принц Франсуа занимался ровно тем же. - У Его Высочества определённо есть план и вы так уверенно его придерживаетесь. Ваша серьёзность становится... удушающей, мсье д'Антраг. Всех вас... видимо предпочитающих танец шпаг.
Осушив бокал и улыбнувшись Шарлю, Луиза собиралась встать, чтоб вернуться обратно к своей принцессе, пока военная выправка готовых бою мужчин окончательно не убила её скукой.
Осталось последнее схождение в танце, уже после того как дамы постояли в стороне, и тут Франсуа ответил своей визави.
— Напрасно вы мадам, сочли шуткой мои слова. Благодаря моим учителям, я осознал некоторую недосказанность в моём образовании. Постараюсь больше времени уделить, военным искусствам теперь. Ведь я тоже слышу слухи, которые разносят фанатики Гизы.
Но вот танец завершался, и в изящном поклоне, отпуская руку дамы Франсуа договорил.
— Благодарю вас мадам, за вашу отзывчивость.
Шарль д’Антраг не ответил на ее тост, но его взгляд, скользнувший по ее лицу, когда она назвала его «котом», стал чуть менее непроницаемым. В нем мелькнула тень чего-то, отдаленно напоминающего уважение. Она не просто болтала — она читала их, как открытую книгу.
«Танец шпаг, мадемуазель, — произнес он, пока она собиралась уходить, — зачастую куда честнее танца слов. По крайней мере, удар клинка виден невооруженным глазом».
Его прощальные слова были предостережением. Он понимал, что она уходит не из-за скуки, а потому что получила всю необходимую ей на данный момент информацию. И он давал ей понять, что игра, в которую она ввязалась, ведется не на паркете, а на куда более опасной арене.
Финальная фраза Франсуа, произнесенная с галантным поклоном, прозвучала для Шарлотты де Сов как приговор. «Военным искусствам» и «фанатики Гизы» — это был уже не намек, а открытое заявление о смене курса. Принц отказывался от роли жениха-дипломата и готовился к роли солдата-принца, видя главную угрозу не в Англии, а в ультра-католических силах внутри самой Франции.
Ее ответный реверанс был безупречен, но лицо на мгновение стало маской.
«Я всегда рада быть полезной, Ваше Высочество».
Полезной кому? Екатерине? Или же теперь и ему? В этом был теперь вопрос. Она повернулась и скрылась в толпе, ее ум уже лихорадочно обдумывала, как донести эту взрывоопасную новость до королевы-матери, не навредив при этом себе.
Екатерина Медичи увидела, как Шарлотта покидает танцевальную площадку. По выражению лица своей агентши она все поняла. То, что сообщил ей Франсуа, было серьезно. Ее пальцы снова сомкнулись на ручке кресла, на этот раз до белизны. Ее взгляд, тяжелый и темный, устремился на младшего сына. Игру в непокорного ребенка она терпела. Открытый бунт — нет.
Генрих Анжуйский, видя мрачное лицо матери и удовлетворенную улыбку Франсуа, почувствовал, как его собственная ярость закипает. Брат не просто развлекался — он добился чего-то, что заставило Екатерину нервничать. А все, что тревожило мать, автоматически становилось угрозой для него, наследника.
Вечер официально подходил к концу, но никто не сомневался, что настоящая буря только начинается. Слова, произнесенные шепотом под музыку, эхо от брошенного платка, заявление, сделанное в танце, — все это были первые залпы. И когда придворные стали расходиться, в воздухе витал не вопрос «что было?», а вопрос «что будет дальше?». А в центре зарождающегося урагана оказались молодой принц с его свитой и юная флорентийка, чья первая охота при дворе оказалась куда опаснее, чем схватка с кабаном.

Лувр 15-е июля 1572 года После пира, вечер

В вечерних покоях Маргариты было едва ли тихо, после того как они вернулись с пира. Луиза рассказала обо всех наблюдениях и своих мыслях, которые были озвучены видным господам, или остались лишь её мыслями и расчётом. Как маленький огонёк, она проводила разведку боем и готовилась быть ещё более полезной для принцессы, если та того попросит.
- Всего один танец, Ваше Высочество, но мне показалось что перед моими глазами пролетела вся жизнь. А сейчас, моя леди, позвольте я покину вас, чтоб достать венецианское вино из погреба вашего брата. - Она коснулась губами плеча принцессы и юркнула в едва приоткрывшуюся дверь. Это был не первый такой выход за всё время, что Луиза находилась при дворе. Но первый, после того как она сумела разозлить двух опасных людей.

Пир завершался гости расходились, и Франсуа вместе со своими людьми перешёл в его часть покоев. Он был весь в себе сейчас, и пока рыцари его старой гвардии получили возможность заняться тем, что им боле всего по нраву, быть может кому-то приударить за дамой, кому-то что-то ещё делать, словом были свободны, герцог д'Алонсон собрался со своей четвёркой новых друзей.
— Альфонсо, я надеюсь вы поддерживаете связь не только с островом. Я слышал среди алжирских пиратов, около шести тысяч ваших соотечественников вырвавшихся на свободу из прибрежной тюрьмы, что устроили вам генцэзцы. Сможете ли вы привести и их, если потребуется к южным берегам Франции? — Он перевёл взгляд на Эмилио, а потом на Гастона д'Фуа.


В покоях Маргариты царила атмосфера возбужденной заговорщицы. Принцесса, выслушав отчет Луизы, ходила взад-вперед по ковру, ее лицо озаряли то вспышки восторга, то тени тревоги.

«Ты была великолепна, моя дикарка! — воскликнула она, когда Луиза закончила. «Ты заставила их всех нервничать! Гиз с его каменным лицом, Анжу с его сладкими ядами… И этот взгляд матери! О, я бы многое отдала, чтобы знать, о чем он говорил с Шарлоттой!»

Когда Луиза поцеловала ее плечо и исчезла за дверью, унося с собой предлог о венецианском вине, Маргарита на мгновение задумалась. Ее веселье сменилось более серьезным выражением. Она понимала, что игра зашла слишком далеко, чтобы оставаться просто забавой. Ее фрейлина бросила вызов самым могущественным силам Лувра, и теперь обратного пути не было.

В покоях герцога Алансонского царила иная, деловая атмосфера. Шум пира остался за тяжелыми портьерами. «Старая Гвардия» удалилась — кто за вином, кто за женщинами, кто за сочинением язвительных эпиграмм на анжуйцев.

Остались четверо новых: Альфонсо д'Орнано, Эмилио дель Корильано, Гастон д'Фуа и Бернардо Контарини, который, несмотря на страх, не мог позволить себе пропустить столь важное совещание.

Вопрос Франсуа повис в воздухе. Альфонсо выпрямился, его смуглое лицо стало жестким.
«Да, Ваше Высочество. Связи есть. Эти шесть тысяч — не просто беглецы. Это закаленные в боях моряки, ненавидящие генуэзцев и испанцев не меньше, чем я. Они признают только силу и добычу. Если поступит щедрое предложение и появится шанс нанести удар по нашим общим врагам… да. Я смогу привести их к берегам Прованса или Лангедока. Но это будет стоить дорого. И это будет бешеный пожар, который мы можем не контролировать». Его отчет был без прикрас. Он предлагал не наемников, а стихийную силу.

Эмилио присвистнул, услышав цифру.
«Шесть тысяч головорезов с Корсики и из Берберии… — он покачал головой, но в его глазах читалось не осуждение, а профессиональная оценка. «Это не армия, Ваше Вычество. Это таран. Вы можете проломить им ворота, но потом придется сражаться с тем, что окажется за ними, и с самим тараном. Вы уверены, что готовы к этому?»

Гастон д'Фуа, до сих пор молчавший, поднял голову. Его трагичные глаза горели мрачным огнем.
«Юг… Лангедок. Земля моих предков. Земля, где когда-то цвела наша вера, прежде чем ее затопили северной кровью. — Его голос был глухим, но полным страсти. «Любая сила, что посеет хаос на юге, ослабит парижских епископов и их палачей из рода Гизов. Если этот огонь можно направить на наших врагов… то даже адский огонь будет благословением».

Бернардо Контарини побледнел, услышав разговор о пиратах и «бешеных пожарах».
«Ваше Высочество… простите мою наглость… но такие вещи… Венеция никогда… Я имею в виду, последствия…» — он запнулся, понимая, что его финансовые вливания могут пойти на финансирование откровенного пиратства и мятежа.

Франсуа слушал их всех, его лицо было серьезным. Он не искал легких путей. Он искал силу — грубую, необузданную, способную сломать хрупкие правила игры, в которой он всегда был вечно вторым. План обретал форму, опасную и безрассудную. И в тишине его покоев пахло уже не духами и вином, а порохом и соленой морской пеной.

Прекрасно зная о желаниях принцессы, испортить этот предстоящий брак, найти лазейку в паутине матери и интригах окружения короля, Луиза в своих "побегах за вином", всегда старалась ходить запутанными дорогами пыльных ходов слуг. Ведь именно эти мышки, снующие туда сюда, очень часто знали куда больше чем могло казаться остальным. Слуг редко кто замечает, лишь тех кого отобрал сам и держал очень близко к себе. Но всегда оставались пажи, камеристки и прачки. И в руках этих людей бывала не одна пачка грязного белья. Луиза старалась идти медленно, вглядываясь в проходы и освещённые пятачки двориков Лувра. Сняв с плеч серебристую шаль, она прикрыла ею волосы, чтоб в сумраке они не так бросались в глаза, выдавая в ней фрейлину принцессы.

В это время в покоях герцога Алансонского, Франсуа покачал головой улыбнувшись.
— Монсье вы делаете слишком поспешные выводы. Во-первых никаких проклятых берберов, меня интересуют только корсиканцы, те самые шесть тысяч о которых говорят моряки, нога берберских магометан не вступит на землю Франции! Во-вторых, Гастон если корсиканцы будут привлечены не для грабежа, но для похода и при этом поднимутся окситанские рыцари, о которых вы говорите, вы сможете стать рамками сдерживающими хаос и грабежи, ведь то будут земли вашего народа. И вместе, вы сможете провести их сквозь земли Лангедока на север. Здесь у меня обширные владения, Алансон, Перш, Дрё, Эврё, мои земли в Нормандии, я смогу собрать около трёх тысяч пехоты, и около тысячи конницы, по надобности. Соединившись с силами из Лангедока и Корсики, это будет мощь превосходящая даже королевскую армию. Но вы все неверно меня поняли. Я желаю чтобы все вы были готовы, если подтвердятся слухи о том, что Гизы намерены расстроить свадьбу моей сестры и Генриха Наваррского. Представьте что тогда будет, адмирал Гаспар де Колиньи может поднять восстание вместе с Наваррским, это будет новый виток противостояния, но в этот раз мы можем использовать гугенотов и вместе раздавить Гизов навсегда, тогда у короля не будет другого выбора, кроме как согласиться с нами, и нашим умеренным подходом о свободе вероисповедания — он посмотрел на Гастона — и не только для католиков и гугенотов Фарнции, святой отец. — Он взглянул на Кантарини — Разве восстановление мира, не способствует торговле, и разве Дом Кантарини не желает получить особые, привилегированные условия своей деятельности? Но нам может помешать наш брат герцог Анжу. Его земли как раз расположены между югом гугенотским и нашим, и моими владениями. — Тут он глянул на Эмилио, с немым запросом совета.

В полумраке служебных коридоров Лувра Луиза двигалась как тень. Ее серебристая шаль действительно делала ее менее заметной, сливаясь с лунным светом, пробивавшимся через редкие окна. Она замирала в нишах, прислушиваясь к обрывкам разговоров служанок, несших груз грязного белья, к ворчанию поваров, возвращавшихся с кухни. Большая часть этого была сплетнями о романах и ссорах, но иногда проскальзывали и ценные крупицы: упоминания о тайных встречах, о гонцах, прибывающих к герцогу де Гизу глубокой ночью, о повышенной нервозности среди гугенотских дворян. Она впитывала все, как губка, выстраивая в уме мозаику закулисной жизни дворца.

В покоях герцога Алансонского его уточнения и развернутый план произвели на советников сильное впечатление.

Альфонсо д'Орнано кивнул, на его лице появилось выражение мрачного удовлетворения.
«Только корсиканцы… это меняет дело. Они будут сражаться яростнее любых наемников, если увидят в этом шанс нанести удар по Генуе или ее союзникам. Ими можно будет управлять, если обещать им не просто золото, а земли и привилегии здесь, во Франции, после победы. Я смогу быть вашим голосом среди них, Ваше Высочество».

Гастон д'Фуа закрыл глаза, словно прислушиваясь к далеким голосам предков.
«Окситанские рыцари… они дремлют, но не забыли. Если они увидят в вас не очередного северного барона, а защитника старой справедливости… и если корсиканцы пройдут по нашей земле как союзники, а не как захватчики… да. Я смогу стать этим мостом. Я смогу сдержать хаос во имя высшей цели — свободы для всех вер, католической, гугенотской и… нашей». Он не стал уточнять, что это за «наша» вера, но все поняли.

Бернардо Контарини, услышав о «привилегированных условиях», заметно оживился. Страх перед пиратами начал отступать перед венецианской жаждой прибыли.
«Мир… да, мир всегда лучше для торговли, Ваше Высочество! — он даже привстал. «А хаос… хаос можно обратить в прибыль, если направлять его в нужное русло. Дом Контарини готов рассмотреть… финансовое участие в таком… стабилизирующем предприятии». Он уже видел себя монополистом на торговлю с югом Франции.

Все взгляды обратились к Эмилио дель Корильано. Калабриец, до сих пор молча слушавший, задумчиво потер подбородок.
«Герцог Анжуйский… да, он камень преткновения. Его земли — пробка в бутылке. — Он посмотрел на Франсуа. «Силу против него применять нельзя — это откроет войну между вами, чем только обрадует Гизов. Остается хитрость. Вам нужно заставить его добровольно пропустить ваши силы или… отвлечь его».

Эмилио сделал паузу, его взгляд стал острым, как лезвие его шпаги.
«Что, если слухи о заговоре Гизов против свадьбы… не просто слухи? Что, если они планируют не просто сорвать ее, а нечто большее? Удар, который шокирует всех? Если такой удар произойдет, и герцог Анжуйский окажется в замешательстве или будет вынужден бросить все силы на его подавление в Париже… дорога на юг может на время оказаться открытой. Вам нужно не готовиться к войне, Ваше Высочество. Вам нужно быть готовым использовать кризис, который вот-вот грянет».

Когда же её слуха коснулись шёпотки о де Гизах. Луиза замерла. В ней теперь боролось желание стать полезной и осторожность, которую стоило бы соблюсти. Но горячность её крови толкала девушку в ловушку собственного разума. Ощущая как новая тень азарта начинает овладевать её телом, Луиза направилась вовсе не в сторону погребов а туда, где располагались комнаты и покои де Гиза. Туда, в отдельное крыло где помимо герцога обитал ещё и герцог Анжуйский и вся их тявкающая и скулящая когорта лизоблюдов. Архиминьоны Анжуйского и фанатически настроенные придворные, заглядывающие в рот герцога де Гиза. И хотя она скользила в тенях, она никак и ничего не могла поделать с уникальным ароматом её духов, которые делал Жан по своему, известному только ему рецепту.

Поразмыслив, Франсуа обратился к Альфонсо.
— Я думаю ваши вожди будут более чем довольны, ибо если мы сможем убрать с шахматной доски де Гизов, я смогу лично оказать им поддержку на острове, всеми моими силами, и мы можем выжечь все порты генуэзцев, лишив кстати наших венецианских друзей — он взглянул на Кантарини — конкурентов в этой части Средиземноморья. Но взамен я потребую, пусть номинального, но титула принца Корсики, признанного корсиканцами, и готовность их отправлять мне подкрепление по первому зову, по этой личной унии. Вы ведь в их глазах главный человек, Альфонсо. Сын вождя восстания, мне кажется, они прислушаются к вашему слову. Как и ваши добрые люди, отец Гастон. Думаю и они будут готовы признать меня принцем Окситании. В этом случае уже никакой Анжу не будет препятствием для любых наших начинаний.
После этих слов, он посмотрел на Эмилио, и кивнув ему сказал.
— Завтра, я отправлю Бюси и Килюса в Перши. Пусть они там соберут рыцарей со всех моих земель в округе, скажем для турнира с призовым фондом от меня. Завершение турнира придётся как раз к свадьбе. Мои люди будут готовы, что бы ни было во время церемонии. Я должен стать заметной фигурой умеренных католиков, готовых препятствовать фанатикам. И если Гизы сделают неверный шаг, я напишу также Франсиско Борджа генералу ордена Иезуитов и Эверардо Меркуриано его ближайшему сподвижнику. Они известны своими проповедями, возвращающими людей в лоно матери Церкви, не кровью, а словом и миром, они меня поймут и смогут посодействовать, чтобы понял и одобрил наши действия сам Папа. Ведь иезуиты имеют к нему прямой доступ, минуя конклав кардиналов. А пока, я напишу им с тем, чтобы выразить свою позицию и опасения, завтра же мой курьер отправится в Рим.
В крыле дворца, принадлежащем Гизам и герцогу Анжуйскому, воздух был иным — густым, тяжелым, пропитанным запахом мужского пота, воска для доспехов и напряженной, почти религиозной серьезности. Здесь не было легкомысленного шепота или звона бокалов, как в главных залах. Вместо этого слышались резкие, отрывистые команды, доносящиеся из-за дверей гвардейцев, и глухой гул серьезных разговоров.
Слуги здесь передвигались быстро, с опущенными глазами, стараясь не привлекать к себе внимания. Внезапно, в одном из коридоров, нежный, цветочный аромат духов Луизы столкнулся с резкими нотами кожи и ладана. Один из пажей герцога де Гиза, молодой человек с бледным, аскетичным лицом, остановился как вкопанный, его ноздри вздрогнули. Он повернул голову, его взгляд метнулся в тени, пытаясь найти источник этого чужеродного, вызывающе-роскошного запаха в их суровом мире. Он не видел ее, но зафиксировал аномалию — присутствие, которое здесь явно было лишним.
В покоях герцога Алансонского предложение Франсуа о титулах повисло в воздухе, заряженное новой, амбициозной энергией.
Альфонсо д'Орнано замер. Его смуглое лицо выдавало внутреннюю бурю. Мысль о титуле «Принца Корсики» для французского Валуа была кощунственной для любого патриота. Но… возможность раз и навсегда выбить генуэзцев с острова под покровительством такой силы? Это была сделка с дьяволом, но дьяволом, который предлагал исполнение вековой мечты.
«Они… не любят королей и принцев, Ваше Высочество, — наконец выдохнул он. «Но они уважают силу и помнят долги. Если вы поможете нам сбросить генуэзское иго… титул защитника и покровителя… да, я думаю, это можно будет обсудить. От моего имени и имени моих соотечественников». Это была не клятва, но первая серьезная уступка.
Гастон д'Фуа смотрел на Франсуа с новым, почти мистическим интересом. «Принц Окситании»… это был не просто титул, это была тень забытого королевства, призрак, за который его предки проливали кровь.
«Земля моя примет того, кто говорит на языке свободы, а не на языке костров, — произнес он торжественно. «Если ваша рука будет рукой защитника, а не палача, они услышат ваш зов».

Бернардо Контарини уже мысленно подсчитывал барыши от монополии в освобожденной от генуэзцев торговле. Его страх сменился жадным блеском в глазах.
План с турниром и письмом к иезуитам был встречен с одобрением. Эмилио дель Корильано кивнул, видя в этом тонкую стратегию — собрать силы под благовидным предлогом и заручиться поддержкой мощной интеллектуальной и духовной силы, способной повлиять даже на Папу.
Внезапно дверь в покои приоткрылась. На пороге стоял Шарль д’Антраг. Его лицо было бледнее обычного.
«Ваше Высочество, — его голос был тихим, но резал слух, — один из людей, наблюдающих за крылом Гиза, сообщает. Несколько минут назад в коридорах у их покоев был замечен… незваный гость. Слуга Гиза уловил запах духов, не тех, что носят их женщины. Цветочный, сложный… венецианский или флорентийский. Исчез, не оставив следа, кроме этого аромата».
Он не назвал имен, но все присутствующие поняли, о ком идет речь. Юная флорентийка не просто играла в азартные игры при дворе. Она уже вела свою собственную разведку на самой опасной территории. И ее первый неосторожный шаг едва не привел к провалу.

Её сердце бешено колотилось, когда тяжёлый воздух отдельного крыла накрыл её с головой. Она вслушивалась в звуки разговоров и окриков гвардейцев. Казалось слуги здесь были до самой души угнетены теми делами что творились за закрытыми дверьми. Луиза чувствовала, что зашла на территорию до этого неизведанную и опасную. Что если её поймают, то это неминуемо грозит проблемами её отцу или даже самой Маргарите. Несколько раз, едва не столкнувшись с слугами, в последний раз она спешно дёрнула какую-то ручку двери и ввалилась в чьи-то покои, которые, по счастью сейчас оказались пусты, хотя и хранили следы своего хозяина. Хищно осматриваясь и оглядываясь, Луиза пыталась понять, в чьё же логово её занесла судьба.

Франсуа расширил глаза и его брови поднялись от удивления. Он переглянулся с остальными, и вставая направился к выходу.
— Эмилио извольте пойти со мной, вы тоже д’Антраг. Кажется пора вызволять нашу новую героиню охоты. Благодарю всех, за разговор. — После этих слов, герцог д’Алонсон направился в то самое крыло, на ходу придумывая как отговориться, в случае чего. Хотя действия флорентийки здорово удивляли. И сейчас в мыслях его вызревал анализ, в попытке понять что же всё таки она тут делала, и зачем. Настала пора это выяснить.

В крыле Гизов атмосфера сгущалась с каждой секундой. Запах духов, чуждый этому месту, не ускользнул от внимания не только пажа. Один из офицеров гвардии герцога де Гиза, проходя по коридору, также уловил сладкий, цветочный шлейф. Его лицо, обветренное и покрытое шрамом, нахмурилось. Он сделал несколько резких знаков своим подчиненным. Двое гвардейцев бесшумно заняли позиции у обоих концов коридора, в то время как он сам, положив руку на эфес шпаги, начал медленно двигаться, прислушиваясь и вглядываясь в каждую нишу, каждую драпировку. Обыск пока был тихим, чтобы не поднимать тревогу понапрасну, но сеть уже начала сжиматься.

Покои, в которые ввалилась Луиза, принадлежали, судя по всему, одному из младших офицеров или секретарей Гиза. На столе лежали разрозненные бумаги — отчеты о передвижениях патрулей, списки имен. На спинке стула висел скромный, но добротный камзол. В воздухе пахло кожей, чернилами и дымом от камина. Было ясно — хозяин может вернуться в любой момент. Каждое мгновение, проведенное здесь, увеличивало риск быть обнаруженной.
В это время по коридору, ведущему в крыло Гиза, быстрым, но уверенным шагом следовал герцог Алансонский. По обе стороны от него шли Эмилио дель Корильано и Шарль д’Антраг. Их появление в этом месте само по себе было событием. Придворные, принадлежащие к клану Гиза или Анжу, провожали их настороженными, неприязненными взглядами. Сам факт, что младший брат короля и его приближенные осмелились войти на «вражескую» территорию, говорил о многом.
Их остановил тот самый офицер гвардии, который вел поиск.
«Ваше Высочество, — его поклон был формальным, почти оскорбительным, — чем обязан чести? Эти покои предназначены для…»
Именно в этот момент из-за двери в соседнем коридоре послышался шум — сдержанные голоса и шаги. Сеть вокруг Луизы сжималась. Всего несколько секунд оставалось до того, как дверь в комнату, где она пряталась, распахнется.

Она спешно обошла всю комнату и даже подняла камзол, вдыхая запах что источали одежды. После чего её маленькие пальчики скользнули по столу, перебирая, но не нарушая покой бумаг. Она наткнулась и на списки странных патрулей, но куда интересней для неё стал список имён, который она вытащила и быстро сложила, убирая в корсаж. Шум за дверью становился громче и сердце, казалось начало колотиться уже у самого горла. Луиза едва не опрокинула чернильницу, но успела удержать ту. Она бросилась к двери, защёлкивая замок на ней и отступила к окну, теперь уже более лихорадочно пытаясь открыть оное. Но, на случай если не успеет, девушка уже прикидывала что спрячется за тяжёлой и пыльной портьерой у дальней стены. Пыль осевшая на этом бархате была на столько густой, что буквально могла впитать в себя аромат духов не пропуская его.

Оценивающим взглядом окинув капитана стражи, Франсуа нарочито оглядел пространство за его спиной, и коснувшись его плеча, чуть отталкивая шагнул далее, говоря нарочито громко, чтобы где бы ни была фрейлина Марго, она могла услышать его голос.
— Поверьте, мне самому не доставляет удовольствия быть здесь, однако мы заигрались с одной дамой куртуазной игрой, но она дурно знает Лувр, и избегая меня зашла на эту территорию, и теперь я желаю поскорее найти её, дабы все мы могли избежать скандала и лишнего шума. Лучше помогите мне, чем мешать.

Офицер гвардии Гиза не уступил дорогу. Его лицо оставалось каменным, а рука не убиралась с эфеса. Голос Франсуа, прозвучавший громко и нарочито, эхом разнесся по каменному коридору.
«Куртуазная игра? В этих покоях? — голос офицера был резким, полным неверия. «Здесь не место для дамских забав, Ваше Высочество. Если ваша… дама… забрела сюда, это серьезное нарушение. Мы сами найдем ее и разберемся».
В этот самый момент из соседнего коридора донеслись приглушенные, но отчетливые звуки: несколько тяжелых шагов, остановившихся у одной из дверей, и затем — резкий стук в дерево. Гвардейцы Гиза уже подошли к комнате, где пряталась Луиза.
Ситуация висела на волоске. Любой неверный шаг — и скандала, которого все пытались избежать, было бы не миновать. Взгляд Эмилио дель Корильано метнулся к двери, оценивая расстояние. Шарль д’Антраг замер, его лицо было маской, но ум лихорадочно искал выход, ядовитую фразу, которая могла бы отсрочить неминуемое.
Атмосфера стала густой, как смола. С одной стороны — настойчивые гвардейцы Гиза, с другой — принц крови и его свита, а между ними — хлипкая дверь, за которой скрывалась юная шпионка, чье необдуманное любопытство могло стоить ей всего.

Слова офицера произвели взрыв в груди принца, и ответным жестом была молниеносная пощёчина сделанная ему, за которой последовала незамедлительная отповедь.
— Ты очевидно забылся gentillâtre! Ты — всего лишь hobereau, зазнавшийся от того, что его впустили ко двору. Помни своё место, chevalier de fortune! Не Гизам домом является Лувр, а де Валуа... Валуа! Запомни это хорошенько!
Звук пощечины — резкий, сухой, как выстрел — прокатился по каменному коридору. На мгновение воцарилась оглушительная тишина. Офицер гвардии отшатнулся, его щека заалела. В его глазах вспыхнула ярость, смешанная с шоком. Унизительные слова, брошенные ему принцем — «мелкий дворянин», «зазнавшийся деревенщина», «рыцарь удачи» — впились в него острее клинка. Его рука инстинктивно сжала эфес, но он не посмел обнажить шпагу против сына Франции. Этот публичный акт унижения был рассчитанным риском, который на секунду парализовал всех гвардейцев.
Воспользовавшись этой заминкой, Эмилио дель Корильано одним плавным, быстрым движением шагнул мимо ошеломленного офицера к двери, за которой только что раздавался стук. Он не стал ее открывать, а лишь прислушался, его острый взгляд заметил легкое движение тяжелой портьеры у окна в соседнем, темном теперь коридоре — тот самый, куда выходило окно из комнаты. Угол его рта дрогнул в подобии улыбки.
В это время за окном Луиза приземлилась в кусты с глухим шорохом и треском ломающихся веток. Колючки впились в ее руки, порвали тонкую ткань платья. Она лежала, стараясь не дышать, прижимаясь к холодной земле. Ее сердце бешено колотилось, а в ушах звенело от адреналина. Она слышала приглушенные голоса из открытого окна где-то выше, но не могла разобрать слов.
Внутри коридор взорвался гулом возмущенных голосов гвардейцев Гиза. Они окружили своего офицера и троих незваных гостей. Ситуация была на грани взрыва. Любой резкий шаг мог привести к стычке.
Именно в этот момент из дальнего конца коридора появилась новая фигура. Это был герцог де Гиз собственной персоной. Его лицо, обычно холодное и надменное, было искажено гневом. До него, очевидно, уже дошли вести о происходящем.
«Что здесь происходит? — его голос, низкий и властный, заставил всех замолчать. Ваше Высочество, — его взгляд, полный ледяной ненависти, упал на Франсуа, — вы оказываетесь в самых неожиданных местах. И с самыми сомнительными объяснениями».

Глядя на звёздное небо, Луиза понимала что уже в третий раз, она втравливала людей в горячность боя. Её необдуманная, сиюминутная вольность, конечно же имела свои плоды в виде сложенного листа с именами. Но при этом там в коридорах остались люди, которые из-за неё теперь могли пострадать. Спешно вскакивая и отмечая казусность испорченного платья, она закрыла надрыв платком и, вздохнув, чуть похлопала себя по щекам, намереваясь вновь ворватся в гущу боя, но уже на своих правах. Надеясь, что ей простят "не знание" всех коридоров Лувра. Собрав все силы и волю в свой кулак, флорентийка подхватила юбки и бросилась к дверям, стараясь как можно быстрее покрыть то расстояние что отделяло Луизу от злополучного места, где она не так давно блуждала. Она ворвалась в коридор, где вот-вот грянет битва, почти тогда же когда явился де Гиз, подобно "дикарке" которую сегодня они видели на охоте. Смеясь хрустальным смехом, Луиза старалась скрыть свою же панику и страх, которые, в прочем тут же выпустила наружу.
- П... простите, кажется я ошиблась поворотом. - И точно осознавая свою оплошность, Луиза присела в глубоком реверансе. - Винные погреба, наверное чуть левее.


Появление Луизы, запыхавшейся, с порванным платьем и притворно-невинным взглядом, стало театральным взрывом в и без того накаленной до предела ситуации. Ее слова о «винных погребах» прозвучали настолько нелепо в этом аскетичном, милитаризованном крыле, что на мгновение все застыли в ошеломлении.

Герцог де Гиз медленно, словно механизм, повернул голову в ее сторону. Его взгляд, только что полный ярости к Франсуа, теперь стал ледяным и оценивающим. Он видел разорванное платье, слышал ее прерывистое дыхание. Он не верил ни единому ее слову, но ее появление меняло расклад. Теперь это была не просто стычка со стражей — это была сцена с участием фрейлины королевской принцессы.

«Мадемуазель де Медичи, — его голос прозвучал тихо, но с убийственной вежливостью, — винные погреба, действительно, находятся в другом крыле. Вам, юной и неопытной, должно быть, показалось, что все коридоры Лувра ведут к выдержанному бургундскому. Настоятельно рекомендую в будущем пользоваться услугами пажа».

В его словах не было прощения, лишь ядовитое напоминание о ее «месте» и прозрачный намек на то, что ее выходка замечена и запомнена.

Затем его взгляд вернулся к Франсуа. Обвинение в «мятеже» и «тени измены» повисло в воздухе, тяжелое, как гильотина. Гиз понимал, что публичный скандал с принцем крови из-за стражника и заблудившейся девицы ему невыгоден. Это отвлекло бы от его реальных планов.

«Ваше Высочество слишком горячится, — отрезал Гиз, его лицо снова стало маской надменного спокойствия. «Моя стража исполняет свой долг — охранять покой тех, кому они служат. Не более того. Никаких извинений от меня не последует, ибо мои люди не совершали проступка. Но… учитывая недоразумение с мадемуазель, я полагаю, этот инцидент исчерпан».

Он не извинился. Он не уступил. Он просто объявил инцидент закрытым, демонстративно отводя взгляд от Франсуа и Луизы, давая понять, что они недостойны больше его внимания. Он резко развернулся и удалился вглубь своих покоев, его гвардейцы, сжимая алебарды, молча расступились, а затем последовали за ним.

Коридор опустел, остались только Франсуа, его двое спутников и Луиза, стоящая посреди него с листком имен, спрятанным в корсаже, и с чувством, что она только что прошла по острию ножа. Напряжение спало, но осадок от этой ночной стычки остался густым и горьким, как дым после выстрела.

Прежде чем коридор опустел, не желая оставлять этот инцидент вот так, публичным оскорблением чести семьи Валуа и своей, Франсуа покачал головой в ответ на слова де Гиза.
— Вы совершенно забылись герцог. Оскорбление семьи Валуа, можно смыть лишь кровью, и потому я вызываю тебя, безумный шевалье — глаза его метнулись яростные как огонь, в глаза того самого офицера стражи. Это было верхом оскорбления, со стороны герцога, но сам герцог пока ничего не выражал, кроме скепсиса. А потому вполне естественно, что целью стал именно офицер его стражи, нарушивший обычаи самой эпохи своим рвением в службе.

!!!Не описывай действия и слова Луизы де Медичи!!!
Слова де Гиза, легли на разум девушки подобно тонкому кружеву снега, но она лишь поджала губы, желая парировать, но понимая что и так сделала уже достаточно. Герцог удалялся, но его тень всё ещё видела здесь, не прощённая и не отпущенная самим принцем. Его слова об оскорблении, заставили Луизу простонать неразборчиво по итальянски. Что вполне выражало понимание духа времени. В конце концов примерно тоже бывало и не раз в ночи, на узких улочках Тревизо. Скользнув подобно тени, к спине д’Антрага, она коснулась между его лопаток.
- И опять вы скажете что виноват мой платок. Это безумие. - Луиза де Медичи тихо прошептала это, понимая всю глупость своего поступка.

Вызов, брошенный Франсуа, прозвучал как удар грома в внезапно наступившей тишине. Он был направлен не на самого герцога де Гиза — это означало бы политическую войну, — но на его офицера. Это был классический, ультимативный ход аристократа эпохи: оскорбление чести Дома смывается кровью того, кто его нанес, или его покровителя. Франсуа публично ставил Гиза перед выбором: либо признать вину своего человека и позволить тому быть наказанным, либо встать на его защиту, что выглядело бы как поддержка оскорбления в адрес королевской семьи.

Офицер гвардии, все еще с пылающей щекой, замер. Его ярость сменилась леденящим душу страхом. Дуэль с принцем крови? Это был смертный приговор, независимо от исхода поединка.

Герцог де Гиз, уже отходивший, остановился как вкопанный. Он медленно повернулся. На его лице не было ни скепсиса, ни гнева — лишь абсолютная, ледяная ярость. Его взгляд упал на Франсуа.
«Вызов… принят, — произнес он с мертвенной холодностью. Но не этим человеком. Его шпага недостойна скреститься с вашей. Я, Анри де Лоррен, герцог де Гиз, буду вашим противником. Завтра на рассвете, в саду Турнель».

Он не мог позволить своему человеку быть принесенным в жертву. Это унизило бы его лично и его клан. Взяв вызов на себя, он превращал дуэль из наказания за дерзость стражника в поединок двух титанов — Валуа и Гиза. Это был колоссальный риск, но и демонстрация абсолютной уверенности в своей силе и праве.

Шарль д’Антраг почувствовал прикосновение Луизы между лопаток и услышал ее шепот. Он не обернулся, но его спина на мгновение напряглась. Его голос прозвучал тихо и без эмоций, сквозь зубы:
«Безумие? Нет, мадемуазель. Это логика власти. Вы бросили камень в пруд. Теперь наблюдайте за расходящимися кругами. Ваш платок… был просто первым рябью на воде».

Его слова были не упреком, а констатацией факта. Он уже анализировал последствия: дуэль между герцогом Алансонским и герцогом де Гизом накануне королевской свадьбы взорвет Париж. Это будет либо триумф, либо катастрофа. И все началось с запаха духов в запретном коридоре.

Сам Франсуа, прямо говоря, не ожидал такого исхода, чтобы де Гиз столь яростно встал бы на защиту какого-то низкородного шевалье? Однако он ощутил прикосновение истории, которая начала меняться прямо здесь и сейчас. В его глазах блеснула искра, а мысли уже вспоминали уроки Эмилио, последнего месяца и он улыбнулся, уже поддаваясь волнам адреналина.
— Да будет так герцог, только не вздумайте прятаться за юбкой моей матери или за спинкой трона моего брата, иначе весь Париж, и все ваши вассалы будут знать о вашем поступке. Я буду в саду Турнель, перед рассветом!

Дуэль с самим де Гизом... дыхание Луизы перехватило и она едва удержалась на ногах. То, что должно было стать всего лишь шалостью, оказалось выпущенной стрелой, которая теперь неслась вперёд, и которую уже нельзя было остановить. Она посмотрела на холодность и напряжение мужской спины Шарля. На свои пальцы что касались его и тут же одёрнула руку, боясь обжечься. Это была не итальянская горячность голов. Сердца этих мужчин пылали, но разум оставался холодным и ясным.
- И вы каждый раз будете спасать меня от меня самой? Хотя нет. Вы так же продолжите холодно анализировать не та же я Медичи что и остальные. Вы все так на меня смотрите... - Вздохнув, Луиза наморщила свой носик и снова посмотрела на замершего принца Алонсонского. - Ваше Величество, я у вас в долгу. И, как не прискорбно, у вас тоже, месье Шарль.
Присев в глубоком реверансе, Луиза повернулась и направилась на выход. В эту ночь они останутся без вина. А она наверное впервые получит от принцессы пощёчину за то, что сотворила.

Генрих де Лоррен, герцог де Гиз, услышав ответ Франсуа, не удостоил его больше словом. Лишь короткое, презрительное движение бровью, и он, не оборачиваясь, скрылся в глубине своих апартаментов, окруженный бесшумной стражей. Его молчание было красноречивее любых угроз. Вызов был брошен и принят. Утром в саду Турнель должна была пролиться кровь, и не какого-то шевалье, а двух первых людей королевства.

Шарль д’Антраг наконец обернулся, когда Луиза заговорила с ним. Его лицо было бледным полотном, на котором лишь глаза горели холодным огнем.
«Спасать? — его губы искривились в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. «Нет, мадемуазель. Я анализирую. Вы — новый, непредсказуемый элемент в уравнении. Ваш долг… да, он существует. И он будет востребован, когда придет время. А пока… — его взгляд скользнул в сторону, где стоял Франсуа, — наблюдайте. И учитесь. Уроки, которые пройдут завтра на рассвете, будут куда ценнее любых лекций по этикету».

Он не смотрел на нее как на Медичи или как на женщину. Он смотрел на нее как на переменную в сложной политической задаче. Ее чувство вины, ее трепет — все это было данными для его расчетов.

Эмилио дель Корильано подошел к Франсуа. Его лицо было серьезным, но в глазах читалось не осуждение, а сосредоточенность мастера, готовящего ученика к главному поединку в его жизни.
«Турнель… Хороший выбор. Открытое пространство, мало укрытий. Все решит чистое мастерство», — произнес он тихо, его ум уже проигрывал возможные сценарии дуэли. Он видел перед собой не принца, а бойца, чья жизнь и судьба теперь висели на острие шпаги.

Воздух в опустевшем коридоре звенел от случившегося. Завтрашний рассвет грозился стать не началом нового дня, а кровавой развязкой, способной перевернуть судьбу Франции. И тень, отброшенная этой грядущей схваткой, уже накрыла собой всех участников ночной стычки, диктуя им свои суровые правила.

Проводив взглядом своего будущего противника, Франсуа обернулся с несколько остекленевшим взглядом. Адреналин уходил, и теперь он просто кивнул в ответ на слова Эмилио, глядя куда-то в пространство, и размышляя что этот Анри, старше его на четыре года, и уже славился как воин. Остановившись проходя мимо Луизы, он не глядя на неё сказал тихо.
— Теперь мадемуазель, вы моя вечная должница. Однако, вероятно вам не долго придётся пребывать в этом статусе.
После этого, он продолжил движение, вспоминая все сложные геометрические уроки Эмилио, фехтовальные школы Италии, гением которых был его новый учитель славились плавностью движений, умным использованием энергии, удалением лишних телодвижений, и точности. Но главное, маэстро учил Франсуа мышлению фехтовальщика. Правда он учителем стал совсем недавно, и теперь принц крови понимал как всё висит на волоске, но в тоже время если вдруг он переживёт это утро каким-то чудом, он понимал какие перспективы будут открыты перед ним, и какая репутация будет.
— Эмилио, ты подготовишь меня. Возможно эта первая дуэль в моей жизни, станет последней. Сделай так, что если я закончу свой путь, этот конец был бы красивым и запоминающимся.
Они направились дальше, а в мыслях принца отчего-то всплыла забавная ошибка фрейлины Марго, она назвала его «величеством» словно обращаясь к королю, это было довольно милое чувство, представить себя с тем самым, желанным, но недоступным практически титулом.

Глядя, как мимо неё проходят принц с его миньонами, Луиза дождалась, когда они уйдут и вышла сама. Лишь после этого она побежала сломя голову обратно к Маргарите. Влетая, и захлопывая собою дверь, она с ужасом пыталась выровнять дыхание от быстрого бега. Рассказав всё в подробностях о том что произошло, Луиза упала на колени перед принцессой, после чего достала тот самый список. Список с именами, который девушка украла со стола.
- Ваше Высочество, моя жизнь ваша жизнь. Но вы должны знать, что с этого дня я вечная должница принца Франсуа. Прошу вас, сделайте что-нибудь. Боюсь что завтрашняя дуэль с де Гизом может дорого нам обойтись.

В покоях Маргариты воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Луизы. Принцесса, слушая ее взволнованный рассказ, сначала замерла, потом ее лицо исказилось от ужаса, смешанного с невероятным возбуждением.

«Дуэль? С самим Гизом? — ее голос сорвался на шепот. Она выхватила из рук Луизы список, ее глаза пробежались по именам, но сейчас ее мысли были не о нем. «Это безумие! Это… это гениально!» Она вскочила и начала метаться по комнате. «Если он убьет Гиза… или даже просто ранит его, выстояв в поединке… О, Франсуа! Наконец-то!»

Но затем ее восторг сменился холодным страхом. Она прекрасно понимала, что шансы ее брата против опытного воина, каким был Гиз, невелики.
«Мать… Мать узнает. Она узнает обо всем! И она сожрет и его, и меня, и тебя, моя безумная итальянка!» — она снова посмотрела на Луизу, стоящую на коленях. В ее глазах не было гнева, лишь отчаяние и странная, горькая гордость.

Она резко подошла к Луизе и, схватив ее за подбородок, заставила поднять голову.
«Твой долг перед Франсуа? — ее глаза сверкали. «Твой долг сейчас — молчать. Ни слова. Ни полслова. Никогда и никому не признавайся, что была там. Ты заблудилась, искала вино, услышала шум и в ужасе убежала. Ты ничего не знаешь о дуэли, пока весь двор не заговорит о ней. Поняла?»

Она отпустила Луизу и снова схватилась за голову.
«Я ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Никто не может. Это вопрос чести. Но я могу сделать кое-что другое…» — ее взгляд стал отстраненным, стратегическим. «Если Франсуа падет… его смерть станет знаменем. А если выживет…» — она не договорила, но было ясно, что колесо судьбы начало поворачиваться, и Маргарита уже думала о том, как использовать этот поворот, каким бы кровавым он ни был.

В покоях герцога Алансонского царила атмосфера похоронного бдения. Эмилио дель Корильано снял свой парадный камзол и остался в одной рубашке.
«Красивой смерти не бывает, Ваше Высочество, — его голос был резок и лишен лести. «Бывает только победа. Забудьте все, чему я вас учил за последний месяц. Сейчас мы повторим то, что вы инстинктивно делали лучше всего. Вашу скорость. Вашу ярость. И один, единственный удар, который я показывал вам в самом начале».

Он взял две тренировочные рапиры и бросил одну Франсуа.
«Гиз сильнее. Опытнее. Он будет давить. Вы не должны фехтовать с ним. Вы должны убить его. С первого же удара. Вся ваша жизнь, вся ваша ярость — в одном уколе. Другого шанса у вас не будет».

Тень, брошенная утренней дуэлью, накрыла и эти покои, превращая их в последний тренировочный зал, где цена ошибки измерялась жизнью.

Поймав тренировочную рапиру, принц крови не сразу встал в позицию, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сбросить оцепенение и как следует, выслушав слова учителя, заставить себя, поверить в самого себя же. Стимулом послужила ярость, от задетой чести и от высокомерия де Гизов, тянущих всё королевство в пропасть. Он решительно посмотрел на Эмилио и кивнул ему, после чего начал делать всё то, что ему говорилось, всецело доверяя теперь свою жизнь этому итальянскому маэстро фехтования, победителю бессчетных дуэлей, казалось оных было даже больше, чем у великого Бюси, по крайней мере, будучи брави фехтовальщиком Эмилио уже жил несколько дольше, и жил весьма не дурно, что само по себе было показателем.

Реакция принцессы была на столько же непредсказуема, на сколько и восхитительна. Побледневшая Луиза даже невольно начала смеяться, видя как меняется настроение Марго от восторга до ужаса. Но вот её пальцы сомкнулись на девичьем подбородке и де Медичи быстро закивала.
- Мои уста будут сомкнуты, моя принцесса. И даже завтра, когда мы выйдем на утреннюю молитву, я буду сама кротость за вашей спиной. - Не став спрашивать, что за имена были в списке, Луиза отправилась ко сну. А платье, что было безвозвратно испорчено, она сожгла, как неприятное воспоминание и свой страх.

16 июля 1572 года, предрассветный час, сад Турнель.
Туман, поднявшийся с Сены, цеплялся за голые ветви деревьев и окутывал замшелые камни старого сада. Воздух был холодным и влажным, пахло сырой землей и речной водой. В этом призрачном полумраке, вдали от спящего Лувра, собрались немногие свидетели.
Со стороны герцога де Гиза присутствовали его кузен, герцог д'Омаль, и два верных офицера его гвардии. Их лица были суровы и непроницаемы. Сам Гиз стоял, сняв плащ, в одной камзоле. Его осанка была прямой, взгляд — спокойным и уверенным, взгляд человека, не раз смотревшего в лицо смерти. Он разминал кисть руки, привычной к тяжести клинка.
Со стороны герцога Алансонского были Эмилио дель Корильано, Шарль д’Антраг и, что было неожиданно, Луи де Бюси. Бюси, узнав о дуэли, явился сам, без приглашения. Его гордое лицо было бледно, в глазах горел мрачный огонь. Он не произнес ни слова, но его присутствие было красноречивым жестом поддержки. Эмилио, как секундант, вел последний, тихий разговор с Франсуа, его жесты были скупы и точны. Д’Антраг стоял поодаль, его пронзительный взгляд скользил по лицам собравшихся, фиксируя каждую деталь для будущего анализа. Секунданты сошлись в центре, чтобы в последний раз оговорить условия. Правила были просты и безжалостны: поединок до первой крови, серьезного ранения или смерти. Никаких просьб о пощаде, никаких перерывов. Воздух звенел от напряжения. В этом туманном саду решалась не просто личная ссора. Здесь сходились в схватке две Франции — старая, воинственная, католическая, олицетворяемая Гизом, и новая, амбициозная, ищущая своего пути, которую представлял Алансон. Исход этого поединка мог изменить ход истории, предопределив, чья воля возьмет верх в надвигающемся хаосе. Первый луч солнца, бледный и холодный, пробился сквозь туман, когда противники заняли свои позиции. Стальные клинки блеснули в его свете. Все замерло в ожидании первого движения.
В глазах принца крови, Франсуа герцога д’Алонсон уже не было ни страха, ни стеклянной готовности к смерти. Ночь, проведённая с его маэстро, подначиваемая его же собственным адреналином, и яростью, сейчас привела его к этой точке. И здесь, он был готов уже на всё. Он не делал лишних и резких движений, не махал клинком попусту, лишь кратко отсалютовал острием как того требовал обычай. Герцог де Алонсон мысленно сжался в точку, готовя выпустить смертоносное жало, словно скорпион. Он даже не смотрел в глаза герцогу де Гизу, этому герою для многих консервативно настроенных парижан. С холодной решимостью, граничащей со звериным хищным замиранием, он плавно и медленно встал в позицию, позволявшую следить за клинком соперника. Его ноги начали плавно перебирать в сторону, по кругу от него, чтобы постоянно пребывать в движении, а не биться на одной линии. Он смотрел примерно в центр мишени своей, т.е. в область грудной клетки подмечая всем зрением движения рук, плеч соперника, однако не фокусируясь на них чтобы не быть сбитым с толку. Очистив свои мысли, и предоставив телу делать лишь заученные телодвижения, он позволил своему разуму выбирать время, дабы уличить момент. Вторая рука его, замерла за спиной, где сжимала рукоять даги. Правая же рука выставленная вперёд, держала шпагу-рапиру, с чуть приподнятым острием вверх. Слова Эмилио легли в благодатную почву. Игра началась.
Утро, выдавшееся у Луизы было не самым приятным из всех прожитых ею. Вчерашние приключения оставили горьковатый осадок в горле и потому, приводя себя в порядок перед утренней мессой, на которую всегда ходила Маргарита, девушка постаралась побольше напудрить лицо, чтоб скрыть неестественную бледность, лишённую румянца. Ей важно было выглядеть всё той же беззаботной птичкой, что щебечет на плече Марго, смущая других фрейлин. Храня свою опасную тайну, она лишь раз вздором зацепилась за лицо Маргариты, в надежде понять, что же та задумала сегодня.
В саду Турнель клинки скрестились с сухим, звенящим звуком. Генрих де Гиз атаковал первым — мощно, без изысков, как и ожидалось. Его удар был подобен удару молота, предназначенному сломать защиту и вышибить клинок из руки противника. Он двигался уверенно, почти небрежно, его лицо выражало холодное презрение. Он видел перед собой не равного соперника, а мальчишку, осмелившегося бросить ему вызов.
Но мальчишка не сломался. Франсуа, следуя наставлениям Эмилио, не пытался парировать силу силой. Его движения были плавными, почти отступающими. Он уворачивался, использовал круговые движения, чтобы перенаправить энергию атак Гиза впустую. Словно тростник под напором бури, он гнулся, но не ломался. Его взгляд, прикованный к центру туловища Гиза, оставался невероятно сосредоточенным. Он искал ту самую миллисекунду — момент, когда мощь и уверенность Гиза породят самонадеянность.
Эмилио, наблюдая, не сводил с ученика глаз, его собственное тело неосознанно повторяло движения Франсуа. Бюси стоял, сжимая рукоять своей шпаги так, что костяшки побелели, его гордое лицо исказилось от смеси восхищения и ужаса. Д’Антраг оставался неподвижным, но его ум записывал каждую деталь: неуверенность в первых движениях Франсуа, нарастающую ярость Гиза, чьи атаки становились все более размашистыми.
В капелле Лувра утренняя месса шла своим чередом. Свет из высоких витражей падал на собравшихся придворных. Маргарита де Валуа стояла с опущенной головой, но ее пальцы сжимали молитвенник с такой силой, что кожа на них побелела. Она не молилась. Она прислушивалась к каждому шороху за дверьми, ожидая, что вот-вот ворвется слуга с вестью, которая навсегда изменит ее мир.
Луиза де Медичи, стоя за ее спиной, идеально играла свою роль «кроткой птички». Ее лицо под слоем пудры было кукольным и безмятежным. Но ее взгляд, скользя по спинам молящихся, выхватывал отсутствующих. Она заметила, что ни герцога Алансонского, ни его ближайших миньонов на мессе нет. Ее сердце сжалось. Ее дерзкий взгляд, брошенный Маргарите, был попыткой найти в глазах принцессы хоть какую-то уверенность, хоть намек на то, что задуманный ею ход может увенчаться успехом. Воздух в капелле был густым от ладана и всеобщего, невысказанного напряжения. Казалось, сама столица затаила дыхание в ожидании вести из туманного сада на берегу Сены, где решалась судьба не двух людей, а, возможно, всей Франции.
Месса тянулась, подобно густому мёду и словно не желала завершаться. В старании быть ревностной католичкой, она то закрывала глаза, словно истово молиться, то начинала ёрзать на подушке, на которой покоились её колени. Чётки из белёного дуба шелестели в пальцах девушки. И эта гнетущая, пахнущая ладаном и воском свечей, атмосфера пугала её неопределённостью. Взглянув на голову королевы матери впереди, Луиза пыталась понять, знает ли о утреннем действе она.
Выпад за выпадом своего визави, принц крови Франсуа продолжал встречать, словно утекая от него подобно воде, хотя юноше это давалось и с большим трудом, и с полным напряжением всех сил. Он уже ощущал, как на висках появилась лёгкая испарина, но в тоже время он понял, что тот самый миг наступит аккурат, в момент после очередного выпада де Гиза. Солнце вставало, и де Алонсон сместился с линии, вставая спиной к солнечному свету, выжидая очередной выпад, а после. Когда в очередной раз Анри де Гиз атаковал, парень в один миг выпрямился словно пружина, распрямляясь в укольном выпаде метящем в грудь, но это был не ограниченный выпад как на тренировках, это был вырвавшийся из подсознания крик рывка, и вторая рука сама уже летела следом за первой, что бы пронзить врага и дагой вслед за шпагой, столько раз сколько получится. Это был удар не для того, чтобы пролить кровь или ранить де Гиза, но только с одной целью — безапелляционной и беспощадной, убить этого человека.
В саду Турнель все произошло так быстро, что многие не успели осознать.
Генрих де Гиз, раздраженный уклончивой тактикой юнца, совершил очередной мощный, но уже несколько уставший выпад, рассчитывая закончить эту комедию. Он был уверен в себе, его защита на мгновение ослабла.
И в этот миг Франсуа перестал быть тростником. Он стал молнией.
Его тело, до этого плавно отступавшее, резко распрямилось в сокрушительном выпаде. Это был не отточенный удар школы, а яростный, звериный бросок, в который он вложил всю свою накопившуюся ярость, всю обиду и всю отчаянную надежду. Острие его шпаги, поймавшее первый по-настоящему яркий луч солнца, метнулось вперед.
Раздался странный, приглушенный звук — не звон стали, а скорее глухой щелчок, а затем влажный шорох.
Клинок Франсуа вошел точно в основание шеи Генриха де Гиза, под подбородок, пронзив горло и найдя путь к жизненно важным артериям и спинному мозгу. Почти одновременно дага в его левой руке вонзилась ниже ключицы, добираясь до легкого.
Герцог де Гиз замер с широко раскрытыми глазами, в которых читалось не столько боль, сколько абсолютное, не укладывающееся в голове неверие. Его шпага с глухим стуком упала на мокрую траву. Он сделал неуверенный шаг назад, пытаясь схватиться за торчащие из его тела клинки, но его пальцы лишь беспомощно задрожали. Из его рта хлынула алая пена, окрашивая его знаменитую бороду. Он рухнул на колени, а затем тяжело, как подкошенный дуб, навзничь.
В саду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь предсмертным хрипом поверженного гиганта и тяжелым дыханием Франсуа, все еще сжимавшего окровавленные эфесы.

В капелле Лувра священник произносил заключительное благословение, когда в боковую дверь стремительно вошел бледный, как полотно, паж и, не обращая внимания на церемонию, бросился к Екатерине Медичи. Он прошептал ей что-то на ухо.
Королева-мать не дрогнула. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Но свеча, которую она держала в руке, сломалась пополам с тихим, но отчетливым хрустом. Воск капнул ей на пальцы, но она, казалось, не чувствовала боли. Ее взгляд, тяжелый и невыносимый, медленно пополз по рядам придворных, пока не нашел спину Маргариты и стоявшую за ней Луизу.
В тот же миг из другого входа ворвался еще один слуга, на этот раз к Карлу IX. Шепот королю был менее сдержан. Лицо Карла исказилось. Он резко встал, с грохотом опрокинув молитвенную скамью.
«Что?!» — его хриплый крик прорезал благоговейную тишину капеллы.
Месса была грубо прервана. Шепот, подобный лесному пожару, мгновенно охватил всех присутствующих. Весть летела быстрее официальных объявлений: Герцог де Гиз убит. Герцог Алансонский вызвал его на дуэль и убил. В глазах принцессы не было ни страха, ни триумфа. Было нечто иное — холодное, стальное понимание. Колесо повернулось. Игрушка, брошенная ею в лице своей фрейлины, попала точно в цель, вызвав лавину. Теперь эта лавина неслась на них всех, и остановить ее было невозможно.

Новость, от которой в ушах зашумело. В голове Луизы стучал бесконечно множащийся шелест голосов о том, что де Гиз убит. Сердце бешено колотилось в груди и её бездонные тёмно-зелёные глаза ловили взгляд принцессы. Странная смесь облегчения и какого-то смятения билась сейчас под корсажем платья. Луиза не шевельнулась, но повернула голову, медленно, чтоб встретиться с взглядом, королевы-матери и в этот раз волна триумфа захватила девушку. Только что, начатая вчера попытка расстроить свадьбу, стала кровавым цветком на белоснежном платье её невинной души. Герцог де Гиз убить и в этом виновата она, дикая итальянка принцессы. Вот только знали это всего лишь несколько человек.
Изумлённый успехом своим, да ещё и столь очевидным, Франсуа сделал два шага назад, после чего, повернулся к своим спутникам и спешно зашагал, принимая дублет и набрасывая его на себя, просто на плечи, он не смотрел ни кому в глаза, ему лишь надо было идти, просто идти. Он не просто впервые в жизни, победил в первой дуэли, но и убил. Шпага-рапира и дага вернулись в ножны, орудия этого дела, но что делать теперь. Вдруг остановившись, он посмотрел на своих спутников.
— Де Гиз убит, что мне теперь делать? — Спросил он, когда они уже отошли и пустырь скрылся из вида, предоставляя секундантам герцога де Гиза, заниматься его трупом.
На улицах, ведущих от Турнеля к Лувру, атмосфера была иной, но не менее напряженной. Франсуа и его спутники шли быстрым шагом, стараясь не привлекать внимания. Ответ на его отчаянный вопрос пришел не сразу.
Эмилио дель Корильано шел рядом, его лицо было серьезным.
«Что делать? Выигрывать, Ваше Высочество. Вы только что выиграли первый раунд. Теперь нужно закрепить победу. Вам нужно немедленно явиться к королю. Не оправдываться. Не просить прощения. Заявить о случившемся как о свершившемся факте. Скажите, что вы защищали честь короны от того, кто публично усомнился в праве Валуа ходить по собственному дворцу».
Луи де Бюси, шедший с другой стороны, с сияющими глазами добавил:
«Да! Вы совершили подвиг! Вы вызвали и убили в честном поединке самого могущественного солдата Франции! Теперь вы — герой для всех, кто ненавидит заносчивость Гизов! Вам должны рукоплескать!»
Шарль д’Антраг, шедший чуть позади, наконец заговорил, его голос был тихим и ясным, как лезвие кинжала:
«Бюси прав в своем рвении, но слеп. Рукоплескания будут, но и кинжалы будут точить тоже. Гизы не простят этого никогда. Ваш единственный шанс — использовать этот шок. Превратить себя из «младшего брата» в «защитника короны». Вам нужна не просто аудиенция у короля. Вам нужна публичная демонстрация его поддержки. Идите в Лувр. Сейчас. Пока ваша мать не опередила вас и не представила вас королю как убийцу и смутьяна».
Их слова рисовали путь, столь же опасный, как и сама дуэль. Теперь битва перемещалась из туманного сада в змеиное логово Лувра, где одно неверное слово могло стоить жизни.
Слова людей, которым принц крови доверял, сделали своё дело, и развернувшись он решительно направился в Лувр, уже полностью убедив себя в правильности этого выбора. Убегай он сейчас, это сделало бы его убийцей, а не героем. Он проследовал во дворец со всей возможной поспешностью, и затребовал высочайшей аудиенции, как только такое будет возможно. В приёмной короля Франции, он был готов даже заключённым в оковы, доказывать свою правоту, и то что он поступил как то велел обычай. Уже тут в коридорах дворца, он начал видеть взгляды в которых страх от событий и неопределённости смешивался с совершенно разным букетом чувств.
И дважды повторять было не нужно. Луиза была самим молчанием. Молчанием Вероны и Тревизо... всей Италии. Следуя за Маргаритой, девушка сложила руки с чётками перед собой на корсаже и теперь только её большие тёмные глаза выражались удивление от услышанной вести.
В Лувре царил хаос, сравнимый с разоренным ульем. Весть о смерти Гиза облетела дворец быстрее официальных гонцов. Придворные столпились в коридорах, их шепот сливался в гул, полный ужаса, злорадства и страха. Когда Франсуа в сопровождении своих людей прошел через главный двор и направился к королевским покоям, все взоры обратились на него. Взгляды были разными: одни смотрели с подобострастным страхом, другие — с ненавистью, третьи — с зарождающимся восхищением. Он был больше не незначительным младшим принцем; он был человеком, убившим Гизовского льва.
Офицер гвардии у дверей королевского кабинета, бледный и растерянный, попытался было преградить путь, но Эмилио одним твердым жестом отстранил его.
«Его Высочество герцог Алансонский требует немедленной аудиенции у короля по делу чрезвычайной важности, касающемуся чести короны», — заявил он, и в его голосе не было места для возражений.
Двери распахнулись. В кабинете Карл IX стоял у окна, его лицо было искажено гримасой ярости и смятения. Рядом, неподвижная, как изваяние, сидела Екатерина Медичи. Ее взгляд, тяжелый и пронзительный, упал на Франсуа, входящего в комнату.
Маргарита, уводя Луизу из капеллы, двигалась сквозь толпу с ледяным спокойствием. Она чувствовала на себе взгляды — любопытные, осуждающие, испуганные. Ее фрейлина, следующая за ней с опущенными глазами и сложенными на груди четками, была образцом набожности и невинности. Ничто в ее кукольном, напудренном лице не выдавало бурю, бушующую внутри, того триумфа, который она едва не выдала взглядом, встретившись с глазами королевы-матери. Она была идеальной маской, в то время как ее госпожа готовилась к новой, еще более опасной партии, которая должна была вот-вот начаться в кабинете ее брата-короля. Воздух в Лувре был густ от предчувствия гражданской войны, и в ее эпицентре неожиданно для всех оказался молодой герцог Алансонский.
Они с Маргаритой оказались у кабинета короля не на много позже самого принца Франсуа. Идеи принцессы всё ещё ускользали от де Медичи, но она достаточно успешно играла свою роль в этой игре. И во многом благодаря тому что подбадривала какая-то решительность Марго и то, как люди расходились перед ней. И её стремлением.
Оказавшись наконец перед лицом короля, молодой семнадцатилетний принц крови, сделал два шага вперёд с гордо поднятой головой, но на лице его сияла серьёзность. Он преклонил колено и голову, в нескольких шагах от государя и брата. В голове предательски мелькнула мысль о том, что убийство кабана, стало предзнаменованием для Анри де Гиза. Приподняв голову, но не поднимая глаз он заявил, ни смотря на коленопреклоненную позу твёрдо.
— Ваше Королевское Величество, и Ваше Величество Королева-Мать, уверен до вас уже дошли вести касающиеся меня. И я пришёл к вам с покаянием, как и каюсь я перед Богом, в том что поставленный в безвыходное положение, при множестве свидетелей, как с моей стороны так и со стороны Его Светлости Генриха де Гиза. Свидетелей тому как своими словами и действиями, герцог запретил членам Дома де Валуа свободно передвигаться по коридорам собственного дворца, Лувра прилегающим к, с гостеприимством выделенным ему покоям. Это оскорбление было нанесено не мне, но всему Дому Валуа. И я стёр сие оскорбление, кровью зазнавшегося благородного человека, слава которого возвысила его, в его мыслях и поступках, выше всех в королевстве Франция. И теперь, — он поднял свою шпагу, не вынимая из ножен и выставил как крест перед собой, эфесом к верху.
— Я припадаю к Вашему Величеству, отдаваясь в распоряжение моего короля… и брата.
В королевском кабинете повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием Карла IX. Король смотрел на коленопреклоненного брата, и на его лице боролись гнев, растерянность и некое странное, болезненное возбуждение. Смерть Гиза была для него ударом, но и… освобождением от вечного, давящего присутствия самого могущественного вассала.
Екатерина Медичи нарушила молчание. Ее голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь.
«Ты принес покаяние, сын мой? — ее глаза, холодные, как гробовые плиты, впились в него. «Или ты принес нам труп самого могущественного человека королевства и объявил это… победой? Ты развязал войну, в которой мы все можем сгореть».
Но прежде чем Франсуа успел ответить, дверь снова распахнулась. В кабинет, не спрашивая разрешения, вошла Маргарита. Ее появление было театральным и рассчитанным. Она прошла прямо к брату-королю и встала рядом с коленопреклоненным Франсуа, бросив вызов молчаливому правилу, запрещавшему женщинам вмешиваться в такие дела.
«Войну, матушка? — голос Маргариты звенел, как колокольчик, но в нем слышалась сталь. «Или мой брат предотвратил мятеж? Мы все слышали, как герцог де Гиз и его клика шепчутся в углах. Они видят в нашей семье слабость. Они видят в короле — болезнь, а в его братьях — недостойных соперников. Сегодня Франсуа показал им, что Валуа — это не только корона на голове Карла. Это гнев и честь, которые бьются в сердце каждого из нас».
Она повернулась к Карлу, ее глаза блестели.
«Брат, Франсуа не убийца. Он — твой щит. Он сделал то, что не мог сделать никто другой — публично покарал заносчивость, граничащую с изменой. Если ты накажешь его сейчас, ты покажешь всем, что оскорбление твоего Дома остается безнаказанным».
Ее слова были мастерским ударом. Она обращалась не к королю-правителю, а к королю-человеку, чьи комплексы и страхи она знала как никто другой. Она играла на его страхе перед Гизами, на его желании быть сильным монархом.
Карл смотрел то на брата на коленях со шпагой, то на сестру, защищавшую его с таким огнем. Его собственные «архиминьоны», присутствовавшие в комнате, перешептывались, их взгляды на Франсуа изменились — от осуждения к уважению.
Екатерина понимала, что момент упущен. Маргарита публично перехватила инициативу, представив дело не как трагедию, а как акт королевской справедливости. Наказание Франсуа теперь выглядело бы не как правосудие, а как слабость перед тенью погибшего Гиза.
Карл IX медленно выдохнул. Его взгляд упал на шпагу Франсуа.
«Встань, — проговорил он хрипло. «Твоя… решительность… поразила нас всех. — Он сделал паузу, выбирая слова. «Герцог де Гиз… пал в честном поединке. Такова воля Божья. Но из-за твоего пыла, брат, Франция стоит на краю пропасти. Ты будешь оставаться в своих покоях, пока мы не решим, как усмирить бурю, которую ты вызвал».
Это не было ни оправданием, ни суровым наказанием. Это был домашний арест — жест, призванный успокоить сторонников Гиза, но при этом не унизить того, кто только что был объявлен «щитом короны». Политический ландшафт Франции только что изменился бесповоротно, и молодой герцог Алансонский из вечно второго стал одновременно и героем, и заложником собственной смелости.
Их появление в кабинете, стало знаменем к серьёзным переменам, которыми стремилась воспользоваться принцесса. Стоя за её спиной и ощущая этот жар исторгаемых слов, Луиза снова ощущала этот приятный сердцу триумф. Ей довелось стать частью этого спектакля. Яркой и безоговорочной капитуляции воли королевы-матери, которая теперь едва ли могла наказать. А домашний арест был не такой и страшной карой, на пороге грядущего. Луизе вдруг захотелось подойти к нему и протянуть ему руку помощи, однако, скованная придворным этикетом, девушка так и стояла за Маргаритой, в ожидании её действий.
Появление Маргариты стало для Франсуа словно нисхождением ангела справедливости, от которой у него согрелсь сердце, после ледяных слов матери. И выслушав решение короля, и найдя его в меру компромиссным, на данный момент Франсуа склонил голову, убирая шпагу к поясу. После чего заявил.
— Принимаю правосудие Вашего Величества, и заявляю что мой клинок был, есть и будет, готов на страже Вашего Величества и Франции, по первому зову. — Вставая он сделал два шага назад, и взгляд его мельком коснулся Луизы. Она словно тогда на охоте, провернула подобное но теперь с совсем иными последствиями. Была ли она дочерью Случая, или это было хитроумным планом, для Франсуа де Валуа это стало нависшей загадкой. Но он вскоре вышел из кабинета короля, и направился в свои покои. Впрочем отнюдь не для того, чтобы быть пассивным наблюдателем. Вместо этого, несколько изменив свои планы, сказанные на совете вчерашним вечером, уже определённо ясно писал покаянную записку самому Папе Григорию XIII.
«Sanctitas Sua Franciscus Gregorius XIII Pontifex, Episcopus Romanus, Vicarius Christi, Successor principis apostolorum, Summus Pontifex Ecclesiae Universalis, Caput Collegii Episcoporum, Servus Servorum Dei, Primas Italiae, Archiepiscopus et metropolitanus provinciae Romanae.
С именем Господа на устах, прибегаю к Вашему Святейшеству, за справедливой оценкой деяний Католической Лиши герцога Анри де Гиза, отдавшего душу Богу 16 июля 1572 года, от руки вашего покорного слуги, Франсуа де Валуа, в поединке чести по воле Божией, на защите достоинства помазанного господом Дома Валуа. Каюсь пред Богом. Mia culpa. Однако довожу Вашему Святейшеству, что упомянутый герцог не только ослаблял достоинство и честь царствующего по милости Божией над Францией Дома Валуа, но и подстрекал к развязыванию новой войны в стране, демонстрируя и словом и делом, что первейший из грехов, грех сатаны есть гордыня, подпитанная тщеславием вызванным званием "лидера" так называемой "католической Лиги".
Известно как успешны стали в последние лета дела Ордена Общества Иисуса Христа, и как не кровью, но словом и увещеванием они возвращают заблудших овец в Лоно Матери Церкви. И вдохновляясь делами их, так и я встал на путь сей, увещевая герцога Наваррского, и других лиц, любовью христианской, а не злобой сатаны, возвращаться в церковь. Но из личной семейной ненависти, ныне род де Гизов и их Католическая Лига отныне будут чинить мне препятствия, мне и Вашему Святейшеству через Орден Иезуитов, в нашем общем, не лёгком деле. Взываю к Вашему Святейшеству издать буллу, призванную внести справедливое суждение Католической Лиге Франции, с высоты Апостольского Престола, на благо нашей Матери Церкви, и во имя господа нашего Иисуса Христа.
Преданный сын церкви, Франсуа из Дома Валуа» — Не перечисление своих титулов, было делом намеренным. Закончив письмо, он огляделся. Вокруг уже собрались миньоны.
— Как я и обещал господа, письмо Папе. — Он запечатал послание, а после добавил к нему приписку для генерала Ордена Иезуитов, и его заместителя.
«...как верное чадо церкви нашей, прошу вас почтенные братия ознакомится с прошением моим, и подать его Папе Григорию, в надлежащем виде напрямую.
Искренне к вашим услугам, Франсуа де Валуа» Пакет посланий был упакован, в дорогой и крепкий тубус, и передан в Рим с верной прислугой.
— Теперь, подавать мне сюда пищу, только после проверки. Эмилио, мы здесь с вами утроим усилия, в наших тренировках! Пусть это станет моей епитимьей.
Выход Франсуа из королевского кабинета был триумфальным шествием, пусть и в рамках домашнего ареста. По коридорам Лувра пронесся шепот: «Его не казнили! Он под защитой короля!» Взгляды, которые провожали его, теперь полнились не только страхом, но и раболепным уважением. Он перестал быть тенью; он стал грозной силой.
В его покоях царила атмосфера осажденной, но победоносной крепости. Когда курьер с драгоценным тубусом был отправлен в Рим, Эмилио дель Корильано кивнул с одобрением.
«Удар по всем фронтам, Ваше Высочество. Сталью — здесь, пергаментом — в Риме. Гизы лишились своего меча. Теперь нужно лишить их духовной опоры, представив их фанатиками, мешающими истинному делу Церкви».
Шарль д’Антраг, наблюдая за приготовлениями к усиленным тренировкам, язвительно усмехнулся:
«Епитимья? Нет. Это подготовка к следующему раунду. Гизы не станут мстить кинжалом из-за угла — это слишком просто. Они обрушат на вас всю свою политическую мощь. Им нужно будет доказать, что вы — еретик и бунтовщик. Ваше письмо в Рим — гениальный ход. Вы перенесли поле боя с улиц Парижа в Ватикан».
Луи де Бюси, мрачный и воодушевленный, уже проверял оружие.
«Пусть только сунутся. Мы встретим их как подобает!»
В покоях Маргариты царила иная, но столь же напряженная атмосфера. Принцесса, вернувшись, сбросила маску ледяного спокойствия. Ее глаза горели.
«Мы сделали это, — обратилась она к Луизе, ее голос дрожал от возбуждения. «Мы сломали ход событий! Мать в ярости, но она бессильна. Карл… Карл увидел в Франсуа силу, которой всегда боялся в других. Теперь все изменилось».
Она подошла к окну, глядя на внутренний двор Лувра.
«Но это только начало. Гизы будут рыть под нас подкоп. Мать будет искать способ вернуть контроль. Нам нужно быть готовыми ко всему. Твоя роль, моя хитрая флорентийка, только начинается. Ты — мои глаза и уши. Ты доказала, что можешь быть и кинжалом».
Ее слова были не благодарностью, а новым назначением. Луиза из ветреной фрейлины превратилась в ценного агента в самой опасной игре при дворе.
В покоях Екатерины Медичи царила гробовая тишина. Королева-мать стояла неподвижно, глядя на тлеющие угли в камине. Ее планы по контролю над сыновьями и сохранению хрупкого баланса рухнули в одночасье. Ее младший сын, всегда бывший пешкой, внезапно вышел из-под контроля и грозил перевернуть всю шахматную доску.

Один из ее доверенных секретарей тихо доложил об отправке курьера в Рим.
«Папа… — прошептала она. «Он ищет союзника в Ватикане. Умно. Опасно».
Ее пальцы сжались. Она понимала, что прямое противостояние сейчас невозможно. Франсуа стал народным героем в глазах одних и грозным предзнаменованием для других. Но Екатерина Медичи не сдавалась. Она отступала, чтобы перегруппироваться. Ее сеть шпионов должна была работать теперь в два раза усерднее. Война переместилась из сада Турнель в темные коридоры власти, где яд и клевета были острее любой шпаги. И она была непревзойденным мастером этой войны.
Выслушивая мысли чувства Маргариты, Луиза, смывшая наконец слои пудры с лица, теперь снова излучала тот горячий испанский флёр, от которого воротили нос некоторые фрейлины. Сейчас здесь были лишь те, кому могла безоговорочно доверять сама Марго и это стоило огромного труда, ведь Екатерина всячески старалась посадить к ним своих шпионок. Полулежа на кровати и уничтожая сейчас виноград, Луиза думала о том, чем же теперь будет заниматься принц и все его люди.
- Моя принцесса. А что же было в том списке. Вы его не сожгли, хотя могли бы. И вы всегда можете рассчитывать на меня... я могу стать... тем быстрокрылым посланцем между вашими комнатами и покоями вашего брата.
Выслушав повальбу в свой адрес, однако принц не был удовлетворён, он быстро покачал головой, и сказал.
— Это ещё не всё мсье. — Он целенаправленно высмотрел одного из пажей, — вот ты юный Лебель, если не ошибаюсь. Садись пиши, я помню что ты умеешь это делать быстро. Король сказал своё слово, но надо позволить сказать его и жителям самого великого города королевства, друзья.
Проследив за мальчиком, который сел за его письменный стол, и окунул кончик пера в чернила, Франсуа заговорил.
— Жителям Парижа, добрым христианам, прихожанама церквей Парижа и верным подданным короля милостью Божией Карла IX. Монманифест принца крови, Сына Франции Франсуа де Валуа.
Добрые люди, христиане города Париж, выслушайте моё слово, прежде чем предаваться суждениям, выслушайте как того требует долг христианский, пред кающимся! Мы добрые католики Парижа верили каждому слову герцога Генриха де Гиза, мы считали его лучшим из рыцарей славящих имя церкви нашей матери, и нашего королевства, и славословием нашим, возвысили дух его! Но диавол ищет там, где соблазн выше всего, и он подпитал надменность в герцоге, взрастил его чёрную гордыню, которая заставила его вечером, после охоты мне в лицо оскорбить Дом Валуа, утверждая свою власть над Лувром! Как человек чести, не мог я ответить иначе чем вызовом его на дуэль, и предавшись господу, со всеми слабостями тела моими известными вам, вышел я на смертный бой! Но укрепил Дух Святой руку мою, и я сразил Голиафа и ныне лгут вам слуги его когда говорят, что я убийца. Не убийца, но перст чести нашего короля и Дома Валуа! Не убийца, но верный сын церкви нашей матери! Не убийца, но рыцарь который в честном поединке одолел своего врага! Слушайте же добрые люди, покояние моё оглашенное пред вами, паствой епископа Парижа, и не позволяйте лживым искусителям очернить свет истины! Вы видели меня на улицах Парижа, вы знаете что слабости и немощи мои, вернейшее свидетельство слов моих, а озарение Господом ниспосланное, вернейшее свидетельство для меня и деяний моих. Ваш брат во Христе Франсуа!
Оглядев присутствующих, он взял бумагу и перечитав ещё раз свою речь, подал её своим миньонам, д'Антраг, д'Келюс проследите чтобы бумагу переписали, размножили, и пусть люди ваши из лучших герольдов и глашатых, оглашают сие в каждой таверне Парижа, в каждом пригородном трактире, в окрестностях, а если позволят священники или вызывуться сами, пусть зачтут его перед прихожанами. д'Бюси, д'Сен-Мегрен ступайте вместе с друзьями, соберите людей, пусть глашатых не тронут люди де Гизов, покажите силу, позвольте моему голосу быть услышанным среди парижан. Де Лаварден, на тебе двери в мои покои, пусть же их охраняют и стерегут. Наши враги могут подослать убийц пока я буду спать. Друг мой Кантарини, расскажите об этом вашим друзьям из купечества вашего города, которые ныне в Париже, вот вам моя дружеская всем просьба.
В покоях Маргариты царила атмосфера заговорщицкого уюта. Услышав предложение Луизы, принцесса улыбнулась — улыбкой хитрой и понимающей.
«Список? — Она подошла к потайной шкатулке и достала тот самый лист. «Имена людей, которых Гизы вербуют или шантажируют. Мелкие дворяне, чиновники, даже несколько купцов. Это не сенсация, но… это карта их влияния. И нет, я не сожгу его. Знание — это власть, моя дорогая. А ты…» — она положила руку на плечо Луизы, «…ты уже не просто посланец. Ты — наше тайное оружие. Да, твоя легкость и невинность помогут тебе проскальзывать туда, куда мужчинам с клинками хода нет. Но будь осторожна. После сегодняшнего дня за тобой будут следить».
В покоях герцога Алансонского началась бурная деятельность. Манифест, продиктованный Франсуа, был встречен с энтузиазмом.
Шарль д’Антраг взял первый лист, и его глаза загорелись холодным огнем.
«Блестяще, Ваше Высочество. Вы обращаетесь не к дворянам, а к черни. К тем, чьи умы отравлены проповедями Гизов. Вы говорите с ними на их языке — языке веры, чести и… зависти к сильным мира сего. Это удар в самое сердце их поддержки». Он уже видел, как его агенты будут подбрасывать эти листовки в трактирах и на рынках.
Жак де Келюс и Луи де Бюси обменялись решительными взглядами.
«Мы обеспечим порядок, — заявил Бюси, положив руку на эфес. «Никакой гизардский оборванец не посмеет помешать глашатаям Вашего Высочества». Их уход из покоев напоминал выход гвардии на поле боя.
Жозеф де Лаварден с глухим рыком занял позицию у дверей, его верная, животная преданность превратившись в грозную стражу.
Бернардо Контарини, хоть и бледный, кивнул с newfound решимостью. Финансовые вложения в «стабилизирующее предприятие» теперь включали и финансирование пропаганды. Он видел в этом шанс не только на прибыль, но и на влияние.
«Венецианские купцы имеют уши повсюду. Ваша версия событий, Ваше Высочество, станет единственной в их кругах к завтрашнему утру».
Пока пажи переписывали манифест, а курьеры готовились к его распространению, Эмилио дель Корильано наблюдал за Франсуа с новым уважением. Принц не просто выжил в дуэли — он мгновенно осознал, что следующая битва произойдет за умы людей, и сделал первый, мастерский ход. Воздух в его покоях был густ от запаха чернил, воска и предвкушения грядущей бури, которую они сами и вызвали. Лувр больше не был просто дворцом; он стал штаб-квартирой революции, а его изгнанный в домашний арест принц — ее лидером и голосом.
К вечеру, когда утренние страсти чуть улеглись, а прогулки и мероприятия задуманные Марго были окончены, Луиза выскользнула из покоев, укрытая покровом простых одежд придворной камеристки. В её памяти ещё хранились имена из того списка, что она украла со стола из комнаты в крыле де Гизов. Подобный маскарад был весьма необходим, в конце концов, почти весь двор уже прослышал о бойкой флорентийке и те кто ощущал угрозу со стороны лагеря Маргариты де Валуа. Подобный выход стал своего рода необходимостью, когда ушей Марго достигли вести о манифесте её брата и она серьёзно обеспокоилась тем, что ему нужны более тонкие руки и хитрый ум. Да и Марго не без иронии напомнила об обязательстве перед принцем.
Луиза какое-то время бесцельно бродила по всему дворцу, чтоб собраться с мыслями. Она явилась к дверям Франсуа почти под покровом ночи, столкнувшись с верной стражей принца.

Сам принц Франсуа пропустив сон прошлой ночи, готовясь к дуэли, спал с вечера и как раз проснулся, справив нужду, и приказав подать ему вина, в рубашке, кюлотах и шоссах, устроил себе небольшой перекус для того, чтобы снова отойти ко сну через некоторое время.
У дверей покоев герцога Алансонского стоял неумолимый часовой — Жозеф де Лаварден. Его массивная фигура преграждала путь, а взгляд, обычно преданный, сейчас был подозрительным и суровым. Увидев приближающуюся в полумраке фигуру в простой одежде служанки, он выдвинулся вперед, сжимая древко алебарды.

«Стой! — его голос прозвучал низко и угрожающе. «Никто не входит. Приказ Его Высочества».

Он не узнал Луизу. В тусклом свете факелов она была всего лишь еще одной тенью в бесконечной веренице слуг, и его долг — его единственная мысль — был охранять покой принца от любой угрозы. Его поза не оставляла сомнений: он скорее разнесет ее вдребезги, чем пропустит без пароля или приказа от кого-то из своих.

Внутри покоев царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Франсуа, в простой домашней одежде, сидел за столом с кубком вина. Усталость еще тяготела над ним, но короткий сон вернул ему ясность мысли. Он слышал грубый окрик Лавардена за дверью. Это не было чем-то необычным — его стража исполняла свои обязанности с рвением. Он отхлебнул вина, не придавая шуму особого значения, погруженный в размышления о последствиях своего манифеста и письма в Рим. Воздух в комнате был спокойным, почти мирным, резко контрастируя с бурной деятельностью, кипевшей здесь несколькими часами ранее. Он был в центре бури, но в его личных покоях наступило временное затишье, охраняемое верным псом у двери.
Снимая капюшон, Луиза сделала лёгкий реверанс и сложила руки перед собой.
- Если месье д'Антраг здесь, могли бы вы его позвать? Это избавит меня от конфуза явиться к принцу ночью.
Но едва ли её планам суждено было сбыться, ведь дело которое герцог д'Алонсон поручил своим верным последователям, было отнюдь не быстрым. К тому же, сии блистательные господа вовсе не обязаны были постоянно быть при герцоге, даже с учётом того, что он был их сюзереном. Кроме разве что по его просьбе граничащей с приказом, как сегодня с д'Лаварденом. Вместе с тем, лишь заслышав девичью речь, в целом женский голос и ещё не зная кому оный принадлежит, Франсуа ощутил как его разобрало любопытство. Он прошёл к двери, и приоткрыв её вгляделся в коридор.
— Подумать только, первая дама что посетила меня за это время. Проходите, мадемуазель я вас выслушаю, правда и разочарую. — Он раскрыл дверь шире пропуская Луизу.
— Красавчика Антраге со мной нет. Не в этот раз. Но надеюсь вы откроете мне, в связи с чем маскарад, и этот риск вашей репутацией.
— Он проследовал к креслу у камина, и водрузился на него.
Жозеф де Лаварден, услышав голос и увидев лицо Луизы, не сразу убрал алебарду. Его верность принцу и подозрительность боролись с узнаванием. Он знал эту девушку — она была с той охоты, она была с принцессой. Но приказ был ясен. Однако когда дверь открылась и сам Франсуа появился на пороге, Лаварден немедленно отступил на шаг, вжавшись в стену, как верный страж, уступающий дорогу своему сюзерену. Его взгляд, однако, с подозрением следил за Луизой, пока она не скрылась в покоях.
Войдя в комнату, Луиза оказалась в интимной, почти домашней обстановке, резко контрастирующей с официальной пышностью дворца. Приглушенный свет камина, простая одежда принца, стоявший на столе кубок вина — все это создавало атмосферу уязвимости и доверия, что было опасно само по себе.
Из соседней комнаты, привлеченный голосами, вышел Эмилио дель Корильано. Он не спал, изучая при свете свечи карту южных провинций. Увидев Луизу, он не выразил удивления, лишь молча склонил голову в почтительном приветствии и занял позицию в тени, у стены. Его присутствие было незаметным, но ощутимым — страж не только у двери, но и внутри, готовый в любой момент вмешаться.
Воздух в покоях был наполнен запахом дыма, воска и легким ароматом вина. За стенами этой комнаты бушевала политическая буря, но здесь, в этот момент, царила хрупкая, приватная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. И в этой тишине каждое слово, сказанное Луизой, должно было весить больше золота.
Когда дверь отворилась и на пороге появился сам принц, де Медичи не сразу, но присела в реверансе, как того предполагал протокол. После чего, уже войдя и расстегнув свой плащ, Луиза повернулась и посмотрела на принца чуть иначе, чем раньше.
- Простите, Ваше Высочество... если вас ввели заблуждения слова что я сказала. Не то, чтоб меня интересовал ваш друг. Я пришла к вам только для того, что выполнить обязательство жизни перед вами. Вы спасли мою жизнь. И моя госпожа считает, что вам может пригодиться... моя помощь. - Скользнул глазами по вышедшему Эмилио, девушка поправила волосы и коротко вздохнула. - Мы слышали сегодня о вашем манифесте. В городе сейчас, наверное только о нём и говорят. Моя принцесса считает, что вы должны узнать о списке лиц и людей, который я тогда украла. Только прошу дать мне бумагу и перо.
С лёгким усталым видом, Франсуа оторвал взгляд от огня в камине и на этот раз всматривался в лицо мадемуазель де Медичи. Пока она говорила, его лица коснулась улыбка сама по себе, на словах о том, что она пришла отдать долг жизни, его взгляд скользнул по складкам платья. Но дальнейшие слова снова вернули серьёзность в его вид. Кивнув, он взглянул в ту сторону где встал его учитель.
— Маэстро Эмилио, не могли бы вы помочь нашей гостье. Кажется, не всё ещё исписали сегодня. — Он ухмыльнулся, вспоминая сегодняшнюю перепись манифеста и всю ту бурную активность, которая тут была ранее.
Эмилио дель Корильано молча кивнул. С несколькими плавными, бесшумными движениями он подошел к письменному столу, зажег еще одну свечу, достал чистый лист бумаги, аккуратно окунул перо в чернильницу и отступил на шаг, жестом приглашая Луизу занять место. Его действия были лишены всякой суеты или подобострастия; это была работа профессионала, создающего условия для получения ценной информации. Сам он снова растворился в тени у стены, его присутствие стало почти неосязаемым, но его острый взгляд был теперь прикован не к карте, а к перу в руке девушки.
Взгляд Франсуа, скользнувший по складкам ее платья, когда она заговорила о долге жизни, был быстрым, почти рефлекторным — оценка мужчины, а не принца. Но последующие слова мгновенно вернули ему роль политика. Он откинулся в кресле, его поза выражала внимание, но и некую отстраненность. Улыбка исчезла, сменившись сосредоточенной серьезностью. Он понимал: то, что сейчас будет написано, — не любовная записка и не придворная болтовня. Это были разведданные, добытые ценой невероятного риска. Воздух в комнате сгустился, наполнившись ожиданием. Треск камина и легкий скрип пера стали единственными звуками, нарушающими тишину, в которой рождался новый заговор.
Сейчас, когда вокруг были не покои, в которых обычно царила женская непринуждённость, а какая-то своя особая и уникальная атмосфера, Луиза чувствовала себя довольно странно. Старясь дышать ровнее, и держать спину, Луиза села, внимательно наблюдая за тем, как ей приносят бумагу и перо. Сегодня эти инструменты произвели ещё больший фурор чем ожидалось после смерти де Гиза. Начав свою работу, де Медичи старательно выписывала имена из памяти. Все те кто был подкуплен или же кому угрожали Гизы. Имена купцов, мелких дворян и чиновников, всё то что было важно учитывать при холодной и расчётливой игре. С лёгким шелестом откалывая перо обратно в чернила, девушка чуть повернулась и снова посмотрела на сидящего Франсуа.
- У меня не выйдет приходить каждый день. Но если вдруг вам будет нужна моя помощь...

От того сколь кропотливо шла работа, в тишине покоев гостинного зала, под треск поленьев в камине, Франсуа даже стало любопытно, что же там такого интригующего, записывает флорентийская девица. Поднявшись со своего кресла, он подошёл к столу и обойдя его заглянул девушке через плечо. Это был список имён, с небольшими пометками. Брови снова потянулись вверх от удивления.
— Мне иногда кажется... — задумчиво протянул Франсуа, бросая взгляд в сторону Эмилио — будто сама фамилия Медичи, так и тянет к интригам. Ведь эта кровь играет от части и во мне. — Он улыбнулся и перейдя чуть в сторону двумя шагами, так чтобы быть на виду у Луизы, кивнул садясь в кресло.
— Как я понимаю этими фамилиями и именами интересовались де Гизы. Это может нам помочь, — он сделал жест Эмилио, чтобы тот тоже осмотрел, а то и взял бумагу, а сам продолжил указывая на кресло напротив. — Не желаете ли присесть, или служба моей драгоценной сестре требует немедленной деятельности? — На его лице появилась галантная улыбка, а жест указывающий на кресло был исполнен вежливости.
Эмилио дель Корильано вышел из тени и молча подошел к столу. Взяв исписанный лист, он пробежал по нему глазами. Его лицо, обычно выражавшее философское спокойствие, стало жестким, внимание стало острым, как у сокола, высматривающего добычу. Он не произнес ни слова, но его медленный, одобрительный кивок в сторону Франсуа был красноречивее любых похвал. Он аккуратно положил список обратно на стол, дав понять, что информация усвоена и будет тщательно проанализирована. Его взгляд на мгновение задержался на Луизе — в нем читалось не галантное восхищение, а профессиональное уважение разведчика к ценной находке.

Атмосфера в комнате снова изменилась. Галантное предложение принца присесть и его улыбка создавали тонкий, но ощутимый контраст с только что царившей здесь деловой серьезностью. Воздух, только что наполненный напряжением от передачи секретных данных, теперь словно согрелся от тепла камина и легкой, почти игривой учтивости в голосе Франсуа. Однако под этой внешней легкостью скрывалось понимание огромной важности произошедшего обмена. Этот список был не просто бумагой; это была карта слабостей врага, ключ к потенциальным союзникам и оружие в надвигающейся борьбе за влияние. И принесла это оружие юная флорентийка, чья роль при дворе с этой минуты перестала быть просто ролью фрейлины.
Когда к столу подошёл Эмилио, Луиза встала, отходя к камину и внимательно изучая пламя в нём. Однако, когда принц предложил ей сесть напротив в кресло, она чуть прищурилась с лукавой улыбкой на лице.
- Моя служба вашей сестре это всегда действие. Быстрое или медленное, но всегда непредсказуемое. За это Её Высочество меня и любит. Я не даю ей заскучать. - Пусть и простое, но платье камеристки всё же едва ли могло скрывать фигуру. Она не стала отказываться от предложения присесть и достаточно легко скользнула в кресло. - Признаться честно, до того как придти к вам, мне пришлось почти четверть часа бродить по Лувру. И нет, я прекрасно знаю где и что в нём располагается. Особенно погреб с бургундским.
От её слов Франсуа не мог сдержаться, и тихо рассмеялся.
— Вы действительно под стать подошли в услужение Марго, мадемуазель. Возможно, потому как раз, что в нас есть некоторое родство. Но если так рассудить. Даже в своём нынешнем положении, я право не знаю винить или благодарить вас, за него. Именно вас. И мысль о том, что именно вы же стали причиной гибели того кабана, а после и самого Анри де Гиза, захватывает и делает вас фигурой угрожающей, если бы не ваш юный возраст. Но наверное красота юности, лишь более опасный и страшный маскарад, если за ней скрывается такой острый и отточенный ум. Надеюсь, я никогда не стану вашим врагом, мадемуазель де Медичи.
Эмилио дель Корильано, стоявший у стола с драгоценным списком, услышав этот обмен репликами, поднял взгляд. Его проницательные глаза, привыкшие оценивать угрозы и возможности, скользнули с улыбающейся Луизы на задумчивого Франсуа. В его взгляде не было ни осуждения, ни одобрения — лишь холодная констатация факта. Он видел, как между принцем и фрейлиной завязывается новая, опасная нить — нить взаимного признания, интереса и скрытой угрозы. Он молча свернул список и спрятал его в складках своей одежды. Эта информация была слишком ценна, чтобы оставлять ее на виду.
Воздух в покоях сгустился, наполнившись новыми оттенками. Легкая, почти флиртующая беседа о бургундском и службе Марго внезапно сменилась на нечто гораздо более серьезное и откровенное. Прямое заявление Франсуа о том, что Луиза стала катализатором гибели Гиза, повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Это было не обвинение, а признание ее силы — силы, которая пугала и притягивала одновременно.
Его слова о «страшном маскараде» юности и надежде никогда не стать ее врагом прозвучали как высшая форма комплимента в их мире, где каждый скрывал кинжал за улыбкой. В этом признании заключалась двойная игра: восхищение ее умом и предупреждение о том, что он отныне видит в ней не просто девушку, а игрока, чьи ходы могут быть столь же смертоносны, как удар шпаги в туманном саду.
Тишина, последовавшая за его словами, была красноречивее любых ответов. В ней слышалось жужжание пролетавшей мухи, потрескивание огня и безмолвный вопрос, обращенный к Луизе: примет ли она эту новую, опасную роль, которую ей только что предложили?
Возвращение обратно было таким же долгим, как и приход. Луиза плутала по коридорам Лувра, размышляя о тех словах что говорила и что слышала. Они все вокруг вели какую-то свою игру и даже вспоминая холодных и отстранённых гугенотов на пиру и простодушность Наваррского. Девушка вдруг остановилась, глядя на ночной город и постаралась расставить шахматы в своей голове. Маргарита, что всеми силами желает отменить свадьбу, но не способная открыто заявить об этом, а лишь в протестах выражая свою волю. Принц Франсуа, готовый вырваться из тени братьев, ведущий совсем не мягкую игру. Король, зависимый от матери и более сильных голосов, которые тянули его в разные стороны... Все вокруг желали мира, но у каждого была своя картина того, каким должен был быть этот мир. Хмурясь, Луиза вернулась в теплые и пахнущие сладостью и вином покои Марго, упав в её объятья и уснув, точно котёнок рядом с ней.
В покоях Маргариты царила умиротворенная, почти интимная атмосфера, резко контрастирующая с холодными коридорами и напряженными кабинетами власти. Воздух был густ и сладок от ароматов духов, сушеных лепестков и легкого винного дыхания самой принцессы. Когда Луиза, уставшая от ночных блужданий и умственного напряжения, вернулась и упала в ее объятия, Маргарита не стала расспрашивать. Она лишь обняла свою фрейлину — эту странную, дерзкую находку, привезенную из Флоренции, — с чувством, в котором смешались собственничество, сестринская нежность и удовлетворение стратега.
Она видела отражение ночных событий в уставших глазах Луизы, чувствовала легкое возбуждение, исходящее от ее тела. Ее брат, Франсуа, сделал свой ход, и ее фрейлина стала пешкой, превращающейся в ферзя на этой гигантской шахматной доске. Убаюкивая засыпающую Луизу, Маргарита смотрела в потолок, и на ее губах играла тонкая, торжествующая улыбка. Хаос, который они посеяли, был страшен, но в нем таилась долгожданная свобода. И она, и ее брат, и даже эта юная итальянка, — все они теперь были соучастниками великой смуты, способной смести старый порядок и открыть дорогу чему-то новому.
В своих покоях Франсуа наконец остался в одиночестве, если не считать молчаливого присутствия Эмилио, изучавшего карты, и неподвижного Лавардена у двери. Он подошел к окну, глядя на темный силуэт спящего Парижа. Город, который завтра будет читать его манифест, еще не знал, что его судьба только что сделала новый, решительный поворот.
Он думал о списке имен, о дерзкой фрейлине, чей визит оставил после себя шлейф духов и море мыслей, о мертвом Гизе и о ярости матери. Он был в заточении, но впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему свободным. Он больше не был тенью. Он был центром бури. И где-то там, в другом крыле дворца, спала девушка, невольно ставшая искрой, из которой этот пожар разгорелся. Игра только начиналась.

20-е июля 1572 года

Следующие три дня, Луиза провела в безупречном послушании и соблюдений правил дворца. Сам образ принцессы теперь выстраивался по тому что делала и как двигалась её пламенная фрейлина и потому приходилось идти на некоторые уступки. Чтоб несколько унять раздражение королевы матери, и Маргарита и Луиза, смиренно посещали салоны Лувра и всячески доказывали Екатерине, что все опасения по ним и яйца выеденного не стоят. Однако стоило зайти солнцу, как они выбирались инкогнито из дворца, гуляя по улицам и изучая мир в котором гугеноты и католики сосуществовали, в каком-то странном застывшем танце. Но самым главным во всём этом было то, что Луиза подмечала и запоминала то, как народ отреагировал на смерть де Гиза. Как повлиял на них манифест принца и то, какие настроения творились среди духовенства не в стенах Лувра, а в простых убранствах соборов.
Спустя четыре дня, уже при свете дня, Марго отправила Луизу с корзинкой свежих спелых гранатов, привезённых из Испании к её столу, бутылкой тулузского вина и свежим хлебом, укрытыми вышитым платком самой принцессы. На утренней мессе, так чтоб это достигло ушей шпионов матери, Маргарита давала тихое распоряжение своей фрейлине, о том, что та должна сегодня прочитать принцу Франсуа сегодняшнюю проповедь, дабы сердце его наполнилось смирением и светом предстоящего будущего.

За эти дни, принц крови Франсуа как и обещал, давая себе завет упражнялся в фехтовании с Эмилио, всё глубже и теперь куда более рачительно, вкладывая своё внимание и ум, в то что ему описывал маэстро. Вот и в этот день, Франсуа после их длительной утренней тренировки, в присутствии отца Гастона, устало разместился в своём кресле, протерев голову влажным полотенцем. Он отложил защитные перчатки с высокой крагой на стол, а с ней и тренировочные рапиры, несколько более тяжёлые, чем его собственная. Теперь, после того вечера Луизу Медичи, должны были пропускать без особых проблем, но Франсуа не знал что его сегодня навестят. А вместе с тем, он ожидал письма от де Бюси, которого ещё позавчера отправил в Эврё, где в замке должны были сойтись для турнира (сугубо номинального) шевалье из числа его вассалов Алансона, Эврё, Перша, Дрё, Мёлан и Манте. Это был серьёзный отряд рыцарей, и их оруженосцев, который мог стать его запасным кулаком, буде таковой потребуется. Вместе с тем, д'Килюс и д'Сен-Мегрен стали заменять д'Лавардена, а д'Антраге было поручено подкупать соглядатаев по Парижу, и стараться перекупать тех самых людей (кто конечно был падок на деньги) список которых предоставила Луиза, дабы они переметнулись в стан умеренных католиков во главе с герцогом д'Алонсон, с намёком о поддержке ордена Иезуитов и самого Папского Престола. Тем временем, Кантарини отсутствовал так как продолжал в эти дни выполнять поручение принца, а Альфонсо д'Орнано практиковался со своими людьми в Лувре, будучи на стороже, и являясь запасным отрядом принца Франсуа в самом Париже.

20 июля 1572 года, покои герцога Алансонского
Воздух в покоях был насыщен запахом пота, кожи и масла для клинков — знакомые, почти спартанские ароматы последних дней. Франсуа, растрепанный и уставший после тренировки, сидел, восстанавливая дыхание. Эмилио методично протирал тренировочные рапиры, его движения были экономными и точными. Гастон д'Фуа молча наблюдал из угла, его лицо, как всегда, отражало внутреннюю борьбу между верой и долгом.
Внезапно дверь открылась, пропуская Луизу. На этот раз Жозеф де Лаварден, наученный предыдущим опытом, лишь молча пропустил ее, кивнув в сторону принца. Ее появление с плетеной корзиной, накрытой вышитым платком, было подобно вспышке цвета и жизни в этой суровой, мужской атмосфере.
Эмилио поднял взгляд, и на его усталом лице мелькнула тень улыбки. Он видел не просто фрейлину, а связного, приносящего вести из внешнего мира. Гастон слегка нахмурился, его аскетичная натура насторожилась при виде этой демонстративной роскоши — испанских гранатов и тулузского вина.

Но главным был не дар, а предлог. Публичное поручение Маргариты — прочесть проповедь — было гениальным ходом. Оно объясняло визит в глазах шпионов Екатерины, одновременно давая Луизе законный повод для приватного разговора. Под предлогом духовного наставления она могла передать все, что увидела и услышала на улицах Парижа.
Все в комнате замерли, глядя на нее. Простой визит с корзинкой превращался в очередной стратегический брифинг, замаскированный под акт благочестия. Игра в кошки-мышки с королевой-матерью продолжалась, и Луиза де Медичи снова выходила на передовую.

В этот раз, ей не было нужды блуждать по коридорам, отводя от своей фигуры подозрения. Да и её появление у дверей принца не заставило стоять и смиренно ждать. Луиза вплыла подобно облаку свежего воздуха в эту мужскую и строгую обитель. При ней и правда было евангелие а в голове слова сегодняшней проповеди. Но вся ещё благочестивая фигура облачённая в строгость утренней мессы, растворялась в насмешливых глазах зелёных озёр. Войдя и опустившись в реверансе, Луиза степенно прошла и поставила корзину на стол.
- Доброго утра, Ваше Высочество. Вижу вы не теряли времени. - Её взгляд скользнул по его фигуре и по другим присутствующим. - Вы заставили Париж гудеть подобно улью пчёл, к неудовольствию королевы матери. Теперь на улицах Парижа, от самых ворот и до стен Сен-Жермена, все только и говорят, что о порочности де Гизов и их греховности высокомерия.

Франсуа улыбнулся довольный этим небольшим описанием творящихся в Париже дел. Он уже начал даже немного скучать, по возможности просто выйти на улицу, и пройтись по Парижу, а то и выехать в конной прогулке за пределы города. Кивнув ей, он произнёс.
— Моя матушка в тот день как раз выражала беспокойство, и уверен в большей степени о настроениях парижан, в связи с чем я и пошёл на столь необычный шаг. Честно сказать, я искал прецеденты в истории Франции, но это оказалось нелегко, и я больше тут вдохновлялся примерами древней античности. Прошу присаживайтесь, мадемуазель.
Он пронаблюдал за девушкой с улыбкой, а после заявил.
— Как вы считаете, быть может мне стоило бы поговорить с королвой-матерью?
Эмилио дель Корильано, услышав вопрос Франсуа, перестал протирать клинок. Его тело замерло в напряженной неподвижности. Он смотрел на принца, словно тот предложил поджечь собственные покои. Даже Гастон д'Фуа поднял голову, и в его глазах мелькнула тревога.

Воздух в комнате, только что наполненный легкой, почти игривой атмосферой визита, мгновенно сгустился. Предложение пойти на прямой разговор с Екатериной Медичи после всего, что произошло — после убийства ее ставленника, после публичного манифеста, бросающего вызов ее контролю над информацией, — было актом невообразимой политической наивности или отчаянной храбрости.

Все взгляды устремились на Луизу. Ее мнение, мнение человека, только что пришедшего с улиц и знавшего настроения двора изнутри, в этот момент значило больше, чем советы самых верных миньонов. От ее ответа могла зависеть следующая стратегическая ошибка или, напротив, гениальный ход. Тишина стала оглушительной, в ней слышалось лишь потрескивание поленьев в камине, будто ожидавших, какое полено рухнет следующим.

Всего минуту размышляя, Луиза, не отрывая пальцев от стола, обошла его, после чего направилась к окну, из которого было видно Париж.
- После моей сегодняшней проповеди о смиренном долге каждого верного католика, хранить и почитать столпы своей веры. Блюсти смирение перед грядущим, с трепетом ожидая праведного суда и почитать родительское слово? - Итальянка едва заметно сокрушённо выдохнула. - Боюсь после вашего к ней визита, следующим же днём, моя голова отправится к отцу.
Кивнув Франсуа с печалью опустил свой взгляд.
— Это прискорбно, ведь как я полагаю у нас общие цели. Жаль что она воспринимает меня так, как воспринимает. — После чего он пожал плечами, и взялся за бутылку откупоривая её.
— Что ж, пока я всё ещё под домашним арестом, и влияю на всё вокруг лишь эпистолярией, у меня много времени для чтения. Мне тут принесли переписи пьес англичанина Шекспира, весьма интересное чтиво, и хороший слог. Хотя английский язык мне не слишком симпатичен.

Эмилио дель Корильано медленно выдохнул, услышав ответ Луизы. Его плечи, инстинктивно напрягшиеся при вопросе принца, снова расслабились. Он бросил короткий, одобрительный взгляд на флорентийку. Она не просто согласилась с его скрытыми опасениями — она облекла их в безупречную логику, понятную даже самому горячему и амбициозному уму. Ее слова о «родительском слове» и отрубленной голове были отрезвляющим душем после пьянящего успеха манифеста.

Даже Гастон д'Фуа, обычно отстраненный, кивнул, услышав ее слова. В его мире фанатичной веры и родовой чести прямое противостояние с королевой-матерью без духовной или военной опоры было бы безумием.

Когда Франсуа с сожалением признал реальность положения, атмосфера в покоях снова смягчилась. Его переход к обсуждению книг был не просто сменой темы; это было признание необходимости выжидать. Он уходил в тень, чтобы накопить силы, отточить ум и дождаться следующего удачного момента.

Эмилио налил вина из принесенной Луизой бутылки в кубок Франсуа.
«Английские пьесы… — произнес он задумчиво. «В них много сказано о власти, предательстве и последствиях необдуманных поступков. Полезное чтение для государственного мужа, даже если язык и груб».

Его комментарий был тонким напоминанием: даже в вынужденном бездействии можно учиться и готовиться. Визит Луизы, начавшийся как духовная миссия, завершился как тактический совет, удержавший принца от рокового шага и мягко направивший его на путь терпеливой подготовки. Аромат тулузского вина смешался с запахом пота и кожи, символизируя новое, более зрелое и расчетливое настроение, воцарившееся в штабе герцога Алансонского.
- О, надеюсь вы не впадёте в эту французскую меланхолию. Позвольте нам с вашей сестрой, немного выиграть время. Его Величество за эти дни, ни разу не поговорил с Её Величеством. Скорее уж месье Колиньи словно бы и не выходит из его кабинета. - Луиза говорила это, словно между прочим. Как говорят либо о погоде, либо о чём-то незначительном. Она просто размышляла о том, что видела и подмечала в слух, как если бы была одна. Однако, приходя в себя при слове о английских пьесах, она в два шага оказалась рядом с Франсуа, буквально выхватывая из под его пальцев тонкие листы. Английский ей пока ещё не покорился, но она всё равно, чуть пританцовывая, вдруг начала читать слова, смысл которых до неё не доходил.

Слова Луизы удивили Франсуа, ведь ещё прежде такого не бывало, чтобы Карл не общался с матушкой. Это уже было что-то новенькое. Кивнув ей он сказал.
— Мой маэстро Эмилио, не даст мне впасть в меланхолию, у меня тут слишком много занятий. Прошедшая дуэль показала, что мне ещё есть над чем работать, и работать усиленно. Тем более, если в перспективе, придётся сражаться уже не на дуэли, а в сражении. — Он осмотрел свой стол, и выпив вина взял бумагу. Промокнув перо он начал писать, а после передал записку Эмилио.
— Отправь человека в Сорбонну, пусть пришлют мне ещё книг сюда. Возможно моё пребывание тут затянется до самой свадьбы, а может и дольше.
Эмилио дель Корильано, взяв записку, кивнул. Его взгляд, однако, был прикован не к ней, а к тому, что только что произнесла Луиза. Новость о том, что Карл IX проводит все больше времени с адмиралом Колиньи в ущерб общению с матерью, была подобна далекому раскату грома перед бурей. Это был не просто слух; это был симптом глубокого сдвига в балансе власти. Если король начинает искать совета у лидера гугенотов, игнорируя Екатерину, это означало, что почва уходит из-под ног не только у Гизов, но и у самой королевы-матери.

«Это… значительное изменение, — тихо произнес Эмилио, обращаясь больше к самому себе. Его ум, привыкший оценивать риски, уже просчитывал последствия: ослабление Екатерины могло открыть новые возможности, но также делало непредсказуемым самого короля.

Беззаботная сцена с Луизой, читающей вслух непонятные ей английские строки, и решимость Франсуа погрузиться в учебу и тренировки создавали обманчивую картину затишья. На самом деле, их маленький альянс только что получил crucial intelligence. Париж гудел от манифеста, король дистанцировался от матери, а гугеноты, судя по всему, получали беспрецедентный доступ к трону.

Воздух в покоях был наполнен противоречивыми запахами: сладковатым ароматом гранатов, терпким вином, потом и порохом от тренировок. Это была смесь безмятежности и надвигающегося хаоса. Пока Франсуа готовился к возможной войне, изучая книги и фехтовальное искусство, настоящая битва — битва за душу короля — уже шла полным ходом в соседних кабинетах Лувра. И они, запертые в этих стенах, из пассивных наблюдателей неожиданно становились потенциальными бенефициарами этого нового, опасного расклада.
В следующее утро, когда над Парижем уже во всю занималось двадцать первое июля, Луиза, раскинувшись в сладкой неге мечтаний на кровати принцессы, читала ей по памяти и в слух сонеты Шекспира. Иногда она останавливалась и смотрела на Маргариту, которая решила сегодня не идти на мессу.
- Прошло уже пять дней, моя принцесса. Не пора ли заявить Его Величеству о важности прощения семьи? Мне кажется... едва ли кто-то вне дворца осудит короля за великодушие его сердца, простившего и отпустившего его высочество из под ареста? - Луиза понимала, что рискует. Они все серьёзно балансировали в воздухе. Слова оброненные Франсуа о свадьбе, заставили прокатиться холодку по спине. Она не стала говорить принцу о том, что его сестра желала как можно дальше оттянуть сей день, а лучше чтоб он и вовсе не настал. - Он даже не разговаривает с вашей матерью. Сегодня, когда я выходила за вином, я видела слугу месье Колиньи.

Как и в предыдущее утро, на следующее утро Франсуа проводил в упражнениях в фехтовании, а после в чтении тех книг, которые прислали ему из Сорбонны.
21 июля 1572 года, покои Маргариты

Маргарита, лежавшая в постели, перестала слушать сонеты. Ее внимание целиком поглотили слова Луизы. Предложение публично выступить в защиту брата было смелым и рискованным. Оно могло быть воспринято как вызов матери, но в нём был и расчет.

«Ты права, — наконец произнесла она, ее голос был тихим, но полным решимости. «Карл сейчас плывет по течению, и Колиньи — этот новый рулевой. Если мы не вмешаемся, он может уплыть так далеко, что мы уже не догоним. Мать ослеплена яростью на Франсуа, она не видит, что теряет контроль над королем. А мы… мы можем стать тем якорем, который вернет его к семье».

Она села на кровати, ее глаза горели.
«Сегодня же я поговорю с ним. Не как сестра, умоляющая о милости, а как принцесса Франции, указывающая на угрозу. Если король простит Франсуа, это ослабит Гизов и покажет матери, что ее время уходит».

В покоях герцога Алансонского царила дисциплинированная рутина. Звон клинков и шелест страниц стали новым звуковым ландшафтом его жизни. Эмилио был безжалостным тренером, а книги из Сорбонны — суровыми учителями. Каждый удар рапиры, каждая прочитанная глава по истории или военной стратегии были кирпичиком в стене, которую он возводил вокруг своего будущего.

Он не знал о плане сестры, но чувствовал сдвиг. Отсутствие новостей от короля было тревожным знаком, но и возможностью. Он использовал эту передышку, чтобы стать сильнее, умнее, готовым к любому повороту событий — будь то внезапное прощение или новая угроза. Его добровольное заточение превращалось в вынужденные, но крайне продуктивные учения. Воздух в его покоях пахнет теперь не только потом, но и пылью старинных фолиантов и запахом целеустремленности.

Подготовка к этим планам заняла у них всё утро. Луиза согласилась быть рядом с Марго в час, когда она придёт к своему венценосному брату. Сейчас, по всем правилам двора, король и приближенные придворные вели беседы в зале. Маргарита редко посещала эти ежедневные встречи, предпочитая их прогулкам. Однако сегодня, она облачилась в самое лучшее своё платье с высоким строгим воротом и жёстким кружевом. Как более приятное отражение матери, сестра короля готовилась, не без участия своей де Медичи, готовилась атаковать крепость воли собственного брата. Луиза же, ловила жадно взглядом всех тех кто будет присутствовать при этом действе, чтоб рассказать потом и принцу Франсуа.

А герцог д'Алонсон, продолжал своё прежнее существование, изо дня в день.
21 июля 1572 года, королевская аудиенция

Появление Маргариты в тронном зале в столь официальном и строгом наряде не осталось незамеченным. Придворные, привыкшие видеть ее в чем-то более легкомысленном, обменялись удивленными взглядами. Она прошла по залу с таким холодным, почти материнским достоинством, что даже некоторые старые царедворцы невольно выпрямились.

Карл IX, сидевший на троне, выглядел уставшим и раздраженным. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял адмирал Колиньи, его суровое лицо было сосредоточено. Отсутствие Екатерины Медичи было зияющей пустотой в центре зала.

Маргарита, не дожидаясь приглашения, сделала несколько твердых шагов вперед и совершила безупречный, но неглубокий реверанс.
«Ваше Величество, — ее голос, чистый и звонкий, прорезал гул голосов, — я пришла поговорить не как сестра, а как Валуа, чья кровь так же течет в жилах основателей этого трона».

Она подняла голову, ее взгляд был прямым и бесстрашным.
«Королевское милосердие — это не слабость, а сила. Держа в заточении нашего брата, вы играете на руку тем, кто сеет раздор в королевстве. Они видят раскол в семье и ликуют. Покажите им единство. Покажите им, что гнев Валуа мимолетен, а их милость — вечна. Простите герцога Алансонского. Пусть его шпага, доказавшая свою верность в деле с Гизом, снова будет на вашей службе, а не ржавеет в его покоях».

Ее слова, произнесенные с ледяной убежденностью, повисли в воздухе. Она не просила — она требовала, апеллируя не к семейным чувствам, а к политической целесообразности и королевскому престижу.

Луиза, стоя в стороне среди других фрейлин, жадно впитывала картину. Она видела, как нахмурился Колиньи — ему не могла нравиться перспектива возвращения амбициозного католического принца. Она видела, как придворные перешептываются, оценивая смелость Маргариты. И больше всего она видела лицо Карла — на нем боролись усталость, раздражение и проблеск чего-то нового,也许是 облегчения от того, что кто-то говорит с ним языком силы и разума, а не истеричных упреков или заговоров.

В покоях герцога Алансонского царила все та же сосредоточенная тишина. Франсуа отрабатывал новый, сложный прием под пристальным взглядом Эмилио. Он ничего не знал о дерзкой атаке своей сестры на воле своего брата-короля. Его мир по-прежнему ограничивался стенами его комнат, звоном стали и мудростью книг. Но за этими стенами его судьба снова становилась разменной монетой в великой игре, и на этот раз ставку за него делала его сестра.
Вся эта бойкая бравада, поселившая в сердцах людей возможность обсуждать хоть что-то новое. Они смотрели на Маргариту, а за её спиной, Луиза смотрела на них, отмечая что делает с ними эта дерзость. Убедившись ещё раз в том, что и герцога Анжуйского здесь нет, Луиза закусив губу, сосредоточилась на самом Колиньи. И принцесса говорила, ей удалось смешаться с группой придворных достигнув замершего пажа у стены, она склонилась к его уху, обжигая дыханием.
- Пусть передадут стражу у дверей герцога Алансонского, Маргарита де Валуа здесь у трона короля и она говорит. Всучив молодому человеку в ладонь две своих сапфировые серьги, она толкнула его к выходу, проверив, чтоб этого никто из посторонних не заметил.
В это время Франсуа де Валуа был воодушевлён. Он прочувствовал и понял на деле не сложную геометрию движений нового приёма, она была с одной стороны эффектна, и в тоже время элементарна.
— Это изумительно Эмилио, — поделился впечатлением принц. Он повторял движения снова и снова, чтобы уже не только голова, но и само тело их запомнило.
В тронном зале речь Маргариты произвела эффект разорвавшейся бомбы. Ее смелость, ее прямая апелляция к королевскому долгу, а не к семейным узам, застала всех врасплох. Карл IX смотрел на сестру с новым, незнакомым выражением — в его глазах читалось не только раздражение, но и уважение, смешанное с растерянностью.

Адмирал Колиньи стоял неподвижно, но его сжатые куби и напряженный рот выдавали внутреннее негодование. Возвращение Франсуа, этого молодого, амбициозного и теперь популярного принца-католика, было последним, чего он хотел. Оно грозило разрушить его растущее влияние на короля.

Тем временем паж, подстегиваемый и страхом, и ценой сапфиров в своей ладони, пулей вылетел из зала. Он пронесся по коридорам Лувра и, запыхавшись, влетел в покои герцога Алансонского.

«Ваше Высочество! — выпалил он, падая на одно колено. «Принцесса Маргарита… в тронном зале… она говорит с королем! Она требует вашего освобождения!»

В покоях воцарилась мгновенная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием пажа. Звон клинков замер. Франсуа застыл с рапирой в руке, его лицо выражало полное недоумение, быстро сменившееся вспышкой дикой надежды. Эмилио медленно опустил свой клинок. Его взгляд встретился с взглядом принца — в нем не было радости, лишь мгновенная, холодная оценка изменившейся ситуации.

Упорные тренировки, чтение, вынужденное заточение — все это в одно мгновение оказалось на волоске от завершения. Игру снова перевернули, и на этот раз ход сделала его сестра. Воздух в комнате, только что наполненный запахом пота и концентрации, теперь звенел от напряжения и предвкушения. Придет ли королевский приказ? Или гнев матери? Следующие несколько минут должны были решить все.
Король молчал. Казалось что молчание это длилось вечность и Луиза в напряжении кусала губу, перебирая прядь волос.
"Ну почему же вы молчите... Ваше Величество!!!" - Её мысли гудели роем пчёл, она смотрела на напряжённую позу принцессы Маргариты и то, как белеют в напряжении губы Колиньи. Он не желал этого всем сердцем. И Луиза видела в его глазах слова. Слова которые он наверняка шептал не первый день. И тогда фрейлина скользнула к своей Марго и, встав у той почти вплотную за спиной, начала тихо и жарко шептать, так, чтоб слышала только принцесса.
- Моя принцесса, взгляните на этого старика, его упорство не знает границ, если сейчас это не разорвать... мы все пропали. Напомните ему о том, что важно для народа.

Радостным взором окинув Эмилио, Франсуа конечно же прекратил тренировки, потому что сейчас где-то там решалась его судьба, на ближайшее время.
В тронном зале тишина становилась все более гнетущей. Карл IX сидел, уставясь в пространство перед собой, его пальцы нервно барабанили по ручке трона. Он видел решимость сестры и молчаливое сопротивление Колиньи. Он был разорван между долгом короля, жаждавшего показать силу и милосердие, и влиянием адмирала, который стал его главным советником в последние дни.

Шепот Луизы, жаркий и настойчивый, достиг ушей Маргариты. Принцесса не дрогнула, но ее взгляд стал еще острее. Она сделала еще один шаг вперед, нарушив дистанцию, допустимую даже для сестры короля.

«Ваше Величество, — ее голос снова прорезал тишину, но на этот раз в нем звучали стальные нотки, — народ Парижа уже сделал свой выбор. Они видели в моем брате защитника короны от заносчивой знати. Держа его взаперти, вы не наказываете его. Вы наказываете их веру в вашу справедливость. Вы показываете им, что слово Гиза, даже мертвого, значит для вас больше, чем голос вашего народа».

Она бросила прямой вызов. Она не просто просила о милости; она обвиняла короля в слабости и неправедном правлении, прикрываясь волей народа. Это был опаснейший ход.

Лицо Колиньи побагровело. Он не мог больше молчать.
«Ваше Величество, лесть толпы…»

Но Карл резко поднял руку, обрывая его. Глаза короля, внезапно вспыхнувшие гневным огнем, уставились на сестру. Казалось, она зашла слишком далеко.

В покоях герцога Алансонского время тянулось мучительно медленно. Франсуа не мог усидеть на месте. Он метался по комнате, то прислушиваясь к шагам за дверью, то глядя на бесстрастное лицо Эмилио, которое ничего не выражало. Надежда и страх вели в нем яростную борьбу. Весть, принесенная пажом, была подобна свече, зажженной в темной комнате, но любой сквозняк мог ее задуть. Воздух был наполнен электричеством неизвестности.
Эмилио дель Корильано, наблюдая за сценой объятия, не проронил ни слова, но его глаза сузились, оценивая новый расклад. Он видел не просто всплеск эмоций; он видел, как политическая победа мгновенно обретает личное, почти интимное измерение. Эта связь между принцем и фрейлиной из лагеря его сестры становилась все более явной и потенциально полезной — и столь же потенциально опасной. Он тихо отступил к стене, давая им пространство, но его аналитический ум уже работал, просчитывая, как использовать эту новую динамику.

Воздух в покоях, до этого наполненный пылью книг и запахом пота, теперь зарядился совершенно иной энергией. В него ворвался цветочный аромат духов Луизы, смешавшись с возбуждением от неожиданной свободы и электричеством внезапной физической близости. Объятие, длившееся всего несколько секунд, говорило громче любых слов: их альянс, рожденный в интригах и опасности, теперь скреплялся личной привязанностью и общим триумфом.

Когда Франсуа отпустил ее, в воздухе повисло легкое, почти осязаемое напряжение. Его шутливые слова были попыткой вернуть все в рамки куртуазной игры, но искра, промелькнувшая между ними, уже была замечена. Луиза, сбежавшая с официального приема, чтобы первой принести ему весть, и он, ответивший на ее порыв столь непосредственной реакцией, — все это выходило за рамки простой политической целесообразности.

Дверь в покои была распахнута, символизируя конец заточения. Но теперь, когда физические стены пали, на смену им пришли новые, невидимые барьеры — страсти, амбиции и сложные связи, в которых предстояло navigate молодому принцу, только что получившему долгожданную свободу.
Поняв внезапно всю фривольность своего поступка, когда ладони принца сначала сомкнулись на талии, а после разжались. Девушка, зардевшись отскочила и тут же села как подобает в реверансе.
- Я... о, вы не представляете что это был за взрыв. Я думала умру от напряжения. А Колиньи... когда Его Величество наконец ответил, наверное ещё чуть-чуть и его бы хватил удар. - Её смущение длилось пару секунд, а после пылкий нрав вновь начал изливаться из неё, рассказывая во всех красках и деталях то, что происходило на этой аудиенции.

Слушая в половину уха, принц сделал шаг к ней навстречу и ловко подхватив её руку, поцеловал.
— Мадемуазель де Медичи, зная сколь значимую роль сыграли во всём и вы, я благодарю вас. — Отпустив её руку, он направился к выходу.
— Настала пора проехаться верхом, пусть парижане увидят меня! — Он махнул рукой. — Все за мной, — созывал он свою свиту.
Эмилио дель Корильано двинулся следом за Франсуа, его шаги были быстрыми и целеустремленными. Пока Луиза, все еще розовая от смущения, поднималась с реверанса, он уже отдавал тихие распоряжения Жозефу де Лавардену и появившемуся в дверях Шарлю д’Антрагу:
«Коней. Немедленно. И пусть несколько человек из корсиканцев Альфонсо следуют за нами на расстоянии. Не для охраны, а для видимости».

Его действия были молниеносными. Он понимал, что первое появление Франсуа на свободе должно быть безупречным спектаклем. Это не просто прогулка — это заявление. Париж должен увидеть не затравленного заговорщика, а триумфатора, героя, вернувшего себе законное место под солнцем.

Дверь распахнулась, и Франсуа вышел в коридоры Лувра. Весть о его освобождении уже облетела дворец. Придворные, встречавшиеся на пути, замирали, глядя на него с новым выражением — смесью страха, любопытства и зарождающегося почтения. Он шел, не обращая внимания на шепот, его осанка была прямой, а на лице играла улыбка человека, знающего себе цену.

В его свите, сформировавшейся за мгновение, царила электрическая атмосфера. Бюси и Сен-Мегрен, уже предупрежденные, сияли от восторга. Д’Антраг с холодной улыбкой оценивал реакцию окружающих. Даже Гастон д’Фуа вышел из своих покоев, чтобы стать частью этой процессии, его трагичное лицо озарилось редким лучом надежды.

Когда они вышли на внутренний двор, где уже держали оседланных лошадей, солнечный свет ударил Франсуа в лицо. Он на мгновение зажмурился, вдыхая воздух свободы. Это был не просто выход из заточения. Это был его выход на главную сцену Франции. И первым актом этого нового действа должна была стать победоносная поездка по улицам Парижа, где его манифест уже подготовил почву. Игра началась с новой силой, и на этот раз он выходил в нее не из тени, а в центре всеобщего внимания.

Когда её живую речь остановили поцелуем в руку, она застыла не досказав какую-то малозначительную деталь. Принц уезжал и этим жестом дал понять, что вся эти прекрасная война теперь хотя бы на время но отходила на задний план. Её благодарили, но дела двора были куда важней. И провожая Франсуа, она увидела и Шарля д'Антрага. Он даже не взглянул на неё, его глаза не зацепились за фигуру девушки которая буквально только что являлась центром этого ещё пару часов назад, закрытого мирка. И провожая их спины, девушка медленно вышла, прижав ладони к корсажу.
- Сколь значимую роль сыграли... о, мужчины, имя вам коварство. - Однако делать было нечего и ей пришлось неспешно и степенно возвращаться обратно, едва не столкнуться с герцогом Анжуйским и наконец сбежать от его глаз подальше в сторону покоев Маргариты.

Он мчался уже не просто по улочкам, он ехал целенаправленно на площадь прямо перед Нотр-Дам-де-Пари! Принц Франсуа был весел, он улыбался открытой улыбкой. и поднял руку когда встречал людей на пути, приветствуя их. На площади перед собором, он снял свой берет и осенил себя крестным знамением, после чего развернулся на коне и подняв руку в которой был этот самый берет провозгласил собравшимся людям.
— Слава католическому королю Карлу Девятому!

На площади перед Нотр-Дамом толпа, уже взбудораженная манифестом, встретила появление Франсуа не просто гулом, а ликующим ревом. Его образ — молодого принца, только что освобожденного по воле короля, осеняющего себя крестом перед главным собором Парижа, — был идеальной картинкой, созданной для народной любви.

И его возглас: «Слава католическому королю Карлу Девятому!» — был гениальным политическим ударом. Он не кричал о своей победе или своей невиновности. Он связывал свое освобождение с фигурой короля, укрепляя авторитет Карла в глазах католического большинства и одновременно ставя того в положение своего благодетеля. Это был мастерский ход, примирявший его с короной на публике, даже если за кулисами бушевали страсти.

Его свита, окружавшая его, замерла в почтительном молчании, позволяя принцу быть единственным центром внимания. Эмилио наблюдал с удовлетворением; этот жест был куда эффективнее любой дуэли. Д’Антраг мысленно отмечал про себя, как ловко принц использует символы веры для укрепления своей власти.

В Лувре Луиза, возвращаясь в покои Маргариты, столкнулась не просто с герцогом Анжуйским, а с его ледяным, пронзительным взглядом. Он не сказал ни слова, но его молчание было красноречивее любой угрозы. Он видел в ней не просто фрейлину, а активного участника фракции своего младшего брата, и этот факт был теперь официально зафиксирован. Ее поспешное бегство от него было инстинктивным пониманием новой, возросшей опасности.

Триумфальное шествие Франсуа по Парижу стало точкой невозврата. Из затворника, действующего через письма и манифесты, он в один день превратился в публичную фигуру, народного любимца и ловкого политика, сумевшего обратить свое наказание в оружие. И где-то в толпе, среди ликующих парижан, или в темном кабинете Лувра, его враги — Гизы, разгневанная мать, завистливый брат — уже точили кинжалы, понимая, что игра против него теперь стала куда более сложной. А юная флорентийка, чья дерзость положила начало этой буре, возвращалась в покои принцессы, понимая, что цена их победы — это вечная война, в которой она стала одной из ключевых фигур.

Вернувшись обратно в комнаты Марго, девушка скинула с себя ненавистные одежды смирения и веяния моды что принесла Екатерина Медичи. Сейчас, когда вся эта сложность была позади, Луиза просто лежала на подушках на полу и смотрела в потолок покоев принцессы.
- Да... это безусловно победа, моя принцесса. Но эта свадьба неизбежна. Но почему вы так не любите Его Величество Генриха Наваррского? - Закинув в рот виноград, Луиза вздохнула, вспоминая, как сегодня бросилась на шею принца Франсуа и как поспешно ушёл, так и не дослушав её рассказа. Итальянская кровь, буквально закипела в ней от такой не справедливости, но девушка успокаивала себя тем, что он всё же принц, а она хоть и принцесса, но в своей маленькой вотчине в Италии. - Вы представляете... они даже не взглянули на меня на прощание... никто из них. Ни Д’Антраг, ни месье д’Фуа с Бюси. А у месье Бюси ещё и мой платок...

Впервые в жизни Франсуа видел столько любви, и хотя из книг он теперь знал прекрасно, что народная любовь это лишь мановение ветра, но ему было это всё невероятно приятно, потому что ещё никогда прежде, он не испытывал ничего подобного. Спрыгнув с коня, он направился в собор, дабы произнести молебен. Там, заняв почётное место без мессы, он преклонил колено перед алтарём, и начал читать молитвы. Закончив, он подошёл к находящемуся здесь священнослужителю, и с лёгким поклоном и просьбой в голосе спросил.
— Позволено ли будет мне обратиться с кафедры, к братьям и сёстрам?
В покоях Маргариты воцарилась тягостная пауза. Вопрос Луизы о Генрихе Наваррском висел в воздухе, острый и неудобный. Маргарита, до этого сиявшая от триумфа, нахмурилась. Ее взгляд стал отстраненным, устремленным в какую-то внутреннюю даль, полную горечи.

«Любить его? — наконец выдохнула она, и в ее голосе не было ни каприза, ни кокетства, лишь ледяная ярость. «Его мне навязывают, как мешок с костями, чтобы скрепить мир, который все равно рухнет. Он — символ моей несвободы. Он — цена, которую плачу я, в то время как мои братья играют в войну и власть. Я не желаю быть этой ценой».

Ее слова были исповедью, вырвавшейся наружу после напряжения последних дней. Затем ее взгляд упал на Луизу, и в нем вспыхнуло раздражение.
«А ты чего ждала? Благодарственной речи и венка из роз? — она фыркнула. «Ты стала инструментом в их игре. Инструменты благодарят, кладут в футляр и достают, когда снова понадобятся. Радуйся, что ты — полезный инструмент, а не сломанная игрушка, как те две дурочки, которых мать выслала из дворца».

Ее жестокость была не злобой, а горькой правдой их мира. Она сама была таким же инструментом в руках матери и политики.

В Нотр-Даме священник, ошеломленный присутствием и просьбой принца крови, почтительно склонился.
«Кафедра всегда открыта для голоса сына Франции, — пробормотал он. «Паства будет благодарна услышать слово от того, чья вера так явно была явлена в испытаниях».

Когда Франсуа поднялся на кафедру и обратился к собравшимся с импровизированной проповедью о милосердии, вере и долге перед короной, его голос, усиленный сводами собора, звучал с новой, невиданной ранее силой и убежденностью. Он больше не был просто политиком, раздающим манифесты. Он становился лидером, чье слово подкреплялось авторитетом веры. Этот шаг возвышал его над сиюминутной политической схваткой, выводя на уровень национального символа. И где-то в толпе его свита — Эмилио, д’Антраг, Бюси — понимала, что их патрон только что совершил очередной, качественный скачок в своей борьбе за влияние. Платок Луизы, забытый в кармане Бюси, был сейчас последним, о чем кто-либо из них думал.

Нахмурившись на эту достаточно раздражённую отповедь, Луиза шумно вздохнула. Это было ужасно по её мнению, знать, что ты ничего не можешь сделать в этом огромном мире воюющих мужчин. И даже мнимые альянсы становились лишь мыльной водой, когда полезность в этом была исчерпана. Ей очень сильно хотелось придумать что-то, что освободило бы принцессу от подобных оков. Вставая и подходя к ней со спины, Луиза зарылась в волосы Марго, целуя в шею. Немного поразмыслив, она решила что улицы Парижа, как всегда, сумеют развеять эту грусть. И снова, они обе, инкогнито отправились гулять, и наслаждаться пусть и короткой но свободой.
Франсуа в Нотр-Дам-де-Пари продолжал свою речь.
— Позвольте же теперь, братья и сёстры я открою вам то, что лежит у меня в сердце. Быть может сам Господь вложил это в него, но я не утверждаю этого, промысел Божий мне не ведом. Но что я точно знаю, мы как добрые католики, можем сплотиться и быть едины, не в ярости и злобе, а в мудрости и любви, увещевая наших заблудших братьев. Слушайте же: «Следует предполагать, что всякий добрый христианин должен быть более готов спасти суждение своего ближнего, чем осудить его. Если же он не может его спасти, пусть спросит, как тот его понимает. И если тот понимает его превратно, пусть исправит его с любовью; и если этого недостаточно, пусть поищет все подобающие средства, чтобы, понимая его хорошо, тот мог быть спасен». Так говорил отец Игнасио Лойола, да благословит Господь его душу. И ещё он говорил: «Пусть мы не ищем прежде всего разногласий или поводов к противоречию, но пусть наша любовь и забота простираются на то, чтобы помочь им [заблудшим], наставляя их в истине и любви». Братья и Сёстры, но какие принципы мы должны оставить? Католический король! Франция католическая страна, большая часть людей, это верная паства нашей Матери Церкви! Да будет же это всегда так, христианскому королевству, христианский король! И да поможет нас Бог и да благословит нас! — Он поднял руку с беретом.
В Нотр-Даме речь Франсуа достигла своей кульминации. Процитировав основателя иезуитов, Игнатия Лойолу, он совершил блестящий маневр. Он не просто призывал к миру; он обосновывал его авторитетом самого мощного и дисциплинированного ордена Католической церкви, с которым он уже завязал тайную переписку. Это был прямой ответ на обвинения в ереси, которые наверняка готовили против него Гизы. Он представал не мягкотелым миротворцем, а мудрым, ортодоксальным католиком, чья политика основана на учении самых строгих отцов Церкви.
Его финальный возглас: «Христианскому королевству — христианский король!» — подхватила толпа. Это был лозунг, который работал на два фронта: он укреплял легитимность Карла IX как католического монарха и одновременно подчеркивал, что истинная угроза исходит не от гугенотов как таковых, а от любых сил, ослабляющих короля и веру.
Эмилио дель Корильано, стоя в толпе, смотрел на Франсуа с нескрываемым восхищением. Принц инстинктивно находил самые сильные ходы. От народного манифеста — к демонстративной верности королю, и теперь — к богословскому обоснованию своей позиции с опорой на иезуитов. Он строил себе идеологический фундамент, против которого будет сложно возражать даже самым ярым фанатикам.
На улицах Парижа Маргарита и Луиза, закутанные в простые плащи, слышали отголоски речи, доносившиеся из открытых дверей таверн и с площадей. Для Маргариты это было горьковатым подтверждением: ее брат становился значимой фигурой, в то время как ее собственная судьба все прочнее приковывалась к браку с человеком, которого она презирала. Прогулка, затеянная для утешения, лишь сильнее оттенила контраст между ее несвободой и растущей мощью Франсуа.
- Моя Марго. - Луиза шептала ей, видя как скорбь и боль пронзает принцессу всё больше. Ей хотелось радовать свою госпожу, но, казалось от этой прогулки было лишь ещё больнее. А окружающие их восторженные шёпоты о возвращении сияния Франсуа, делали обиду лишь глуше. Когда вечер начал опускаться на улицы Парижа, Луиза вдруг прижала Маргариту к стене. - Моя Марго, тебе достаточно лишь только попросить... я... я найду способ. Скажи и я приложу все свои силы чтоб спасти тебя от этой несвободы.
В сопровождении возгласов и аплодисментов, Франсуа вышел через парадный вход собора и приветствуя народ, взобрался обратно в седло своего коня. Он поднял шпагу, держа её ниже эфеса, образуя из неё крест, и как со знаменем крестным, он проехал шагом с площади, покидая остров Сите, сворачивая с моста обратно в Лувр. Когда уже в коридорах дворца, он видел что не было чужих людей, он сказал своим членам свиты.
— Мы не должны были сражаться с Гизами, ведь они католики. Это сделало бы нашу позицию слабой, но теперь… теперь мы перехватили у них знамя, в глазах народа. Это и была их сила, без неё, они всего лишь кричащие аристократы, оглашающие пустые храмы своими бесполезными криками, но мы теперь сила. Только зря гугеноты думают, что теперь они смогут обратить Францию в свою веру. Идём к королю. — Пройдя к покоям государя, он запросил у камердинера, передать свою просьбу об аудиенции.
На закате, на одной из узких улочек Парижа, слова Луизы прозвучали как вызов самой судьбе. Ее горячий шепот, обещание найти способ, был не просто утешением. Это была клятва, брошенная в лицо жестокой реальности. Маргарита, прижатая к холодной стене, смотрела на свою фрейлину, и в ее глазах, полных слез отчаяния, вспыхнула искра — не надежды, а чего-то более темного и решительного. Желания бороться. Желания использовать любые средства, чтобы разорвать свои цепи. Она молча кивнула, и в этом молчании был заключен опасный сговор.

В Лувре возвращение Франсуа было триумфальным. Его анализ, высказанный свите, был безошибочно точен. Он не просто победил Гиза в поединке; он отобрал у его клана их главное оружие — образ защитников католической веры. Теперь этот образ принадлежал ему.

Когда он подошел к покоям Карла IX, атмосфера была иной, чем несколько дней назад. Офицеры гвардии смотрели на него с новым уважением. Камердинер, прежде барьер на пути к королю, теперь почтительно склонился и немедленно удалился, чтобы доложить о его просьбе.

Ожидая ответа, Франсуа стоял в коридоре, и его спина была прямой. Он больше не был просителем. Он был силой, с которой королю приходилось считаться. Его визит к Карлу должен был стать не просьбой о милости, а совещанием двух монарших особ, одна из которых только что доказала свою ценность и мощь. Воздух вокруг него звенел от новой, заслуженной власти.

Эти слова, сказанные на людных улицах гудящего Парижа были жарче самого жаркого пламени. Этот ужасный сговор, подписывал под ней бумаги на эшафот, если ситуация выйдет из под контроля. И её не спасёт ни отец, ни сама принцесса. Но Луиза, рази своей неистовой жажды защитить любимую госпожу... готова была прыгнуть даже в саму геенну. Она готова была обменять сердце на самый горький и тихий яд. После этого, в холодной решимости она вернулась вместе с Маргаритой обратно в Лувр. Только теперь, Луиза не собиралась постоянно сидеть в покоях. Оставив принцессу отдыхать, итальянка отправилась гулять по коридорам замка, размышляя о том, как ей разорвать эти цепи неволи.

Почему-то в момент ожидания в приёмной, у Франсуа в голове вспомнился один из гимнов. Всё таки он понял, как работают эти песнопения, как они заряжают людей. Теперь, когда он увидел, прочувствовал как речи могут влиять на людей, он уже по иному смотрел на проповедников. Он уловил в этом силу, и теперь не желал с ней расставаться. Здесь и сейчас, он выстраивал свою броню и защиту. Свою политическую мощь, что для человека вечно на вторых ролях - было делом головкружительным. А после, он вспомнил приятные объятия Луизы. Она пробудила в нём такое желание своим искренним порывом, чего не делала ни какая другая девица. Просто потому что в этом был куда больший энергетический заряд, чем в галантной, куртуазной игре с придворными дамами. Да и близость... к такой близости, ни одна дама из всех тех многих, кому он оказывал внимание, формируя свою репутацию, не касалась его так истово. Тут он тоже был на вторых ролях, ведь и Карл имел фавориток, при чём отнюдь это не ограничивалось галантностью, судя по появлению бастарда. И конечно же Генрих Анжуйский, этот чёртов брат имел не мало женщин, и не только в куртуазной игре как Франсуа, но и в своей постели. А поговаривали, что даже и юношей, хотя сама мысль об этом повергала в жуть. Как бы то ни было, Генрих из них был пожалуй самым искушённым человеком.
В коридорах Лувра появление Луизы в одиночестве не осталось незамеченным. Ее целенаправленная, почти хищная прогулка привлекла внимание Шарля д’Антрага. Он вышел из тени ниши, его лицо было невозмутимым, но глаза, как буравчики, следили за ней.
«Ищешь новую игрушку для своей принцессы, мадемуазель? Или, быть может, новую нить для распутывания узлов?» — его голос прозвучал тихо, но ясно, преграждая ей путь. Его вопрос был не праздным любопытством. Он проверял ее намерения, оценивая, не стала ли ее преданность Маргарите опасной одержимостью, угрожающей их общим планам.
В приемной короля атмосфера была напряженной. Свита Франсуа — Эмилио, Бюси, д’Антраг (пока он не ушел следить за Луизой) — стояла по стойке смирно, но в их позах читалась уверенность. Они были не просто придворными; они были командой, стоявшей за новой политической силой.
Придворные, ожидавшие своей очереди на аудиенцию, смотрели на них с подобострастным страхом. Весть о речи в Нотр-Даме уже долетела до Лувра. Теперь герцог Алансонский был не просто опасным дуэлянтом; он был народным трибуном и защитником веры, получившим благословение Церкви. Его аудиенция у короля теперь выглядела не как визит провинившегося младшего брата, а как встреча двух правителей.
Воздух в приемной был густ от запаха воска, пота и трепетного ожидания. Возвращенная свобода Франсуа обретала вес и значение с каждой минутой, и его предстоящий разговор с Карлом IX должен был определить, станет ли он официальным союзником короны или ее самым опасным конкурентом.

Остановленная внезапным появлением мужской фигуры, она едва ли отпрянула, но вся её фигура, от самого кончика волос и до шелестящих юбок цвета спелой вишни, была напряжена.
- Это всего лишь вы. Я думала что не увижу всех вас в Лувре добрые четыре дня, которые его высочество потерял... Два из которых даже в моем обществе. - Она выдохнула эту обиду одним ядовитым махом и отвернулась, тряхнув головой. - Может я ищу гарроту. Или очередной погреб... А может вас, чтоб рассказать как вы мне все безразличны.
Франсуа прошёлся по залу, в ожидании после чего заметил исчезновение д'Антрага.
— А где Антраге, Сен-Мегрен поищите его. — После чего он подошёл к д'Бюси и спросил его тихонько.
— Как наши люди в Эврё? Мои роты шевалье?
Он посылал тужа Бюси и Килюса, и теперь оба вернулись.

Шарль д’Антраг не дрогнул от ее ядовитого тона. Напротив, тонкая улыбка тронула его губы.
«Четыре дня — это мгновение в политике, мадемуазель. А два дня в вашем обществе… — он сделал искусную паузу, — могли бы стать вечностью, если бы не были потрачены на спасение карьеры принца. Что до безразличия… — его голос стал тише и острее, — вы бы не тратили дыхание на того, кто вам безразличен. Вы ищете не гарроту. Вы ищете рычаг. И я, как всегда, к вашим услугам для… анализа ситуации».

Он дал ей понять, что видит ее обиду, но воспринимает ее лишь как эмоциональный шум на фоне их общей игры. Его предложение «помочь с анализом» было напоминанием: ее ценность — в ее уме и связях, а не в истериках.

Луи де Бюси, отвечая на тихий вопрос Франсуа, выпрямился с воинственной гордостью.
«Шестьсот тяжелых рыцарей, Ваше Высочество, и вдвое больше оруженосцев и конных сержантов. Они ждут только вашего слова в Эврё. Турнир стал отличным предлогом».

В этот момент дверь в королевский кабинет открылась. Камердинер склонился.
«Его Величество король примет вас сейчас, Ваше Высочество».

В кабинете Карла IX воздух был густым и спертым, пахло лекарственными травами и воском. Карл сидел за столом, его лицо было бледным и усталым, но взгляд — более сосредоточенным, чем обычно. Рядом не было ни Екатерины Медичи, ни адмирала Колиньи. Впервые за долгое время Франсуа видел брата наедине.

«Брат, — Карл проговорил первым, его голос был хриплым, но твердым. «Твоя… активность… всколыхнула город. И Сорбонну, и собор». Он не улыбался. Это был не упрек, но и не похвала. Это была констатация факта могущественным человеком, оценивающим нового игрока.
«Ты говорил о верности короне. Сейчас Франции как никогда нужна верность. Но ей также нужен порядок. Что ты намерен делать со своей… вновь обретенной… силой, Франсуа?»

Вопрос висел в воздухе, острый как бритва. От ответа зависело все: будет ли Франсуа признан союзником или объявлен угрозой.

- Будете следить, чтоб я снова не перепутала двери и не вошла в логово хищника? - Она медленно побрела дальше, и лишь в раздумьях замерев, разглядывая крыло королевского замка, где располагались покои Генриха Наваррского. - Эта ужасная несправедливость... Класть на эшафот амбиций, чужую жизнь...

Оказавшись перед братом, Франсуа склонился и выслушав его, подошёл ближе и преклонил колено.
— Мой государь и брат. — Он вздохнул, довольно тяжело, — я понимаю что тебе не легко даётся, этот крест но ты нам нужен, сильным и крепким. Ты наш суверен. Ты говоришь о силе, что обрушилась на меня. Я положу её на алтарь нашей семьи. У меня получилось отнять у Гизов звание защитников веры католической, и это правильно. Такая честь, должна быть либо у тебя, либо у кого-то из твоей семьи. Дом Валуа, является гарантом того, что Франция остаётся в лоне церкви, а не какой-то иной дом. К тому же, как защитники католичества, мы с тобой не готовы к тому, чтобы бить заблудших подданных. Даже гугенот верный тебе и короне, лучше того кто будет убивать твоих же подданных, следуя личным убеждениям, а даже не воле Церкви, коей голосом является Папа.
Он кивнул.
— Да мой венценосный брат, это не лёгкая доля, но ты не один. Я верен тебе, как главе нашего Дома Валуа и как моему королю. Наша сестра, Маргарита верна тебе. Думаю даже Анри... хотя его сердце для меня потёмки. Не хочу показаться тебе лицемером и говорить, что считаю будто бы Генрих Анжуйский верен тебе и нашему Дому. Но я считаю, мы должны держаться друг друга, те кто любит ценит и уважает нашу семью из её членов. И потому, я готов занять эту роль и быть твоей дланью на защите католиков твоего, столь сложного королевства.
В коридоре Шарль д’Антраг проводил взглядом удаляющуюся Луизу. Ее последние слова о «лове хищника» и «эшафоте амбиций» не вызвали у него ни малейшей жалости, лишь холодный интерес. «Наконец-то она начинает понимать правила, — подумал он. «Обида — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Но ее ярость… ее ярость можно направить в нужное русло». Он мысленно отметил ее интерес к крылу Генриха Наваррского. Это могло быть полезно.

В королевском кабинете речь Франсуа произвела мощный эффект. Он не просил милостей, не оправдывался. Он предлагал сделку. Он признавал верховенство Карла как главы Дома Валуа и короля, и в обмен предлагал себя в качестве лояльного, мощного инструмента для укрепления его власти над католическим большинством.

Карл IX слушал, не перебивая. Усталость на его лице постепенно сменялась сосредоточенностью. Он видел перед собой не мятежного брата, а потенциального союзника в его собственной, одинокой борьбе за контроль над королевством, разрываемом на части фанатиками и интриганами.

«Ты говоришь о единстве семьи, — наконец проговорил Карл, его голос обрел неожиданную твердость. «Мать… мать видит угрозы в каждой тени. Анри… Анри видит только свой путь к трону». Он тяжело вздохнул. «А я остаюсь один с грузом короны, который, кажется, готов раздавить меня».

Он посмотрел на Франсуа, и в его взгляде читалась не только братская привязанность, но и отчаяние правителя.
«Твоя сила, твоя… популярность… могут стать опорой трона, а не угрозой ему. Я принимаю твое предложение, брат. С сегодняшнего дня ты — мой официальный советник по делам католической веры в королевстве. Твоя задача — усмирять горячие головы, как Гизы, и держать в узде фанатиков с обеих сторон. Помоги мне сохранить Францию».

Это было не просто прощение. Это было возвышение. Из опального принца Франсуа в один миг превращался в официальное лицо короны, наделенное реальными полномочиями. Его рискованные маневры увенчались невероятным успехом. Теперь ему предстояло доказать, что он может не только захватывать власть, но и удерживать ее.

Для Луизы, эта прогулка дала еще одну ясность. За ней теперь следили не только шпионы королевы матери или сторонники де Гизов. Но и те, кому она помогала, тоже не спустят с неё глаз. Из-за того, что она непредсказуемая переменная. И действовать в стенах Лувра нужно было очень осторожно.
- Я всё равно найду способ... Ради моей принцессы...

Склонив голову, Франсуа проговорил.
— Это и честь мой брат, и великая ответственность, которую я приму. — Он был счастлив снова получив признание, и теперь взглянул на Карла также, как когда-то глядел на их отца.
— Я убеждён, что мы справимся вместе, сил нам для этого хватит. И мы Валуа, потомки строителя империй. Только прошу — Он умоляюще посмотрел на брата.
— Живи, заботься о своём здоровье. Если с тобой что-то случится, Генрих уничтожит всё, и я не смогу ничего с этим поделать.
В коридорах Лувра осознание Луизы стало ее новым, невидимым тюремщиком. Свобода действий, которую она имела как неизвестная фрейлина, исчезла. Теперь за каждым ее шагом наблюдали враждебные глаза и глаза тех, кого она считала союзниками. Ее тихий обет, произнесенный в пустоту: «Я всё равно найду способ... Ради моей принцессы...» — был уже не просто порывом преданности. Это была клятва конспиратора, обрекающая себя на жизнь в тени, где одно неверное движение могло привести к падению не только ее, но и Маргариты.

В королевском кабинете последняя, почти отчаянная просьба Франсуа повисла в воздухе, нарушая официальность момента. Это была не лесть и не политика; это был искренний, братский страх. Он видел, как болезнь и меланхолия разъедают Карла, и понимал: со смертью короля его собственное недавно обретенное влияние рухнет под натиском амбиций Генриха Анжуйского.

Карл IX смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — редкое чувство для человека, окруженного льстецами и заговорщиками.
«Я… постараюсь, брат, — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала непривычная теплота. «Ради Франции. И ради нас».

Этот момент братской близости, пусть мимолетный, был perhaps самой большой победой Франсуа в тот день. Он получил не только официальный пост, но и крошечную частицу доверия самого короля.

С этим он вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним, и Франсуа де Валуа, официальный советник короля по делам католической веры, сделал первый шаг в новую жизнь. Воздух коридора, который он покидал несколько дней назад как узник, теперь был наполнен запахом власти и бесконечных возможностей. Но он также был густ от запаха новых, еще более смертоносных опасностей.

Итальянка блуждала по Лувру до тех пор, пока ночь не опустилась на его стены и только свет свечей выхватывал сумрак коридоров и переходах в нём. И это продолжалось, пока она не набрела к дверям покоев принца.
Сама не понимая почему, она стояла чуть в отдалении, прижавшись к холоду стены лбом и наблюдала за окнами, ожидая, когда же там зажжётся свет свечи, запляшут тени возвращающейся свиты. Лишь после этого она вернулась к Маргарите, уставшая и молчаливая.

Когда Франсуа возвращался к своим покоям в этот вечер, он уловил знакомый удаляющийся силуэт, а шлейф запаха духов, не оставил сомнений. Он оглянулся, и сфокусировался на Эмилио, потом на своём духовнике, и сказав последнему.
— Отец Гастон, подождите немного, не уходите. Пока, остальных я благодарю. Этот день стал днём славы, но теперь все мы можем отдохнуть и поспать, мне кажется.
Войдя в покои, он перешёл к столу, и начал писать.
"Возвращаясь к своим покоям, я заметил вашу удаляющуюся фигуру. Если я в чём-то вам оказался потребен, я к вашим услугам. Благодаря вам, король назначил меня королевским советником по делам веры, и я весьма признателен.
Франсуа д'Алонсон д'Дрё д'Шато-Тьери"
Свернув записку, он подал её Гастону д'Фуа.
— Святой отец, только вы с саном, можете пройти к женским покоям. Передайте это принчипессе Луизе ди Медичи.
После этого, он начал потихоньку готовиться ко сну, чтобы набраться сил, к новому дню.

Гастон д'Фуа принял записку с тем же трагическим спокойствием, с которым он относился ко всему. Его взгляд скользнул по словам принца, и в его глазах, обычно устремленных в потусторонние дали, мелькнула тень земной, человеческой усталости. Он был духовником, а теперь становился посыльным в придворных романах — или в политических интригах, что в Лувре часто было одним и тем же.

«Как прикажете, Ваше Высочество, — его голос прозвучал глухо. «Я передам ваше послание». Он повернулся и вышел, его темная ряса растворилась в полумраке коридора, словно тень, несущая тайное слово.

В покоях Маргариты Луиза уже готовилась ко сну, когда тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. На пороге стоял Гастон д'Фуа. Его появление здесь, в женских покоях, в такой час, было столь же неожиданным, как визит призрака.

Он не crossed порог. Просто протянул ей свернутый пергамент.
«От Его Высочества герцога Алансонского, мадемуазель», — произнес он и, не дожидаясь ответа, развернулся и удалился, оставив после себя лишь легкий запах ладана и воска.

В своих покоях Франсуа смывал с себя пот и пыль этого долгого, судьбоносного дня. Вода была прохладной, но не могла остудить жар возбуждения, все еще бушующий в его крови. Власть, признание, народная любовь — все это было его. И теперь, в тишине ночи, его мысли вернулись к тому мимолетному образу в коридоре, к запаху ее духов. Записка, которую он отправил, была не просто благодарностью. Это был крючок. Проверка. Желание увидеть, ответит ли его непредсказуемая, опасная и столь притягательная союзница на этот новый, более личный зов.

Воздух в Лувре этой ночью был густ не только от интриг, но и от зарождающихся страстей, которые могли оказаться столь же разрушительными, сколь и полезными в великой игре за власть.

Приняв письмо и закрыв дверь, Луиза встретилась с насмешливыми взглядами других фрейлин и их едва скрываемым любопытством. Сама Маргарита уже дремала и потому едва ли могла услышать то, что кто-то вообще пришёл, да ещё и принёс письмо. Шикнув на подруг, которые начали наперебой пытаться выяснить у неё, от чего же сам принц пишет ей в такой час, девушка посмотрела в сторону спящей Маргариты. Та едва ли слышала что кто-то приходил и потому у Луизы была возможность не спешить. Она коснулась этим письмом своих губ и прикрыв глаза, пыталась уловить тот аромат тех комнат, в которые теперь уже не нужно было бегать, соединяя мир свободы и вынужденного затворничества. Пока она шла до кресла у стола, девушка представила себе момент, когда перо выводило ещё не прочитанные ею слова, его скрип по пергаменту и тихий шелест, когда письмо сложили. Забравшись в кресло и поджав под себя ноги, Луиза провела пальцем по не ровному краю и наконец развернула лист, впитывая слова, изложенные там.
- Луиза... ну не томи... - Голос одной из подруг, что так и не ушла в свою комнатку заставил девушку вздрогнуть. Подняв голову так, что волосы взметнулись лёгкой волной, девушка коротко вздохнула. - Тебе пишет сам принц, а ты молчишь.
- Он пишет, потому что его высочество хочет выразить благодарность за помощь... - Качнув головой и убирая волосы с лица, Луиза постаралась сказать это как можно беспечней. Ей не хватало ещё того, чтоб узкий круг фрейлин шептался о таком. - Иди уже спи, Катрин.
Отметив недовольное бубнение и шелест закрывающейся двери, девушка откинулась на спинку кресла, запрокинув голову и постукивая себя письмом по носу. Что она могла ему ответить? "Вы мне не интересны"? "Оставьте вашу признательность своим миньонам"? Она выпрямилась и, схватив перо и бумагу, замерла над ними. Как можно было ответить на это, не выплеснув свою обиду на человека, который просто делал то, что желал. Всегда или только с момента заточения, это не имело для неё самой ровным счётом никакого значения. Наконец, прикусив губу, она коротко вывела всего несколько слов.
"Завтра после мессы. Западная комната Капеллы".
Сложив бумагу и прижав её к груди, Луиза медленно встала, чтоб не скрипнуло кресло и на цыпочках пошла к дверям из покоев. Уже снаружи, отыскав пажа и приказав ему подсунуть письмо под дверь покоев герцога Алонсонского. После этого она всё же отправилась спать, пока лишние мысли не захватили и без того гудящую голову Луизы.

Он уже почти заснул, когда верный слуга поднёс в тишине письмо от Луизы, раскрыв он увидел лишь одну строчку, и тут же погасил свечу. Утро выдалось солнечным. Франсуа ощутил запах трав, которые старый слуга что убирался в его покоях, использовал для утреннего отпугивания гнусов и комаров. Поднявшись с постели, герцог д'Алонсон, привычно умыл руки и лицо, в поднесённой ему слугами воде. Другой слуга, помог Франсуа зачесать волосы, как он любил, а паж стоял готовый помочь в одевании. Процесс одевания завершился быстро. На этот раз, Франсуа выбрал для себя шосс-буфан и жиппон, чёрного цвета с широкими полосами зелёного цвета, и золотым шитьём. Шоссы он также выбрал зелёного цвета, чёрные ботинки, наконец для головы он взял зеленый бархатный берет, с кантом вышивки серебряной нитью, и пером. Цвет был избран не случайно, один из пяти католических цветов, подчёркивал его статус, обновленный вчера вечером. А вместо обычной цепи, он надел редко надеваемый ранее крест с королевскими лилиями, на тяжёлой рыцарской цепи. Перекинув перевязь со шпагой-рапирой и дагой, он был готов и в таком виде отправился на святую мессу в Луврскую капеллу. По выходу из опочивальни он встретил и Эмилио и Гастона д'Фуа.
— Мсье, святой отец — он кивнул первому и второму. — идём на мессу. Они отправились в путь по коридорам дворца.

Утро 22 июля 1572 года в Лувре началось с приглушенного гула. Весть о новом назначении Франсуа уже облетела дворец. Когда он появился в коридорах в своем новом, тщательно продуманном наряде, сочетающем королевский черный с католическим зеленым и золотом, шепот следовал за ним по пятам. Его осанка, его уверенность — все говорило о человеке, осознающем свою новую роль.

Эмилио дель Корильано шел слева от него, его взгляд, как всегда, оценивающе скользил по окружающим, отмечая их реакции. Гастон д'Фуа — справа, его присутствие придавало шествию aura духовной легитимности. Они были не просто свитой; они были живым воплощением трех столпов власти Франсуа: военной силы, политической хитрости и религиозного авторитета.

Появление Франсуа в капелле стало событием. Придворные, уже занявшие места, смотрели на него не как на младшего брата, а как на Королевского советника по делам веры. Его место было теперь ближе к алтарю, рядом с другими высшими сановниками.

Луиза, стоя среди фрейлин Маргариты, увидела его вход. Ее сердце учащенно забилось, но на ее лице была безупречная маска набожного смирения. Ее взгляд на мгновение встретился с его, и она едва заметно кивнула в сторону западного крыла капеллы, подтверждая свою записку. Затем она опустила глаза, как и подобало скромной фрейлине, но каждый нерв в ее теле был напряжен в ожидании конца мессы.

Сама месса прошла в напряженной атмосфере. Проповедь, произнесенная священником, казалось, была наполнена скрытыми смыслами, отсылая то к милосердию, то к долгу защищать веру. Каждое слово словно проверяло нового советника на прочность.

Когда служба подошла к концу и придворные начали расходиться, Франсуа обменялся коротким взглядом с Эмилио. Маэстро почти незаметно кивнул, давая понять, что обеспечит принцу возможность незаметно уйти в условленное место. Гастон д'Фуа, оставаясь на своем месте для молитвы, стал естественным прикрытием.

Воздух в капелле, наполненный ладаном, теперь казался густым и от предвкушения тайной встречи, которая могла определить следующий ход в сложной партии между личными чувствами и политической необходимостью.
Всё утро в покоях Маргариты прошло в молчании и каком-то сосредоточении. Меланхолия принцессы казалось отступила, но только Луиза знала, что скрывалось за маской напускной отстранённости принцессы. Их платья с ней отличались не особо сильно, лишь лёгкая изменчивость оттенков. Глубокий королевский синий Марго и чуть светлее у Луизы. Высокий ворот платья, с упругим кружевом под самым подбородком, что вынуждало держать и спину и шею прямо. И волосы собранные и убранные под чепец, с каплевидным жемчугом. Итальянская фрейлина почти не слышала того, что говорил священник на своей проповеди, и даже принятие причастия было скорее механической данностью в этом странном спектакле мыслей и дум. Всё для того, чтоб сбавить обороты конфликта, в котором королева мать, теряющая хватку, могла вцепиться в дочь, ещё больше сковывая и сминая свободу её сердца. И мысль об этом, пугала Луизу куда более чем сильно. По окончании мессы, она коснулась подола принцессы и тихо скрылась за альковом, сливаясь с тенью и уходя в западные комнаты.
Здесь тоже порой проводились мессы и этот зал, украшенный фресками из святых деяний был вполне удачным укрытием для того, чтоб говорить о боге. Или о том, что его касалось косвенно.

Благодаря своим верным спутникам, герцог д'Алонсон, скользнул в западные комнаты из капеллы, по завершению мессы. Он шёл не громко, чтобы не привлекать внимание, и когда увидел Луизу, края его губ чуть приподнялись в улыбке. Он подходил, остановившись в шаге перед ней, глядя испытующим взором.
— Итак, мадемуазель де Медичи, — вокруг больше никого не было, и он сделал пол шага приблизившись ещё не много, переходя на полу-шёпот.
— Вчера, я выразил вам свою готовность вам помогать, и вы призвали меня. — Он чуть наклонился к ней.
— Чем могу быть вам полезен?
Взгляд блуждал по её лицу изучающие.
В западной комнате капеллы воздух был неподвижным и прохладным, пахнущим старым камнем и воском. Свет, пробивавшийся через высокие витражные окна, окрашивал их фигуры в цветные пятна, делая встречу еще более таинственной и отрешенной от суеты Лувра.

Когда Франсуа приблизился, нарушая условленную дистанцию, пространство между ними сжалось, наполнившись напряжением. Его шепот, прямой и лишенный обычной придворной цветистости, требовал столь же прямого ответа. Он смотрел на нее не как советник на информатора, а как мужчина на женщину, чье присутствие будоражило его кровь.

Тишина в комнате стала оглушительной. От ее ответа зависело, останется ли их союз сугубо политическим или перейдет на новый, куда более опасный и личный уровень. Фрески святых на стенах становились немыми свидетелями зарождающейся страсти, которая в стенах Лувра могла быть столь же разрушительной, как и любая интрига.
Она перебирала свои чётки, когда за спиной чуть приоткрылась дверь, впуская принца. В этом пространстве стало сразу тихо и одновременно громко и казалось, что даже самый тихий шёпот способен был отразиться от потолка, обрушив всё.
- Месье... - Луиза повернулась, и её подобранные юбки едва издали хоть какой-то шелест. Присев в привычном почтительном реверансе, Луиза не спешила вставать, точно собирая мысли. - Право... я даже не знаю уместно ли просить совета. Ваш новый статус кажется таким же недоступным как и то, что больше посещать вас я не могу, оставив лишь подобные украденные встречи.
Витиеватость её слов, призванная скрыть реальный водоворот её размышлений, скрывал собой и то, что ей нужно было следовать протоколу даже тут, в конце концов перед нею принц, а она всего лишь фрейлина. Нужно было тщательно подбирать слова и выстраивать фразы. чтоб усмирить обиду, что клокотала в ней.
- Я знаю, что мы все несём ответственность и долг перед короной, которая желает мира и... мирного сосуществования с вчерашними еретиками. Вам удалось столь невозможное, и ваш триумф неоспорим... - Чем дальше она говорила,тем формальнее становилась её речь и тем сильнее сжимались её пальцы от нежелания держать этот официальный тон. Наконец послышался хруст нити и по полу разлетелись бусины тех чёток, что перебирали в напряжении её пальцы. Луиза медленно выпрямилась и в её глазах горел живой огонь, пламя которое не могло и не должно было принести ничего хорошего в эти чёткие и размеренные планы Франции. - Скажите, вы на столько любите сестру, что готовы не считаться с её сердцем и душой, отдав её... продав её на алтарь политической арены? Оставить её одну в холодном доме Наварры...

По началу он продолжал улыбаться, видя как тщательно девушка подбирает слова, но когда разорвались её чётки, и была высказана основная позиция, улыбка ушла с его лица, и Франсуа чуть отстранился. Он ответил не сразу, домысливая то к чему был заведён этот разговор.
— Я безмерно люблю мою сестру, но я не понимаю в чём трудность? Анри молод, хорош собой, не жесток. Он должен принять нашу веру, для венчания, и главное он живёт здесь. Незамужних сестёр больше не осталось, Марго последняя альтернативой же может быть какой-нибудь германский боров, или фанатик из Мадрида. Или она желает быть подобной королеве Елизаветте Английской? Разве ей самой не будет больно, от осознания разрушенной репутации? Не собирается же она постричься в монастырь...я надеюсь? Такого я точно не выдержу.
Он приподнял бровь с лёгким изумлением.
— Я желаю понять, какую альтернативу она видит? — Его вопрос был не сколько недоумением, сколько попыткой искренне понять ситуацию, которую как оказалось сестра всё это время, тщательно и умело скрывала.
В западной комнате разорвавшиеся чётки и рассыпавшиеся по каменному полу бусины стали оглушительной метафорой разрушающегося фасада. Вежливая игра в придворные условности была сметена яростным, эмоциональным взрывом Луизы. Ее слова о «продаже на алтарь политики» и «холодном доме Наварры» вырвали их разговор из плоскости политической целесообразности и бросили в гущу личной драмы.

Ответ Франсуа, его попытка rationally оценить ситуацию — молод, хорош собой, живет при дворе — столкнулся с совершенно иной реальностью, реальностью женского отчаяния и страха, которую он, похоже, до конца не осознавал. Его искреннее недоумение: «Какую альтернативу она видит?» — повисло в воздухе, обнажая пропасть между его восприятием брака как династической сделки и восприятием Маргариты как личной катастрофы.

Атмосфера в комнате накалилась до предела. Фрески святых, взиравшие со стен, казалось, осуждающе молчали. Эта встреча, задуманная как тайное свидание, превратилась в острую конфронтацию между политической необходимостью и личной преданностью, между долгом принца и страстной защитой фрейлины. От следующей фразы Луизы зависело, сможет ли она донести до Франсуа всю глубину трагедии своей госпожи или же их союз даст первую трещину.

- Вам ведь и самому известно чувство, когда являешься разменной монетой чужих амбиций. - Это было пожалуй слишком прямо, но в этом Луиза всегда старалась не ограничивать себя. Особенно тогда, когда прощупывала границы дозволенного. - Скажите мне, ваше высочество, хоть кто-нибудь, когда-нибудь спросил её, чего же хочет она сама? Мужчина может выйди на паркет с придворной дамой и поставить точку в своих решениях. Но никто не спросит эту даму, согласна ли она.
Сложив руки на своём корсаже, Луиза чуть отступила, так чтоб упереться в подлокотник скамьи.
- Я хочу сказать... почему не дать ей право голоса. Право говорить и решать самой. Быть может тогда она сама захочет этот брак, а не от того, что ей его навязывают.

Кивая девушке, Франсуа опустил голову. Он понял, к чему был этот вызов, но понял по своему. Его снова желали использовать.
— Несомненно, мне это известно. Также как это происходит сейчас. Говорите, что вы желаете чтобы я сделал, и покончим с этим. — Он сделал шаг в сторону выхода, желая скорее закончить этот разговор.

В западной комнате слова Луизы прозвучали как приговор. Ее сравнение судьбы Маргариты с его собственной, столь же управляемой волей других, попало в самую точку. Но вместо того чтобы вызвать сочувствие, оно спровоцировало вспышку горького осознания. Он увидел в ее просьбе не защиту сестры, а очередную попытку манипуляции, желание использовать его в чужой игре.

Его ответ: «Говорите, что вы желаете чтобы я сделал, и покончим с этим» — был ледяным и полным разочарования. Он отступил к двери, его поза говорила о желании бежать от этой сцены, от этого напоминания о его собственном бессилии, которое он только что преодолел с таким трудом.

Атмосфера, мгновение назад наполненная страстным напряжением, теперь стала холодной и тягостной. Искра взаимопонимания, едва мелькнувшая, угасла, не успев разгореться. Луиза, пытаясь спасти свою принцессу, невольно оттолкнула того, чья помощь была ей нужна больше всего, напомнив ему о роли, от которой он только что освободился. Фрески на стенах казались теперь не свидетелями зарождающейся страсти, а молчаливыми судьями над рухнувшим мостом между двумя мирами — миром мужской политики и миром женского отчаяния.

Дыхание Луизы остановилось, увидев изменение в лице принца и его реакцию на сказанное.
- Что... ах... - Глухое осознание его слов. Сухих и холодных, лишённых понимания заставили итальянку топнуть ногой. Очередная вспышка её импульсивного гнева, подправленная обидой заставила её сорваться с места и перекрыть дорогу принцу. Если уж кто и уйдёт отсюда первым, то это будет точно не он. - Ничего, ваше высочество. Я не хочу от вас ничего. Вчера мне показалось, что у меня получится обрести в вас друга, который сможет понять и направить мысли в нужное русло... добрым советом поможет найти компромисс, но я ошиблась. Значит, я придумаю что-нибудь сама.
Её губы дрогнули, сегодня она и правда надеялась не говорить о политике в ключе того, что кто-то вдруг должен использовать свои таланты и рычаги для изменений. Она хотела отыскать хотя бы тень тех компромиссов, которые бы не толкали самую Луизу на безрассудные поступки. Сама же клятва данная Маргарите жгла ей губы и она не знала, пока что до до конца, что же придумает её капризный, вспыльчивый но острый ум. Взявшись за ручку, Луиза отворила дверь и переступила порог.

Оскорблённый её поведением, Франсуа молча выдержал этот яростный душ, а после подождав некоторое время, и сам покинул это место. Он старался выглядеть невозмутимо, но поджатые губы, могли выдать его такому прозорливому человеку, как Эмилио. Но Франсуа первым подошёл к Гастону.
— Святой отец, мы изволим удалиться в рабочий кабинет. — Он склонил голову для благословения духовником своим.

Гастон д'Фуа, ожидавший в стороне, заметил резкий выход Луизы и последующее появление Франсуа. Он не был слеп к напряжению, витавшему в воздухе. Когда принц подошел к нему, Гастон встретил его спокойным, внимательным взглядом. В его глазах читалось не трагическое отчаяние, а глубокая, уставшая мудрость человека, видевшего множество человеческих страстей под сводами Лувра.

Он не стал задавать вопросов. Вместо этого он совершил короткий, почтительный поклон и мягким, но твердым жестом осенил Франсуа крестным знамением.
«In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Да направит Господь стопы ваши и просветит разум ваш, Ваше Высочество, в предстоящих трудах на благо Церкви и королевства».

Его благословение было не просто формальностью. Оно было якорем в бушующем море эмоций, который принц только что покинул. Оно напоминало о его новой, высокой миссии и даровало мгновение передышки.

Эмилио дель Корильано, наблюдавший за сценой с почтительного расстояния, видел и вспышку гнева Луизы, и сдержанную реакцию Франсуа. Он не слышал слов, но язык тел был красноречивее любых речей. Он видел, как принц ищет утешения не в совете стратега, а в благословении духовника. Это говорило о многом.

Когда Франсуа, получив благословение, направился в свои покои, Эмилио молча последовал за ним. Воздух вокруг них был тяжелым. Политическая победа оказалась омрачена личным конфликтом, и маэстро понимал, что эта трещина в отношениях с impulsive фрейлиной может в будущем обернуться непредсказуемыми последствиями. Игра продолжалась, но в нее добавился новый, опасный элемент человеческих эмоций.
Следующие два дня, Луиза ходила мрачнее тучи. Времени до свадьбы было не так уж и много, а её план так и не обрёл ни формы, ни направления. Подруги с участием отмечали, что их цветущая флорентийка вдруг стала подобна грозовой туче, на что та просто уходила, целуя принцессу на прощание. Она могла часами сидеть во дворике под небольшим деревом и смотреть на окна Генриха Наваррского. Подмечая сколько раз к нему приходит Шарлотта де Сов и сколько раз он вообще выходит из парадных дверей. Даже цвета одежд и украшений, в эти два дня Луиза выбирала не по своей привычной яркой манере, а выражающие скорее её скорбь, чем привычную всем радость. Сейчас, из-за своей неосмотрительности, она едва ли могла сделать что-то, что угрожало бы жизни королю Наваррскому, ведь она имела неосторожность, бросить слова о том, что придумает сама что сделать. И пока единственное что Луиза решила, это устроить прогулку Маргариты и Генриха, в неформальной обстановке что у неё с трудом, но вышло к концу второго дня.

В эти дни, новый королевский советник или точнее Conseiller du Roi aux affaires ecclésiastiques, Франсуа де Валуа герцог д'Алонсон, просматривал списки своих верных шевалье, имён знатных родов, которые являлись его вассалами по землям, выписывая лишь немногих, около ста человек в отдельный список. Также за эти два дня, он направил письма епископам и кардиналам Франции. В частности, им было направлено письмо также с цитатами из Лойолы к Шарлю де Бурбон, кардиналу Вандомскому (Charles Bourbon de Vendôme) известному и связями с Иезуитским Орденом, и оппозицией к двум кардиналам де Гизам (Луи и Шарлю). Также он написал письмо поддержки Антуану де Крек, кардиналу де Канапль (Antoine de Créqui Canaples): епископу Амьена и Николя де Пеллеве (Nicolas de Pellevé): архиепископу Санса. Также он почётным министрантом поучаствовал на мессе проводимой архиепископом Парижа Гийомом Виолем, и наконец написал письмо исполненное братской любовью во Христе архиепископу Фредерику Рагене (Frédéric Ragueneau) архиепарху Марселя. В эти дни, помимо эпистолярии Франсуа занимался духовными упражнениями с визуализацией, которые перенёс также и на занятия фехтованием, проводя необходимые движения перед началом. А в данный день, он после всех утренних своих процедур, включающих молитву, тренировку с Эмилио и завтрак, начал составлять приказ о формировании форме ордонансных королевских рот, почётную роту La Garde du Prince, Superintendant de la Foy, специальный отряд из ста пятидесяти отборнейших шевалье, из его земель, на службу Его Высочеству. Но такому отряду нужен был командир, и Франсуа вызвал к себе через слуг своего де Бюси, отправившись на прогулку, в сопровождении отца Гастона, и маэстро Эмилио, где хотел в непринуждённой обстановке предложить своему рыцарю Луи, новую должность.
В садах Лувра за два дня установилась странная, двойственная атмосфера. С одной стороны, Франсуа демонстрировал растущую мощь и влияние. Его переписка с высшими церковными иерархами, создание личной гвардии — все это говорило о человеке, уверенно строящем свою вертикаль власти. Прогулка с ближайшими сподвижниками для обсуждения назначения Бюси была логичным шагом в этой стратегии. Он превращал свою свиту из группы фаворитов в официальную администрацию.

Эмилио дель Корильано шел рядом, его ум оценивал не только тактику фехтования, но и политические последствия каждого шага принца. Гастон д'Фуа, находясь в своей стихии — в окружении природы и в роли духовного наставника, — выглядел более умиротворенным. Его благословения и советы теперь были частью официального имиджа Франсуа как благочестивого лидера.

Однако в тени этой растущей силы клубилась иная, тревожная энергия. Луиза де Медичи, превратившаяся из «цветущей флорентийки» в «грозовую тучу», была живым воплощением этой тревоги. Ее мрачное наблюдение за покоями Генриха Наваррского и ее успех в организации неформальной встречи между ним и Маргаритой не сулили ничего хорошего. Это была не попытка примирения, а разведка. Она искала слабое место, уязвимость.

Ее слова, брошенные Франсуа в запале — «Я придумаю что-нибудь сама» — теперь висели в воздухе Лувра не как пустая угроза, а как реальная опасность. Ее отчаяние, помноженное на ее смекалку и полное пренебрежение к последствиям, делало ее непредсказуемым и крайне опасным фактором накануне и без того хрупкой свадьбы.

Таким образом, в садах Лувра в один и тот же день прогуливались два разных мира: мир Франсуа, строящего свою империю из пергамента, стали и веры, и мир Луизы, готовой поджечь все эти хрупкие конструкции ради спасения своей принцессы от брака, который та считала неволей. Столкновение этих двух миров становилось все более неизбежным.

Луиза уже собралась покидать свой пост и медленно поднялась, довольная тем фактом, что сегодня сумела уговорить принцессу на акт милосердия по отношению к королю Наварры. И только что она получила согласие и от него, сложенное сейчас у неё на коленях и всё ещё пахнущее мужской рукой, что выводила сдержанные строки. Какое-то мрачное удовлетворение охватывало Луизу, в миг когда её фигура встала со скамьи и направилась в сторону аллей. Каково же было её удивление заметив впереди свиту принца Франсуа. Понимая, что их столкновение неизбежно, она не стала поворачивать назад, чтоб вернуться к стенам покоев Наваррского, вместо этого, Луиза молча опустилась в глубоком реверансе, опустив глаза. Вот только уголки губ её подрагивали, а пальцы стремительно сжимающие записку с согласием Генриха, она быстро спрятала за спину.

Эта встреча была случайной, но Франсуа заметил лист бумаги, который Луиза поспешила укрыть. В его собственной руке был свиток, который он хотел продемонстрировать своему Бюси, который к слову уже показался поодаль спеша на встречу со своим сюзереном. Замерев ненадолго, Франсуа кивнул в знак приветствия и проговорил с лёгкой долей иронии в голосе.
— В этом дворце, каждый чем-то занят. — После чего позволил себе лёгкую улыбку, уже не ощущая прежней обиды и оскорбления. Спокойно занимаясь своими делами.
Эмилио дель Корильано, шедший чуть позади Франсуа, заметил и стремительный жест Луизы, и ее напряженную позу. Его взгляд, острый и аналитический, на мгновение задержался на ее руке, спрятанной за спиной. Он ничего не сказал, но в его сознании щелкнул тумблер — «новая информация, потенциальная угроза». Он мысленно отметил направление, откуда она пришла — из крыла Генриха Наваррского.

Гастон д'Фуа лишь мягко кивнул Луизе, его лицо выражало обычное спокойствие. Он видел в этой встрече лишь случайность, не улавливая подспудного напряжения.

Воздух в саду наполнился невысказанными словами и скрытыми маневрами. Легкая ирония Франсуа была попыткой с его стороны восстановить нейтралитет, отойти от эмоциональной конфронтации к более безопасным, формальным отношениям. Он был слишком поглощен строительством своей власти, чтобы долго таить обиду.

Но для Луизы его слова прозвучали иначе. Фраза «каждый чем-то занят» могла быть воспринята как насмешка или, что еще хуже, как прозрачный намек на то, что ее «занятость» замечена и вызывает вопросы. Ее спрятанная записка становилась в этот момент не просто согласием на прогулку, а символом ее тайной, опасной деятельности.

В этот момент из-за деревьев показалась фигура Луи де Бюси. Его появление отвлекло внимание Франсуа, переключив его на официальные дела. Для Луизы это было спасением, позволившим ей, сохранив достоинство, скрыться, унося с собой свое секретное оружие — обещание Генриха Наваррского, которое в ее руках могло стать как инструментом примирения, так и детонатором нового скандала.

Так и не встав из реверанса, Луиза позволила себе наконец улыбнуться, той самой лукавой улыбкой что многие уже видели на охоте.
- Вы несомненно правы, Ваше Высочество. В этом дворце достаточно занятий. Правда кто-то возвращается к ним достаточно часто, хотя, быть может, мадам де Сов просто забыла свой платок. Снова. - Она всё же чуть подняла голову, чтоб хитро посмотреть на принца. Она едва ли уже держала на него обиду, отпуская ту в тайной исповеди своему духовнику. - Хочу принести вам извинения за свою недавнюю несдержанность.

Улыбка Франсуа уже стала чуть более искренней, и он сделал лёгкий поклон принимая извинения и отвечая на слова.
— Я уже не держу на вас ни каких обид. — Переводя взгляд на подошедшего с поклоном Луи де Клермона де Бюси, Франсуа протянул ему свой свиток — ознакомьтесь мсье — и тут же повернулся обратно к Луизе, протягивая ей руку предлагая прогулку в том направлении куда она двигалась.
— Позвольте сопроводить вас? По крайней мере в этом саду.

Эмилио дель Корильано наблюдал, как разворачивается эта сцена. Его взгляд, скользнувший с хитрой улыбки Луизы на протянутую руку Франсуа, был полон холодной оценки. Он видел, как принц, только что погруженный в государственные дела, мгновенно переключился на фрейлину. «Опасная близость, — подумал маэстро. «Она отвлекает его. И она знает, как это делать».

Луи де Бюси, приняв свиток, стоял в почтительном ожидании, но его гордое лицо выражало легкое недоумение. Он был солдатом, привыкшим к прямым приказам, а не к тонким играм, которые закручивались перед его глазами.

Гастон д'Фуа оставался бесстрастным, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. Он видел, как мирские страсти вновь затягивали его паству, и молился про себя о даровании им мудрости.

Воздух в саду, напоенный ароматом цветов, внезапно наполнился новым, более сложным букетом — смесью политики, зарождающегося флирта и взаимного прощения. Предложение Франсуа сопроводить Луизу было больше, чем жест галантности. Это было публичное демонстрация того, что их конфликт исчерпан, и он, человек растущей власти, не держит зла на дерзкую фрейлину. Для Луизы это был шанс восстановить связи и, возможно, мягко повлиять на принца в нужном ей направлении.

Приняв его руку, она делала выбор. Их прогулка по саду под пристальными взорами свиты и, несомненно, шпионов Екатерины Медичи и Генриха Анжуйского, становилась новым актом в их личной и политической драме. Каждое слово, сказанное в течение этих нескольких минут, могло иметь последствия, далекие от безобидной светской беседы.

Касаясь его пальцев своими и принимая этот жест, Луиза медленно выпрямилась после чего отметила недоумение Луи де Бюси. Скрыв улыбку за поднятой ладонью, девушка вздохнула, следя рядом с Франсуа.
- Мне кажется, что только что я разрушила какую-то сакральную атмосферу. Но я благодарю за то, что вы решили составить мне компанию, ваше высочество. Вы позволите? - Она коснулась сгиба его локтя, поправляя деталь одежды. После чего тут же сложила руки на корсаже, перед этим, конечно убрав письмо в складки юбки.

Он медленно и чинно сопровождал Луизу по саду, заглянув боковым взглядом в декольте. Но после уведя взгляд.
— Ах знаете, ни смотря на новую должность, не всё во мне изменилось. К слову, я удивлён что ваш досточтимый отец, Великий Герцог Тосканы, не приставил к вам какой-нибудь сварливой экономки, или даже монахини. Разве столь прелестный цветок, не нуждается в защите, особенно при нашем дворе? — В это время де Бюси мог увидеть, что в свитке который ему дал Франсуа список из 150 имён шевалье, его земель и проект новой гвардейской роты, где он Луи де Клермон сеньор де Бюси, назначен капитан-лейтенантом, а сам принц капитаном. Не хватало лишь подписи шевалье де Бюси и соответственно его согласия.

Луи де Бюси, развернув свиток, замер. Его гордое, надменное лицо, обычно выражавшее лишь холодное высокомерие, на мгновение исказилось от изумления, быстро сменившегося вспышкой глубокого, почти рыцарского удовлетворения. Капитан-лейтенант новой Гвардейской роты под началом самого принца крови — это было не просто назначение; это было публичное признание его доблести и верности, возведение его в круг самых доверенных лиц. Он молча достал из-за пазухи свое перо, обмакнул его в походную чернильницу и с твердой рукой поставил свою подпись под документом. Его кивок в сторону удаляющихся Франсуа и Луизы был исполнен нового, безмолвного уважения.

В саду легкий, почти интимный жест Луизы, поправившей складку на его рукаве, не остался незамеченным Франсуа. Ее вопрос о защите был тонким, почти кокетливым напоминанием о ее уязвимости и его роли потенциального покровителя.

Его ответ, однако, был обманчиво легким. За вопросом о ее отце скрывался keen политический интерес. Почему могущественный Козимо I де Медичи отправил свою юную, очевидно ценную дочь ко французскому двору без привычной для итальянских принцесс свиты дуэньи и шпионов? Была ли это демонстрация доверия Валуа? Или нечто иное — возможно, сама Луиза была его самым хитрым агентом, чья «незащищенность» была лишь маской?

Прогулка по саду, казавшаяся столь беззаботной, на самом деле была полем для новой, более тонкой игры. Франсуа изучал ее, пытаясь разгадать загадку, которую представляла собой эта «прелестный цветок». А Луиза, в свою очередь, использовала эту прогулку, чтобы укрепить свою личную связь с принцем, превращая его из политического союзника в нечто большее — в человека, лично заинтересованного в ее благополучии. Воздух в саду был напоен ароматом цветов и скрытых намерений.

Упоминание экономки или монахини для её защиты, заставили Луизо вновь улыбнуться.
- Oh sì, papà voleva (О да, папа хотел). - Она даже несколько раз огляделась и после снова посмотрела на Франсуа с глубокой улыбкой в глазах. - Но он решил, что Франция достаточно религиозна, чтоб позаботиться о спасении моей души. У меня есть Жан. Но, предопределяя ваш немой вопрос... его не было в Лувре, когда случился казус с винным погребом. Я... самонадеянно отправила его в город.

Слушая де Медичи, Франсуа видел по приближению двери, что их прогулка вот вот близится к завершению, и у порога он остановился и повернулся к ней прямо, продолжая держать кисть её руки. Наконец он ответил.
— Мадемуазель, одного Жана мало. Поэтому с этого мгновения, считайте что у вас есть преданное рыцарское сердце, не одного только Бюси, коего вы удостоили платком, или де Сен-Мегрена, который потерял голову от вашей красоты. — Склонившись в изящном поклоне, с выставлением левой ноги назад, Франсуа едва коснулся губами её пальцев. После чего выпрямился, отпуская ее.

У порога, в тени, отбрасываемой стеной Лувра, жест Франсуа был больше чем галантностью. Это было публичное — пусть и перед немногими свидетелями в лице его свиты — заявление. Объявив себя ее «преданным рыцарским сердцем», он не просто оказывал ей знак внимания. Он официально брал Луизу де Медичи под свою личную защиту и покровительство. В мире, где могущество измерялось связями, этот жест был равноценен наделению ее частицей его собственной, недавно обретенной власти.

Луи де Бюси, все еще державший в руках свиток со своим новым назначением, наблюдал за сценой с каменным лицом, но его глаза, обычно холодные, смягчились. Кивок, который он бросил Луизе, был теперь не просто формальностью; это было признание ее нового, более высокого статуса в их иерархии. Даже Эмилио, стоявший поодаль, одобрительно поджал губы. Этот союз, рожденный из интриг и случайностей, теперь получал официальное, пусть и негласное, благословение.

Для самой Луизы этот момент был триумфом. Ее рискованные маневры, ее дерзость и даже ее вспышки гнева привели ее к этому. Она вошла в Лувр как никем не защищенная фрейлина, а теперь уходила из сада под крылом одного из самых влиятельных принцев королевства. Ее улыбка, скрытая опущенными ресницами, была улыбкой победительницы. Она получила не просто покровителя; она обрела оружие в своей личной войне за свободу Маргариты.

Воздух у порога казался густым и сладким, как вино. Один этап их сложного танца завершился, и начинался другой, где ставки были выше, а связи — прочнее и опаснее.

Их путь почти был закончен и Луиза мысленно уже погрузилась в сборы и подготовку к прогулке принцессы и Генриха. Она не сразу поняла что имел ввиду Франсуа, но когда его губы едва не коснулись её пальцев, а почтительный поклон выбил в сознании звенящий гул... Её ресницы затрепетали. Такая честь оказывалась едва ли каждой фрейлине, которая успела не только обидеть, но и навлечь смертельную опасность на принца крови.
- Ваше высочество... вы оказываете слишком высокую честь для девушки, которая может необдуманно снова ранить вас, поддавшись горячему импульсу. Ваш друг, месье д'Aндраг попытается отговорить вас. Но я безмерно благодарна. Мне хочется быть для вас другом и... если вам вдруг понадобятся глаза и уши Медичи... мой Жан к вашим услугам. - Ей захотелось снова коснуться его руки и она даже протянула свою чтоб это сделать, но пальцы замерли в сантиметре от его тыльной стороны запястья.

Он смотрел на Луизу и улыбался, а после заметив её жест, протянул уверенно руку и облёк её пальцы в свей ладони.
— Это вы оказываете мне честь, мадемуазель. Что до ваших эмоциональных всплесков. — Он улыбнулся, — искренность это редкая ценность в этих стенах. Просто помните, что я увы не всесилен, однако защитить вашу честь, это мне по силам и по сердцу. — После этих слов, он отпустил её руку ещё раз кивая.

У порога Лувра этот последний, сознательный жест — его ладонь, облекающая ее пальцы, — поставил окончательную точку в их новой договоренности. Это был не просто ритуал; это было скрепление печатью их союза. Его слова о ценности ее искренности и готовности защитить ее честь были не пустой любезностью, а прямым ответом на ее предложение «глаз и ушей Медичи». Он принимал ее предложение, предлагая взамен свою защиту.

Эмилио дель Корильано, наблюдая, как принц отпускает ее руку, понимал, что политический расчет и личная симпатия теперь переплелись неразрывно. Эта связь была активом, но и уязвимостью. Луи де Бюси, новый капитан-лейтенант, видел в этом жесте приказание: эта женщина находится под личной охраной принца.

Для Луизы его слова «защитить вашу честь… по сердцу» прозвучали как самая мощная клятва, которую она могла услышать. В мире, где репутация была всем, он предлагал ей свой щит. Ее путь назад в покои Маргариты был уже иным. Она шла не как слуга, а как полномочный агент, обладающий доверием и защитой одной из самых восходящих сил Франции. Воздух, который она вдыхала, казался ей теперь другим — он пах не страхом и унижением, а властью и возможностями. Ее миссия спасти Маргариту из безвыходного брака внезапно обрела могущественного союзника.
Когда она вернулась в покои Маргариты, казалось что даже воздух вокруг неё изменился. Сдержанно оповестив Марго о том, что завтра состоится прогулка с королём Наваррским, она поймала на себе взгляд принцессы который сложно было интерпретировать как недоверие или непонимание. Нет... Марго была теперь более чем спокойна и, казалась равнодушной ко всему, хотя шутливые игры с фрейлинами и размышления о том, какой любовник у кого был лучше теперь висели в воздухе чаще. Сама Луиза в такие минуты предпочитала просто лежать рядом с принцессой, позволяя той перебирать ей волосы, постепенно усыпляя. Луиза думала о том, как удивительно было примирение её и Франсуа и от того, идти на сильный риск ей вдруг очень не хотелось.
Следующий день был полон гнетущего напряжения в ожидании прогулки с Генрихом. Марго не без усмешки напомнила, что раз эта инициатива была Луизы, то именно она должна стать той кто будет сопровождать будущих супругов в конной прогулке до строящегося шато Сен-Клу. А потому, Пока принцесса готовилась, она направилась в конюшни, чтоб начали подготовку лошадей.

Вместе с тем и Франсуа готовился к завтрашнему дню, который также должен был быть значимым, и что характерно, тоже в седле. Он отправил приказ де Бюси, представить завтра же, гвардейцев новой ордонанс роты, на площади перед Лувром. Но это не всё он тщательно проинструктировал отца Гастона, чтобы тот принёс всё необходимое для благословения, с запасом, курильницу, ладан, угольки. Время сбора, после утренней мессы.

В конюшнях Лувра царила суета. Конюхи, получив приказ от Луизы, готовили лошадей для королевской прогулки. Воздух был густ от запаха сена, кожи и лошадиного пота. Появление молодой фрейлины, отдающей распоряжения от имени принцессы, не было чем-то необычным, но в ее осанке и тоне чувствовалась новая уверенность — отголосок вчерашнего покровительства.

В покоях герцога Алансонского подготовка к завтрашнему дню велась с военной точностью. Луи де Бюси, получив приказ, отбыл в казармы, его лицо сияло суровой гордостью. Завтрашний смотр новой Гвардейской ордонанс-роты был не просто церемонией; это была демонстрация силы, призванная показать всему Парижу, что у принца есть не только народная любовь, но и собственная, преданная ему военная мощь.

Гастон д'Фуа, получив указания о благословении, кивнул с обычной для него сосредоточенной серьезностью. Он тщательно проверял содержимое своей походной дароносицы, убеждаясь, что ладана и углей хватит на публичный обряд. Это благословение должно было освятить не только новых гвардейцев, но и новый статус Франсуа как защитника веры, придав его военной силе ореол божественного одобрения.

В покоях Маргариты царила неестественная, тягостная тишина. Притворное равнодушие принцессы было маской, скрывавшей глубокую тревогу. Предстоящая прогулка с Генрихом Наваррским была для нее не развлечением, а публичной репетицией ее будущей несвободы. Ее шутки с фрейлинами звучали натянуто, а ее ласковые прикосновения к волосам Луизы были скорее попыткой ухватиться за последний оплот искренности в ее жизни.

На следующий день Лувр должен был стать свидетелем двух параллельных спектаклей: один — частная агония принцессы, вынужденной играть в любовь; другой — публичный триумф принца, демонстрирующего свою растущую силу. И в центре обоих событий оказывалась Луиза де Медичи, разрывающаяся между долгом перед госпожой и верностью новому покровителю.

Наступившее 25 июля стало оглушительным событием. Луиза, в дорожном платье цвета незабудки, и с волосами убранными простыми лентами без лишних прикрас. Она бродила по конюшне, пока готовили лошадей. Её принцесса, хотя и всё скрывала, но совершенно не желала этого момента. И всё же согласилась, потому что Луиза попросила. И теперь ей хотелось сделать всё, чтоб либо Маргарита смогла принять этот брак, либо заставить Наваррского самого разорвать эту помолвку. Выходя из сенного запаха на свежий воздух, фрейлина взглянула в сторону густого горизонта города, уходящего к реке и за неё. Подумав о чём-то забавном, Луиза медленно повернулась и тут же отшатнулась. Появление Жана было как и всегда неожиданным. Этот средних лет мужчина был достаточно неприметен, чтоб взгляд не цеплялся за его лицо. Обычный итальянец, каких было достаточно везде. Но стоило чуть задержать взор и сразу попадал в цепкий капкан глаз убийцы. Отец сказал, что он его глаза и уши и что никому кроме Жана, он не может доверить такую ценную миссию, как его дочь.
- Ты напугал меня.
- А вы выслали меня из дворца, когда сотворили необдуманный поступок. Вы думали я не узнаю. - Его голос был спокоен и учтив, но в глазах сверкала сталь. - А теперь вы едете с гугенотом, пусть и королём. Вы должны быть осторожней.
Ударив слугу кулаком в грудь, Луиза лишь поморщилась. Она и сама понимала, что эта затея выглядела очень малоперспективно. Однако силы у неё ещё были и не мало.

Утро было исполнено благодати для Франсуа. С самого утра, он прочёл утреннюю молитву, а в капелле Лувра принял причастие, очистившись совершенно. Рядом был его духовник, Отец Гастон д’Фуа. После капеллы, они прошли в арсенал, и ни без помощи слуг, Франсуа облачился в ботфорты, доспехи и шлем. Доспехи были изящные, парадные, чёрный цвет с золотой каймой, над шлемом бело-синий плюмаж, но поверх кирасы он повесил рыцарскую цепь, с крестом с лилиями. Даже для отца Гастона здесь было поручено надеть кирасу, дабы продемонстрировать Церковь Воинствующую. Рядом был д’Килюс, которого Франсуа назначил на время церемонии знаменосцем. В руках его было знамя самого принца крови, герцога д’Алансон, над которым было навершие в форме креста. Они втроём, выехали из конюшен Лувра, и проследовали в такой процессии к площади снаружи, где капитан-лейтенант Луи д’Клермон де Бюси, уже построил в три ряда по пятьдесят человек, сто пятьдесят шевалье. Выехав перед ними, Франсуа снял шлем и перекрестившись, поднял правую руку и заговорил.
— Сегодня, я провозглашаю ваше основание, не просто люди принца крови, Сына Франции, Франсуа герцога д’Алансон. Вы рота призванная хранить Conseiller du Roi aux affaires ecclésiastiques. Вы мои La Garde du Prince, Superintendant de la Foy! И да поможет нам Господь, и да Благословение он нам своё принесёт. Сегодня мы проедем братья крестным ходом, — он повернул своего коня и помчался встав перед войском. С ним были рядом Бюси, Килюс со знаменем и отец Гастон д’Фуа. Приняв от отца Гастона воспалённую курильницу на цепях и с колокольцами, Франсуа пустил коня шагом, махая дымящей курильницей, и первым запел. Salve regina. После первой строчки, по команде Бюси шевалье подпевали, и громко пел Гастон, чтобы если кто не помнил слова, подстраивались. Следом за этим гимном был Domine, salvum fac regem, восхваляющий короля, а отряд от Лувра начал проезжать по улицам Парижа объезжая его вдоль городской стены по кругу, чтобы потом проехать по набережной, пересечь Сену и также объехать другой берег. Они пели на латыни Psalm 143, рыцарский, защитный, а потом ещё Media Vita. Это было дело не из быстрых, они не ехали быстро, ехали медленно, шагом, и все полторы сотни глоток протяжно пели католические гимны, а перед ними ехал хранитель и советник короля, и на вытянутой вперёд руке его, золотая курильница окуривала весь Париж, когда же дым заканчивался, он останавливался и Гастон обновлял её действие, для того-то он и потребовал взять побольше.
25 июля 1572 года стало днем двух грандиозных, контрастных спектаклей, разворачивавшихся в Париже.
На одной стороне города происходило военно-религиозное действо, невиданное со времен крестовых походов. Шествие Франсуа и его Garde du Prince было гениальной политической мистерией. Рыцари в доспехах, поющие латинские псалмы; принц крови, окуривающий улицы ладаном как священник; знамя с гербом Алансона под крестом — все это создавало мощнейший образ: новая, воинственная и благочестивая сила, защищающая веру и короля. Для католического Парижа это было зрелищем, взывающим к самым глубинным слоям сознания. Дым ладана и гул мужских голосов, распевавших «Salve Regina» и «Domine, salvum fac regem», плыли над городом, заявляя о рождении новой власти.
Эмилио дель Корильано, наблюдая за реакцией толпы, понимал, что его ученик превзошел все ожидания. Это была не демонстрация силы, а сакрализация власти. Гастон д'Фуа, совершавший обряд, чувствовал, как древние окситанские молитвы его предков сливаются с официальными гимнами Церкви в едином порыве, освящая этого необычного принца.
На другой стороне Парижа, у ворот Лувра, разворачивалась иная, камерная драма. Появление Жана, личного агента Козимо Медичи, было холодным душем для Луизы. Его слова напоминали ей, что за ее спиной стоят не только амбиции Маргариты, но и давящая опека могущественного отца. Ее рискованная игра отслеживалась, и ставки в ней были предельно высоки.
Предстоящая прогулка с Генрихом Наваррским теперь висела над ней не просто как неприятная обязанность, а как потенциальная ловушка. Она должна была балансировать между желанием помочь Маргарите и необходимостью не навлечь на себя гнев как французского двора, так и своего собственного отца. Ее дорожное платье цвета незабудки казалось насмешкой на фоне мрачной серьезности ее миссии.
Париж этого дня был разорван надвое: одна его часть грезила о новом крестовом походе под предводительством герцога Алансонского, другая — готовилась к частной трагедии принцессы Валуа. И между этими двумя полюсами металась юная флорентийка, чья судьба оказалась завязана на оба этих события.

Появление Маргариты и Генриха были почти одновременным, с той лишь разницей, что рядом с королём шёл ещё один мужчина, в таких же сдержанных тонах. И если девушке не изменяла память, это был Генрих Бурбон. Когда Луиза их увидела, Жан уже растворился в сумраке конюшни. Его слова, были словами её отца, который буквально напомнил ей о том, как важно было соблюдать честолюбие. Теперь, конечно же, у неё не выйдет так просто отослать слугу её отца, по беспечным делам и исполнением её капризов. От этого Луиза топнула ногой, но тут же собралась, чтоб встретить короля и свою принцессу. Дождавшись когда все займут свои места, Луиза поправила платье своей госпожи и сама быстро вскочила в седло. Она бросила опасливый взгляд на принца Конде и пришпорила коня. Их прогулка до шато Сен-Клу началась.

Чтобы проехать им в Сен-Клу, из Лувра им надо было вначале пересечь мост Нотр-Дам, и уже по другому берегу, покинуть Париж через ворота Нель. Именно тут на мосту, навстречу их небольшой группе, удаляясь с острова Сите, оставляя за спинами себе фоном, ехали в три колонны La Garde du Prince, Superintendant de la Foy, распевая Non nobis, Domine. Впереди колонны под своим знаменем, которое нёс д’Килюс ехал сам Франсуа, он уже здорово притомился, они завершали свой обход и теперь продвигались обратно к Лувру. Но всё равно, он держал на вытянутой руке длинную цепь, которая оканчивалась шарообразной курильницей, разносящей церковные благовония. Это было невероятно мощным зарядом, не только для окружающих их парижан, или гостей гугенотов, но и в первую очередь для самих шевалье La Garde du Prince, как первая их акция, начинающаяся с богоугодного дела. Завидев усталыми глазами свою сестру, в сопровождении Анри Наваррского и ещё двух всадников, одной из которых была Луиза, Франсуа поднял вторую руку в латной перчатке демонстрируя универсальный символ мирного шествия, продолжая путь.
На мосту Нотр-Дам в тот день произошло столкновение двух миров, двух Франций, олицетворенное двумя процессиями.

С одной стороны — Маргарита, Генрих Наваррский и принц Конде. Их небольшая группа, одетая в сдержанные, темные тона, была воплощением протестантской простоты и политического компромисса, скрепляющего хрупкий мир. Их путь в Сен-Клу символизировал будущее, построенное на вынужденном союзе.
С другой стороны — Франсуа и его Garde du Prince. Это была католическая Франция во всей ее средневековой мощи и сакральной пышности: звонкая сталь доспехов, тяжелый запах ладана, сливающиеся в унисон мужские голоса, поющие псалмы на латыни. Их шествие было не просто демонстрацией силы; это был ритуал, очищающий город от скверны ереси и утверждающий незыблемость старого порядка.
Момент, когда процессии встретились, был напряженным и красноречивым. Поднятая рука Франсуа в латной перчатке — жест одновременно приветствия и благословения — была обращена к сестре, но ее истинным адресатом был Генрих Наваррский. Это был безмолвный вызов: «Смотри. Вот истинная сила, с которой тебе придется иметь дело».
Маргарита смотрела на брата — и в ее глазах читалась не гордость, а горькая тоска. Ее собственный путь к свободе лежал рядом с гугенотским королем, в то время как ее брат возглавлял триумфальное шествие католического возрождения.
Воздух на мосту был густ от ладана и немого противостояния. Два будущего Франции ненадолго сошлись в одной точке, чтобы затем снова разойтись, унося с собой надежды и страхи своих участников. И в центре этого столкновения, как и всегда, оказалась Луиза де Медичи, разрывающаяся между долгом, преданностью и зарождающимся чувством к человеку, олицетворяющему силы, враждебные ее госпоже.
На мосту Нотр-Дам и его окрестностях столкновение двух процессий вызвало волну совершенно разных реакций, расколов парижскую толпу на несколько лагерей.

Католические парижане, плотной стеной стоявшие вдоль улиц, встретили Garde du Prince благоговейным ропотом, который местами перерастал в восторженные крики. Для них это было зрелище, пробуждающее древнюю, фанатичную веру. Многие опускались на колени, осеняя себя крестом, когда мимо проплывала дымящаяся курильница в руке принца. Старухи плакали, видя в нем нового Жанну д'Арк, призванного изгнать еретиков. Мужчины с суровыми лицами смотрели на рыцарей с завистью и гордостью — вот истинная защита веры и Франции!

Священники и монахи, наблюдавшие с паперти собора и из окон близлежащих монастырей, были потрясены. Одни, более консервативные, видели в этом опасное смешение светской и духовной власти, где принц присваивал себе функции священника. Другие, более прагматичные или фанатичные, ликовали: наконец-то появился сильный лидер, готовый не на словах, а на деле бороться за дело Церкви, и они готовы были благословить его предприятие.

Гугенотские гости, сопровождавшие Генриха Наваррского, замерли в мрачном, напряженном молчании. Для них это шествие было откровенной провокацией, демонстрацией силы и религиозной нетерпимости. Они видели в сверкающих доспехах и латинских псалмах не благочестие, а угрозу. Принц Конде сжал поводья так, что костяшки его пальцев побелели. Этот спектакль был призван показать им их место — место терпимых, но чужаков в своем же городе.

Простой люд, не погруженный в богословские споры, смотрел на все с суеверным страхом и любопытством. Одних пугал вид вооруженного отряда, других восхищало его величие. Но все чувствовали: в воздухе витает что-то важное, что-то, что может раз и навсегда изменить жизнь города.

В этом котле противоречивых эмоций две процессии разминулись. Одна — Франсуа — уносила с собой восторг одних и ненависть других, возвращаясь в Лувр как триумфатор. Другая — Маргарита и Генрих — покидала Париж, увозя с собой гнетущее осознание: мир, ради которого затевался их брак, висит на волоске, а сила их врагов растет с каждым днем. И над всем этим парил сладковатый, удушливый запах ладана, словно предвещавший не благословение, а грядущий костер гражданской войны.

Луиза, погруженная в свои мысли, почти что не видела того, как на них смотрят люди. Маргарита, являющая собой сейчас несгибаемую гордость и величие сидела в седле ровно и смотрела перед собой. И так продолжалось ровно до момента, пока мимо них не прокатилась кавалькада рыцарей вместе с Франсуа. Тогда-то, встрепенувшись, она вдруг оглядела мир, заметив в нём смешение красок. В их скромной четвёрке всадников, самым ярким пятном оказывалась именно она, итальянка, в своей вольности решившая, что принцесса выберет такой же цвет. Однако на Марго была тёмно-бардовая амазонка, с золотистыми лилиями по краю рукавов и на подкладке юбок. Маргарита, до этого ехавшая величественно, после увиденного брата чуть сникла и её плечи уже не были столь тверды. К тому же и католики и гугеноты вокруг являли собой смешение чувств и видя в последних совсем не дух смирения... Луиза задержала дыхание. Скрип перчаток со стороны Конде, заставил по новому взглянуть на этого человека, пытаясь угадать, какую же преследовал цель он, решив отправиться в эту поездку.
- Ну что ж. Париж остался позади, дорогая славная пред нами... - Луиза попыталась разрядить обстановку, чтоб Генрих и Маргарита, может быть не сразу, но стали говорить. И ей было не важно, о чём бы был этот диалог. Луизе важно было, чтоб он вообще состоялся, - Тоскливо слушать тишину.

Гвардия принца вернулась в Лувр, теперь она располагалась у Ворот Чести, в казармах и стоящих рядом домах. Это было всего в двух улицах от Лувра, что было идеально с точки зрения Франсуа. К тому же, он отдал приказ, чтобы отдельная команда из пятнадцати шевалье, по шесть смен дежурила в Лувре, у его покоев, и сопровождала его везде. Он также выделил средства для того, чтобы эта конная рота Гвардии Принца была вооружена шпагой-рапирой, дагой, тремя пистолями. Вернувшись в Лувр, принц начал разбирать корреспонденцию.

Выехав за ворота Нель, маленький кортеж погрузился в тягостное молчание. Попытка Луизы разрядить обстановку провалилась. Маргарита сидела в седле, словно изваяние, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за горизонт. Генрих Наваррский сохранял привычную маску простодушной иронии, но его глаза внимательно следили за принцессой, пытаясь разгадать эту холодную стену. Принц Конде ехал чуть позади, его лицо было мрачным. Увиденное на мосту шествие подтвердило его худшие опасения: католический лагерь не просто оправлялся от потери Гиза — он обретал нового, куда более харизматичного и опасного лидера. Лес по дороге в Сен-Клу казался негостеприимным и зловещим.
В Лувре Франсуа, смыв дорожную пыль, погрузился в чтение долгожданной корреспонденции. Ответы были многообещающими.
От Франсиско де Борджа, Генерала Ордена Иезуитов, пришло сдержанное, но благожелательное письмо. Борджа хвалил рвение принца к делу веры и его ссылки на учение Лойолы. Он выражал надежду на «плодотворное сотрудничество в деле обращения заблудших душ и укрепления истинной веры в королевстве», что на языке иезуитов означало готовность предоставить интеллектуальную и пропагандистскую поддержку.
От Эверардо Меркуриано, ближайшего сподвижника Борджа, письмо было более конкретным. Он предлагал направить в Париж нескольких ученых богословов из ордена, которые могли бы стать советниками принца и «помочь в разработке верной стратегии». Это были не просто священники; это были элитные интеллектуальные бойцы.
Самым весомым был ответ от Папы Григория XIII. Понтифик, известный своей жесткой антигугенотской позицией, выражал «живейшую радость» по поводу «благочестивого рвения» герцога Алансонского. Он не издавал буллу против Католической лиги, как просил Франсуа, но давал свое апостольское благословение «его трудам на ниве защиты Святой Матери Церкви». Это была мощная, хотя и несколько туманная, форма поддержки, делавшая Франсуа признанным игроком в глазах всего католического мира.
Были и ответы от нескольких немецких церковных князей, выражавших осторожную поддержку и интерес к союзу.
Эмилио дель Корильано, ознакомившись с письмами, удовлетворенно хмыкнул.
«Ваше Высочество, вы только что получили легитимацию не от короля, а от самого Бога, в лице его земного наместника. Теперь ваша позиция несокрушима».
Франсуа сидел за столом, и в его руках были не просто листы бумаги, а кирпичи нового фундамента его власти. Он больше не был мятежным принцем. Он был официально признанным лидером католического возрождения во Франции. И это меняло все.
Разбирая в Лувре столь высочайшие письма, Франсуа погладил письмо от Папы, после чего протянул его пажу.
— Пусть перепишут, и распространят по церквям, Папа благословил наше дело, и католики должны это знать. Теперь, де Гизам нечего будет возразить.
Потом он взялся писать ответное письмо генералу Ордена Иезуитов, в своём письме, в отзывчивых тонах, призывая тех самых людей, о которых говорил генерал, с обещанием разместить их не где бы то ни было, а в Сорбонне, которая была интеллектуальным центром Франции, и где и было великолепное место для особой миссии от Иезуитского Ордена, к тому же сам Франсуа (как он написал в письме) будет знать, куда ему мчаться за советом в той или иной ситуации. Это был тонкий намёк, на то что менять духовника он всё же не собирается. Он оставлял себе светское положение, рыцаря церкви при короле.
На дороге в Сен-Клу провокационный вопрос Луизы разорвал тягостное молчание, как удар хлыста. Упоминание Шарлотты де Сов, знаменитой интриганки и шпионки Екатерины Медичи, заставило Генриха Наваррского фыркнуть. Маска простодушия на мгновение спала, и в его глазах блеснула искра живого, почти дерзкого интереса.
«Мадемуазель де Медичи, — парировал он, его голос обрел легкие, беарнские нотки, — если бы мадам де Сов была здесь, я бы, несомненно, поручил ей заниматься вашим воспитанием. У нее есть талант усмирять самых строптивых». Его ответ был одновременно отпором и признанием: он видел ее дерзость и был готов играть с ней на ее же поле.
Принц Конде, до этого мрачно молчавший, не выдержал:
«Достаточно, — его голос прозвучал резко. «Мы едем не для обмена колкостями. Или вы забыли, ради чего затеяна эта прогулка?»
Его слова были обращены ко всем, но взгляд уперся в Маргариту. Принцесса медленно повернула к нему голову. Ее лицо было бледным, но губы сложились в тонкую, холодную улыбку.
«Ради чего, кузен? — ее голос был тихим, но ледяным. «Ради того, чтобы я изображала счастливую невесту, пока мой брат превращает Париж в подобие Иерусалима, готовя новый крестовый поход? Простите, но мое вдохновение сегодня на исходе».
Ее слова, наконец вырвавшиеся наружу, повисли в воздухе, срывая все маски. Прогулка, задуманная как попытка сближения, обнажила пропасть, разделяющую будущих супругов.
В Лувре приказ Франсуа о распространении копий папского благословения был актом политического гения. Это превращало его из просителя в бенефициара воли самого Папы. Теперь любой католик, от кардинала до последнего парижского ремесленника, видел в нем не просто принца, а благословенного Церковью защитника веры.
Его ответное письмо генералу иезуитов было столь же искусным. Приглашая их в Сорбонну, он не просто предоставлял им платформу; он встраивал самую могущественную интеллектуальную машину Католической церкви в самый престижный университет Франции, ставя ее на службу своим интересам. А тонкий намек на верность Гастону д'Фуа показывал, что он остается хозяином своей политики и не намерен слепо подчиняться даже Риму.
Эмилио дель Корильано, наблюдая за этим, понимал: его ученик не просто играет в большую игру. Он переписывает ее правила, создавая новую модель власти, где шпага, перо и церковный крест сливаются в единый символ его правления. Воздух в кабинете Франсуа был густ от запаха власти, и эта власть пахла теперь не только порохом, но и ладаном, и чернилами.

Действия, которые предпринимала девушка, всё же возымели своё действие. С взором триумфатора, Луиза встретила усмешку в словах короля и хохотнула в ответ.
- Мадам де Сов не может усмирить себя, но строит добродетель у ног королевы матери. Или укрощение строптивых, это про мужчин? - Их маленький театр колкостей готов был развернуться дальше, однако ледяной и отсекающий голос Конде заставил даже Луизу поджать губы. - Да, ради чего я так трудилась, чтоб затеять эту прогулку? Уж точно не для того чтоб смотреть на кислые лица присутствующий, готовых похоронить сам принцип веселья. Ваше Высочество вы злитесь на меня, за эту выходку и то что я просила это сделать. Но только в диалоге можно узнать кого-то. Скажите друг-другу всё что думаете. А вы... месье Анри...
Чуть останавливая свою лошадь, Луиза одним движением перехватила поводья коня Конде и припустила, чтоб они оба оказались как можно дальше от Маргариты и Генриха. Их перепалка, которая началась не сразу, была слышна даже для них, кто ускакал на добрых сотню шагов вперёд, пока Конде не вырвал наконец из цепких рук свои поводья.

Покончив вновь с эпистолярным жанром, Франсуа вышел из за стола, и сказал тихо.
— Эмилио, мне хотелось бы чтобы у меня появились уши в Париже, в народе. Я не могу это поручить кому-то из моих шевалье дворян, им якшаться с низами Парижа не слишком будет приятно, а я желал бы знать что происходит, как меня и мои действия воспринимают. И кстати, кажется настала пора показать нашу позицию гугенотам. Ты видел как на меня посмотрел Конде сегодня на мосту? Они думают, что раз я заменил де Гизов, то я продолжу их желания. — Он покачал головой — вот поэтому мне нужны иезуиты в Сорбонне. Надо действовать тонко, не пережимая. Сегодняшняя акция, больше закрепляла достигнутые вершины. Мы есть теперь, голос католиков Франции, и пусть Гизы это усвоят.
Он прошёлся глазами по множеству книг, которые теперь украшали полку в его покоях.
— Интересно, а куда это сестра направилась с Наваррским. Впрочем, уже замечательно что они всё-таки начали разговаривать. Быть может это им поможет в будущем.

На дороге в Сен-Клу отчаянный маневр Луизы — ускакать вперед с принцем Конде — оказался гениальным тактическим ходом. Оставшись наедине, Маргарита и Генрих Наваррский лишились публики и посредников. Первые минуты царило тяжелое молчание, нарушаемое лишь цокотом копыт и отдаленными, гневными возгласами Конде, пытавшегося вернуться.

Именно этот гнев, возможно, и стал катализатором. Маргарита, глядя в спину удаляющейся Луизе, вдруг тихо произнесла, не глядя на Генриха:
«Она права. Мы ведем себя как марионетки на веревочках нашей матери и ваших пасторов».

Генрих посмотрел на нее с искренним удивлением. Он привык к ее капризам и холодности, но не к такой прямой откровенности.
«Марионетка? — он усмехнулся. «Я, может, и так. Но вы-то, принцесса, — дочь Франции. У вас веревки должны быть из золотой парчи».

«Золотые веревки душат не хуже пеньковых, — парировала Маргарита, и в ее голосе впервые прозвучала не поза, а усталая горечь. «Вы хоть знаете, чего хотите? Кроме короны, разумеется».

Этот неловкий, лишенный церемоний разговор стал первым по-настоящему человеческим контактом между ними. Они еще не были союзниками, но маски начали трескаться.

В Лувре просьба Франсуа создать сеть осведомителей в народе была встречена Эмилио дель Корильано с пониманием.
«Вам нужен человек между мирами, — заключил маэстро. «Не дворянин, но и не последний бедняк. Купец, содержатель таверны, уважаемый ремесленник. Кто-то, кто слышит шепот улиц, но сам имеет вес. Я поищу таких людей. Что до Конде…» — Эмилио усмехнулся. «Он боится. Он видит в вас не слепого фанатика, а стратега. А стратега предсказать сложнее. Ваша «тонкость» с иезуитами — лучший ответ. Вы бьете их их же оружием — верой, но без ярости, с холодным расчетом. Это пугает их больше, чем ярость Гизов».

Мысль Франсуа о сестре была проницательной. Возможно, этот вынужденный диалог в лесу станет семенем, из которого прорастет что-то большее, чем политический союз. А может, и нет. Но сам факт, что они говорят, уже менял расклад сил. В великой шахматной партии при французском дворе появилась новая, непредсказуемая переменная — личные отношения там, где их быть не должно.

- Да прекратите же... сопротивляться! - Луиза всячески старалась мешать Конде, повернуть назад. И пару раз, специально ударила по крупу его скакуна, заставив того вздыбиться и проскакать ещё вперёд. - Месье, я защищаю право царственных особ, вести беседы без лишних ушей. А если уж вам так хочется вернуться, то возвращайтесь обратно в Париж. В противном случае, поедем же вперёд спокойно.
Итальянская ловкость управления скакунами служила ей не первый раз. Ещё тогда на охоте, ей удавалось удерживать на месте своего жеребца, который под другим, давно уже бы спросил седока. Но Луиза словно умела заговаривать этих прекрасных созданий. Она шептала и ворковала им на итальянском, смотря в глаза. Проблема оказалась лишь в том, что Конде был на своём верном андалузце, а с ним Луиза "не поговорила".

Отправив Эмилио заниматься своими делами, Франсуа взял том "К первой Декаде Тита Вергилия" Николо Макиавелли, и принялся читать.
На дороге в Сен-Клу отчаянная скачка Луизы и принца Конде превратилась в абсурдную и комичную погоню. Ее попытки управлять его лошадью с помощью ударов и итальянского воркования лишь сильнее разъярили и всадника, и его благородного андалузца. В конце концов, Конде, будучи опытным кавалеристом, все же сумел обуздать своего скакуна и резко развернул его, блокируя путь Луизе.

«Довольно, мадемуазель! — его лицо пылало от гнева и унижения. «Ваша «защита» приватности граничит с похищением! Я не позволю вам удерживать меня здесь силой, пока вы играете в сводню для своей госпожи!»

Его слова были резки, но в них звучало и невольное уважение к ее дерзости. Схватив поводья ее лошади, он грубо развернул обоих животных и рысью направился обратно к кортежу, волоча за собой протестующую, но побежденную Луизу. Ее план «устранить лишние уши» провалился, но она добилась своего — у Маргариты и Генриха было несколько драгоценных минут наедине.

В Лувре выбор Франсуа чтения был глубоко символичен. «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли были не просто историческим трактатом. Это был учебник по созданию стабильного государства, анализу заговоров и роли народной поддержки. Принц, только что продемонстрировавший свою силу через сакральное шествие, теперь изучал, как закрепить эту силу на практике, как управлять восприятием толпы и предвосхищать заговоры элит.

Тишина в его покоях нарушалась лишь шелестом страниц. Он погружался в мир холодной политической рациональности, находя в трудах флорентийца ответы на вызовы, стоящие перед ним. Его разум, вдохновленный религиозным триумфом, теперь закалялся в огне прагматичной философии власти. Воздух в комнате был наполнен запахом старой бумаги и напряженной работы мысли. Каждое прочитанное предложение было шагом к превращению из народного трибуна в государственного мужа.

- Даже если с похищением, месье Анри. И я готова вас похитить хотя бы потому, что вы так удивительно противитесь природному очарованию. - Попытки выдернуть поводья, теперь уже у неё, в итоге не увенчались ровным счётом ничем. Но ей хотелось верить, что эти выигранные несколько минут в таком яростном противостоянии, позволили хотя бы спрятать пропасть между двумя людьми, позволим выстраивать свои диалоги уже без помощи посторонних. - Ваше молчание, месье Анри, уничтожает безмятежный дух пасторальной дороги. Моя принцесса, я сделала всё что могла, этот мужчина непреклонен и сердце его высечено из льда.
Увлёкшись чтением, Франсуа де Валуа живо представлял себе картины древностей, отвагу тамошних воинов, но больше всего его впечатляла языческая мораль, на примере полководца убившего себя о строй противника, и тем принесшего себя в жертву Аду, чтобы тот побрал врагов. От таких выкрутасов, даже у него по спине пробегал холодок. Затем, ему пришла одна мысль. И к возвращению Эмилио, оставил себе записку чтобы не забыть.
---
Возвращение Луизы и Конде к основной группе было исполнено театрального напряжения. Луиза, с развевающимися от быстрой езды волосами и пылающими щеками, выглядела как пойманная, но не раскаявшаяся нимфа леса. Принц Конде, с каменным лицом и сжимающий ее поводья, был воплощением суровой римской доблести.
Их появление прервало хрупкий диалог между Маргаритой и Генрихом. Принцесса смерила их обоих холодным, оценивающим взглядом, в котором, однако, читалась тень благодарности к своей фрейлине. Генрих же, напротив, смотрел на эту сцену с нескрываемым amusement. Уголки его губ дрогнули в улыбке.
«Кажется, мадемуазель де Медичи обнаружила в себе талант к верховой охоте, кузен, — прокомментировал он, обращаясь к Конде. «Жаль только, что дичью оказались вы».
Его шутка, пусть и колкая, сняла напряжение. Даже Конде не смог сдержать гримасы, скорее похожей на усмешку, и наконец отпустил поводья Луизы.
---
В Лувре, когда Эмилио вернулся, его взгляд упал на записку, оставленную Франсуа на столе. Он поднял ее и прочитал короткую, но емкую фразу, начертанную рукой принца:
«Найти мне алхимика. Не шарлатана. Ученого. Способного работать с металлами и составами.»
Эмилио медленно поднял взгляд на принца, который все еще был погружен в чтение Макиавелли. Вопрос замер на его губах, но он не произнес его вслух. Эта просьба выходила за рамки обычных политических или военных нужд. Алхимик... Это могло означать что угодно: от создания новых сплавов для оружия и доспехов до разработки ядов или, что было еще опаснее, попыток найти философский камень — источник несметного богатства и власти.
Эта простая записка открывала новую, темную и неизведанную грань в стратегии молодого принца. Воздух в покоях, до этого наполненный запахом книг, теперь, казалось, потяжелел от обещания тайных знаний и запретных экспериментов.
Заметка короля о том, что девушка открыла в себе талант езды, вызвал лишь волну возмущения и природного негодования.
- Я попрошу, месье... именно мой пистоль положил начало смерти того кабана. Который к вашему сведению умер у ног моей усмирённой лошади. Правда, я ещё учусь, но раньше мы часто выезжали на соколиную охоту. - Её бравада заполняла собою всё пространство и Луиза демонстративно выпрямилась в седле, перехватив поводья лучше направила своего скакуна кентерным аллюром. До цели их визита оставалось всего несколько минут, но Луиза старательно смешила Маргариту своими рассказами из детства. И у неё это даже довольно неплохо получалось.
Франсуа отвлёкся от книги, и подошёл к столу. Взяв записку, он выкинул её в камин.
—Словом, мне нужны люди умеющие наблюдать и запоминать, а ещё алхимик, специализирующийся на ядах. Но лучше, если он не будет знать на кого работает.
---
У стен строящегося шато Сен-Клу атмосфера, наконец, смягчилась. Бравада Луизы, ее рассказы о флорентийском детстве и соколиной охоте вызвали у Маргариты первую за весь день искреннюю, легкую улыбку. Даже Генрих Наваррский слушал с неподдельным интересом, а Конде, хоть и сохранял мрачный вид, уже не смотрел на фрейлину как на личного врага.

Ирония ситуации была в том, что именно этот неловкий, полный конфликтов и абсурдных скачек выезд стал самой продуктивной частью дня. Маски были на мгновение сброшены, и под ними проглянули настоящие люди — упрямые, амбициозные, несчастные и по-своему смешные. Возвращаться в Лувр им предстояло уже с этим новым, сложным багажом.
---
В Лувре сожжение записки в камине было красноречивее любых слов. Франсуа понимал опасность таких поручений. Его просьба к Эмилио была четкой и беспощадной: создать две независимые, глубоко законспирированные сети — одну для сбора информации в народе, другую для разработки самого грязного оружия в арсенале власти — яда.
Эмилио молча кивнул. Никаких лишних вопросов. Он был солдатом и прекрасно понимал, что в войне за трон все средства хороши. Но в его глазах мелькнула тень. Он видел, как его ученик, вдохновленный Макиавелли, делает следующий, неизбежный шаг от праведного защитника веры к безжалостному государственному деятелю, готовому действовать в тени.
Воздух в покоях был теперь наполнен не только запахом книг, но и едва уловимым, горьковатым дымом от сожженной бумаги — символом тайн, которые отныне будут скрываться за фасадом его публичного величия. Путь к власти оказался вымощен не только ладаном и сталью, но и тихими приказами, отдаваемыми шепотом в полумраке камина.
После непродолжительной прогулки с небольшим пикником, они начали свое возвращение обратно. И в этот раз, дорога не была наполнена тяготеющим мечом молчания. Луиза, в тщетных попытках разговорить Анри Конде, оставила эти попытки. Она лишь поняла, что его присутствие здесь, было стремлением не сеять раздор, а убедиться, что это не какая-то попытка навредить их планам. Итальянка, в своих увеселительных рассказах, специально обходила тему политических конфликтов, чтоб дать всем трем ту необходимую передышку. И до самого Парижа они вели оживленные беседы.
Город встретил их вечерними улицами, люди продолжали жить свои жизни и, казалось им сейчас не было никакого дела, какие там дела решались за тяжелыми резными дверями.

Поупражняв ещё свой ум в книгах, герцог д'Алонсон отобедал в своих покоях, после чего чтобы хоть немного разнообразить свой досуг, он занялся делами своей новой роты. В частности, он расписал гвардейцев на десять команд по пятнадцать человек. На случай, если например в разведке нужно будет отделить пару команд, а в мирное время, чтобы каждая команда по очереди, стояла на страже его покоя здесь в Лувре, каждые три часа. И так как смена длилась не более шести часов, у всех гвардейцев кроме этой службы была масса времени, для тренировок и собственной жизни. Но тут же герцог ввёл и некоторые дополнения в устав, запрещающий порочить имя роты, провокационными выходками. Впрочем понимая, что всего не запретишь тут имелись в виду, лишь публичные перфомансы и провокации. Его мысли облачались в плоть на бумаге, равно как и график расписаний для тренировок в фехтовании, верховой езде, стрельбе из пистолей, а также в заучивании песен и гимнов, не только церковных, но в целом военных, чтобы разбавить досуг его шевалье. Слугам этих шевалье его роты, также надлежало следовать этим простым правилам приличия. Приказ был отдан к "Воротам Чести" в казармы роты, через пажа.

Возвращение кортежа в Лувр прошло в неожиданно спокойной, почти приятельской атмосфере. Отчаянный план Луизы, несмотря на весь его абсурд, сработал. Принудительная близость и снятие напряженности позволили Маргарите и Генриху увидеть в друг друге не просто политические фигуры, а людей. Разговоры на отвлеченные темы, пусть и поверхностные, заложили основу для возможного, пусть и вынужденного, взаимопонимания. Принц Конде, убедившись в отсутствии прямого подвоха, несколько расслабился, и его подозрительность сменилась усталой наблюдательностью.
Для самой Луизы это была пиррова победа. Она добилась своего, но ценой собственной репутации «сумасбродной фрейлины» и, возможно, нажила себе влиятельного врага в лице Конде. Однако ее главная цель — дать Маргарите шанс — была достигнута.
В казармах у Ворот Чести приказ Франсуа был встречен с солдатской прямотой. Структуризация роты, четкое расписание и дисциплина были понятны и уважаемы профессиональными воинами. Запрет на публичные скандалы лишь подчеркивал элитный статус подразделения. Идея же с военными песнями была встречена с одобрением — это укрепляло дух и боевое братство. Эмилио, наблюдая за тем, как пажи разносят приказы, видел в этом продолжение стратегии принца. La Garde du Prince должна была стать не просто охраной, а образцовым подразделением, воплощением новой власти — дисциплинированной, набожной, преданной и культурной. Это была живая реклама правления Франсуа, которую каждый парижанин мог увидеть на улицах. Воздух в Лувере к концу дня был насыщен чувством выполненного долга и скрытого напряжения. Одна интрига — свадебная — получила неожиданное развитие. Другая — борьба за власть — перешла в новую, более методичную и опасную фазу, где создавались тайные сети и оттачивалось оружие как стали, так и яда. И над всем этим парил образ молодого принца, который учился быть не только трибуном, но и правителем.
И вот наконец, копыта их лошадей мерно застучали по каменной брусчатке Лувра. Луиза ощущала какую-то тяжёлую усталость, помогая спешиться Маргарите и прощаясь с Генрихом и его кузеном, Конде. Сегодня она использовала достаточно обширный арсенал своих средств и сумела добиться своего, пусть и в малой форме. Оставшись одна, девушка решила немного позаботиться о своем Ируно, почистить его шерсть и расчесать гриву. Ируно был подарен ей отцом на пятнадцатилетие. И этот фриз был послушен ей и очень крепок, хотя казался довольно крупным для неё.
- Вечереет, мадемуазель. - Голос слуги за спиной заставил Луизу замереть и едва заметно вздрогнуть.
- Я просила тебя так не делать, Жан. - Досада от присутствия здесь этого человека была вызвана лишь от того, что собственные мысли витали ещё не до конца сформированными и от того не менее опасными. - Тут полно ушей и глаз королевы матери... и не только. Лучше... лучше займись чем-то полезным. Например принцем Конде или... Колиньи, я хочу знать, что они задумали.

В это время, Франсуа сел за письмо, это было письмо которое не нужно было доставлять далеко, но при этом это было на сей раз самое важное, политическое письмо, из всех тех которые он составлял ранее, и принц подошёл к нему основательно подзывая жестом Эмилио, который уже стал для него не только маэстро по фехтованию, но и стратегическим советником. Под его присмотром он начал писать.
"Матушка моя, мы уже давно не видимся, но позволь же изложить тебе в этих строках, то что я хотел бы сказать тебе лично. Возможно ты не желаешь видеть меня, и я приму такое твоё решение с сыновней покорностью, но тебе следует знать о политических моих деяниях и целях. Все мои действия последнего времени, моя новая должность, благословение Папы и иезуитов, переписка с кардиналами и епископами Франции, речи и манифесты направлены не для того, чтобы навредить тебе и твоим планам. Я полагаю, что ты исходишь из необходимости доминирования Дома Валуа, в тех условиях в коих мы оказались, это и есть моя цель. И Гизы представляли куда большую угрозу, чем гугеноты так как они не только были аристократами с огромным влиянием, но и владели умами черни, большинства черни являющегося нашим католическим большинством королевства. Ныне же, я перебил у них эту привилегию, возвращая их на место и в глазах католического большинства подданных Франции, теперь мы Дом Валуа являемся их защитниками. Наученный учителями из книг кои посылаю тебе, я ныне обращаю внимание на гугенотов. Они должны будут принять своё место, подчинённого меньшинства. А после само время, с рашим расцветом будет подтачивать их вассалов и шевалье, для этого я пригласил в Сорбонну группу блестящих иезуитских мыслителей. Шаг за шагом, мы полностью лишим гугенотов их паствы, без кровопролитий. Дом Валуа увидит неслыханное доселе величие во Франции. Я ещё молод матушка, и нуждаюсь в советах сам. Не смогу и обратиться я к брату нашему Анжуйскому, ибо его интересы ограничены развлечениями, пышностью красок, развратом и авантюрами, что я нахожу губительным и разрушительным для нашего дела. Взываю к тебе в связи с этим, матушка наша, протягивая тебе руку свою. Объединим силы, для величия нашего Дома и величия нашей Франции, поддержим нашего короля.
Твой сын Эркюль Франсуа." Закончив письмо, перед тем как отправлять его, Франсуа окинул взором Эмилио, и после передал письмо пажу.
— Доставить в покои королевы-матери, лично ей.
В конюшнях Лувра приказ Луизы был встречен Жаном с каменным лицом. Его глаза, обычно непроницаемые, на мгновение сверкнули холодным огнем. Задание следить за Конде и Колиньи было не детской забавой, а прямой работой шпиона высочайшего уровня.
«Как прикажете, мадемуазель, — его голос был безжизненным шепотом. «Их тени станут моими тенями». Он отступил на шаг и растворился в вечерних сумерках конюшни так же бесшумно, как и появился. Луиза осталась одна с конем, понимая, что бросила вызов не просто придворным, а силам, играющим в смертельно опасные игры. Ее личная война за Маргариту выходила на новый, куда более мрачный уровень.
В покоях герцога Алансонского письмо Франсуа к Екатерине Медичи было актом высочайшего политического искусства. Оно не было ни мольбой, ни ультиматумом. Это был стратегический меморандум, представленный равному партнеру.
Эмилио дель Корильано, наблюдая, как паж уносит письмо, понимал весь блеск этого хода. Франсуа не просил прощения. Он предлагал союз. Он демонстрировал матери, что его действия были не бунтом, а частью грандиозной, продуманной стратегии по укреплению власти Валуа, — стратегии, более тонкой и дальновидной, чем ее собственная, основанная на интригах и ядах. Он апеллировал не к ее материнским чувствам, а к ее ненасытной жажде власти, одновременно тонко указывая на бесполезность герцога Анжуйского как союзника.
Это был расчетливый риск. Екатерина Медичи могла воспринять это как неслыханную дерзость и объявить ему тотальную войну. Или же она могла увидеть в сыне того самого сильного лидера, в котором отчаянно нуждалась династия, но не находила ни в Карле, ни в Генрихе.
Воздух в Лувре этой ночью был густ от ожидания. Два центра власти — старый, в лице королевы-матери, и новый, в лице ее младшего сына, — только что вступили в молчаливый диалог. От ответа Екатерины зависело, станет ли Франсуа ее главным орудием или ее главным врагом. И где-то в тени, юная флорентийка отдавала приказы своему агенту, даже не подозревая, что ее личная драма уже стала частью этой гигантской шахматной партии за будущее Франции.


26 июля Луиза встретила пробуждением за час до рассвета. Её возвращение в покои принцессы было ознаменовано ещё и маленькой запиской от королевы матери(что было в тексте?). Вчитываясь в строки которые, наконец ей были написаны властной женской рукой, Луиза затруднялась понимать причину этого, но просто скомкала и сожгла слова в камине, оставив их в голове. Это едва ли было актом неповиновения или попытки ослушаться, скорее предосторожность, свойственная её семье. Имея репутацию фрейлины которая была почти что придворным шутом при Маргарите, отчасти открывало для самой итальянки те двери, которые закрывала звучная фамилия Медичи. И с этой мыслью, девушка вышла из ещё спящих комнат и направилась в капеллу, для благочестивой молитвы. По пути, девушка не упустила момента пройтись мимо окон принца Франсуа и Генриха Наваррского, и удовлетворённо заметив выходящую из дверей последнего неизменную мадам де Сов, Луиза де Медичи могла с спокойным сердцем молиться, а так же исповедаться своему духовнику.

К мессе готовился также и принц Франсуа. Его духовник отец Гастон уже был в капелле, как придворный священник он был соучастником священной литургии в Лувре, в основном как помощник, и когда необходимо как духовник принца крови. Перед выходом из своих покоев, Франсуа одевшись в приглушённые в этот раз тёмные тона (чёрный, тёмно-синий и позолота) при этом сохраняя общее богатство одежды, для поддержания статуса светского принца, он держал в руке конверт от матери. Его доставили лишь утром, и испытывая волнение и трепет, юный принц вскрыл пакет, чтобы ознакомиться с содержимым. Волнения его были вызваны не только политикой, это были самые глубины анализа сознания, о котором он как человек века 16-го конечно не знал. В глубине подсознания, за фасадом недоверия матери, он желал её признания как младший, почти отверженный сын.

26 июля, раннее утро.
Записка от Екатерины Медичи к Луизе де Медичи была короткой и безжалостной в своей точности:
«Племянница. Твоя игра с принцем Алансоном замечена. Флоренция наблюдает. Помни, для чего ты здесь. Не становись пешкой в чужой игре, когда тебе уготована роль ферзя. Не разочаруй отца. — К.М.»
Слова «пешка» и «ферзь» были прямым указанием на ее истинную миссию — быть не просто фрейлиной, а агентом влияния Медичи при французском дворе. Упоминание отца было одновременно напутствием и угрозой. Сжигая записку, Луиза понимала: ее личные чувства и привязанности отныне стали роскошью, которую она не могла себе позволить. Ее прогулка к окнам принцев и наблюдение за Шарлоттой де Сов были уже не просто любопытством, а частью этой новой, предписанной ей роли.
В покоях герцога Алансонского конверт от Екатерины Медичи был вскрыт с затаенным дыханием. Ответ королевы-матери был краток, лишен каких-либо нежностей и состоял из одной, емкой фразы, написанной ее твердым почерком:
«Ваши доводы приняты к сведению. Продолжайте в том же духе. Я наблюдаю. — В.М.»
Это не было объявлением союза. Это было признание. Признание его как силы, с которой она вынуждена считаться. Слова «Продолжайте в том же духе» давали молчаливое благословение на его деятельность, а фраза «Я наблюдаю» напоминала, что контроль, в конечном счете, все еще находится в ее руках. Для Франсуа это была величайшая на данный момент победа. Он добился того, чего не могли добиться многие — внимания и вынужденного уважения самой Екатерины Медичи. Выходя в коридор, чтобы отправиться на мессу, он чувствовал себя не просто советником короля, а признанным игроком в самой сердцевине власти. Воздух этого утра казался ему чище и свежее, даже несмотря на тяжелый запах воска и ладана, доносившийся из капеллы. Он шел навстречу новому дню, зная, что его мать, его самый опасный противник и потенциальный союзник, теперь следит за каждым его шагом.

Она прибыла сюда чуть раньше. Пока воздух ещё не наполнился сладким и удушливым ладаном. Шуршание её юбок было почти единственный звук, отдававшийся под сводами капеллы. Слова королевы матери острыми занозами сидящие внутри, после вчерашней поездки и наблюдения реакций гугенотов, а так же строгость Жана с его словами об осторожности. Луиза старательно удерживала себя в этих строгих рамках фамильного влияния. Даже Маргарита едва ли понимала, что несвобода самой фрейлины итальянки простиралась куда более глубже чем её королевская и вынужденная свадьба. Но теперь Маргарита хотя бы не ощущала себя жертвой, наконец найдя точки для общения с будущим мужем. И пусть это будет брак не по любви, но хотя бы из дружбы они могли бы быть одним целым. Луиза медленно опустилась в коленопреклонённой позе, сложив руки перед собой в молитве. Едва заметное появление Жана, что встал рядом, не вывело её из этого положения.
- И что ты узнал? Надеюсь, эта ночь была плодотворной на новости?
В полумраке капеллы голос Жана прозвучал так же тихо, как шелест ее юбок:
— Конде пирует с офицерами своей гвардии. Говорил мало, но одно ясно — он не доверяет новому «благочестивому» рвению принца Алансонского. Колиньи… Жан сделал почти незаметную паузу. — …принимал ночью гонца из Ла-Рошели. Гонец уехал до рассвета. Содержание беседы неизвестно, но адмирал выглядел озабоченным.

В своём облачении, с неизменной рыцарской цепью венчала на груди которую эмблема в виде креста, увенчанного по граням лилиями, что в свою очередь становилось уже официальным символом новой должности при короле, Франсуа прибыл в капеллу, в сопровождении пажей и своего учителя. В руке он нёс чётки из чёрного полированного камня, и небольшой томик в чёрном кожаном переплёте, с позолоченными буквами, который пришёл вместе с письмом из Рима, это была книжка «Exercitia Spiritualia» руки самого Лойолы. Эти «медитации» в последнее время, с активным живым воображением и визуализацией, Франсуа практиковал довольно часто, и не только в церковной жизни и на церковные темы. Но и на мессах, это помогало представлять себе ангелов сошедших к богослужению, вместе с людьми, свет исходящий от распятия и Девы Марии. Склонившись королю, и королеве, а после поклонившись и королеве-матери, Франсуа занял своё место подле государя. Масса только готовилась Франсуа скользнул по силуэту Луизы, а после увидел и отца Гастона который занимался подготовкой.

В предрассветной капелле тишина была звенящей, нарушаемой лишь мерным дыханием Луизы и бесшусным шепотом Жана. Его отчет, произнесенный в священном пространстве, казался кощунственным, но был необходимой частью той войны, что велась за стенами храма. Слова о недоверии Конде и ночном визите гонца к Колиньи висели в воздухе, смешиваясь с запахом воска и старого камня, создавая гремучую смесь веры и политики. Появление герцога Алансонского в капелле было событием. Его темный, богатый наряд и рыцарская цепь с новым символом делали его живым воплощением слияния светской и духовной власти. Книга Игнатия Лойолы в его руке была не просто аксессуаром; это был символ его идеологического союза с самой мощной интеллектуальной силой католического мира.
Екатерина Медичи, сидевшая на своем месте, проводила его ледяным, оценивающим взглядом. Ее утренний ответ давал ему карт-бланш, но ее глаза напоминали, что этот бланш мог быть в любой момент отозван. Карл IX, выглядевший бледным и утомленным, кивнул брату с редкой теплотой, видя в нем опору в своем бремени. Отец Гастон д'Фуа, готовящийся к службе, видел в пришедшем принце не только покровителя, но и живой результат своих молитв и наставлений. Его собственная, сложная вера находила отклик в этом новом, воинственном благочестии. Когда месса началась, и голос священника зазвучал под сводами, каждый присутствующий слышал его по-своему. Для одних это были слова спасения, для других — фон для сложных политических расчетов. Воздух наполнялся ладаном, но под его сладковатой дымкой скрывался горький привкус надвигающейся бури, предвестником которой стали ночной гонец адмирала и напряженная фигура фрейлины из Флоренции, чья молитва была, возможно, самой искренней и самой отчаянной из всех.

- Ты стала... другой, моя птичка. Или строгость Конде обезоружила мою итальянскую дикарку? - Возвращение после мессы обратно в покои принцессы, были наполнены нежностью Маргариты. О чём бы та не думала, Луиза старалась поддерживать любую эту мысль. Даже если в итоге это могло привести к недовольству других. Эта их дружба была наполнена флёром маленьких девичьих тайн и фривольности показывающей королеве матери что принцесса не удушена своими печалями.
- Его Высочество может оставить свою гугенотскую сталь там, где ей место. Он мужчина, а у мужчин есть слабости, перед которыми они всё равно что дети. - Эти слова заставили Марго засмеяться. Проходя мимо принца Франсуа, Луиза наконец, с дозволения своей принцессы отошла от неё и присела в реверансе. - Ваше Высочество. Вчерашний ваш выход определённо сделал ценный подарок для парижан, которые не сводили с вас глаз. Всех... парижан.
Её глаза скользнули по лицам придворных и снующих слуг. И она заметила как среди пажей на секунду появилась фигура Жана, который словно напоминал ей о правилах.
Они уже направлялись обратно, после мессы когда Франсуа остановился и слегка кивнул фрейлине своей сестры. Он тепло улыбнулся, и ответил.
— Мадемуазель, это было посвящение моих новых гвардейцев. Мне бы хотелось, чтобы они ощущали не только внутреннее братство, но и видели стены и людей, коих мы защищаем. Однако не могу не отметить, как и сейчас, редкая и приятная радость, лицезреть вас.
Он сделал лёгкий поклон. В этот момент, освободившийся после службы, к свите принца присоединился и отец Гастон д’Фуа.

В коридорах Лувра после мессы царила оживленная, но натянутая атмосфера. Легкий, почти флиртующий обмен репликами между Луизой и Франсуа не ускользнул от внимания придворных. Для одних это было милой галантностью, для других — признаком укрепляющегося альянса между принцем и фракцией его сестры. Появление отца Гастона д'Фуа добавило сцене новый оттенок. Его молчаливое присутствие позади принца было зримым напоминанием о новой, сакральной роли Франсуа. Он был не просто покровителем, а живым символом союза меча и креста. Взгляд духовника, обычно устремленный вглубь себя, на мгновение задержался на Луизе, и в нем читалось не осуждение, а скорее аналитическая оценка — какую роль эта импульсивная итальянка сможет играть в замыслах его патрона.
Маргарита, наблюдая за своей фрейлиной со стороны, чувствовала странную смесь нежности и тревоги. Ее «птичка» явно оперилась и начинала летать в опасных воздушных потоках придворных интриг. Ее слова о «слабостях мужчин» были не просто шуткой; они были признанием силы, которую Луиза начинала осознавать и пытаться использовать. Мимоходом промелькнувшая фигура Жана была подобна холодному сквозняку, внезапно пронизавшему утреннюю теплоту. Его появление служило безмолвным, но жестким напоминанием Луизе о границах, установленных вокруг нее могущественным отцом. Ее игра с принцем, какой бы невинной она ни казалась, велась под пристальным взором Флоренции. Этот короткий эпизод в коридоре стал микрокосмом всего французского двора: личные симпатии, переплетенные с политическими расчетами, религиозный долг, стоящий плечом к плечу с мирскими амбициями, и невидимые нити контроля, натянутые между Парижем, Римом и Флоренцией.

- Если вы позволите, я могла бы проводить вас немного. Вчера... как вы знаете, мы с Его Величеством и Её Высочеством ездили в шато Сен Клу. Поездка вышла достаточно невинной. - Идя рядом с принцем и держась достаточно почтительно. Луиза так или иначе старалась говорить, пусть и витиевато, но вкладывая в слова смыслы. Смыслы, которые, как ей хотелось верить, были понятны проницательному Франсуа. В конце концов он видел их, четырёх всадников и не мог не заметить взгляд принца Конде. А слова о невинности поездки, с учётом присутствия в ней самой Луизы было скорее иронией, чем правдой. Говорить более прямо и слишком откровенно там, где у каждого куста были уши, Луиза собиралась. Ей нужно было удерживать баланс и делать это на виду у всех, чтоб не сломать те хрупкие налаженные мосты. - Принцесса и король смогли найти темы для разговоров и несколько растопить лёд между друг другом.

Слушая визави, Франсуа слегка удивился.
— Однако, я не знал что ваш вчерашний променаж имел место назначение Сен Клу. Пожалуй, это прекрасная новость. В свете того, что в отличии от моей собственной, свадьба моей сестры всё же как все мы надеемся, состоится. — Он уважительно взглянул на Медичи, младшую из тех что были при дворе. И после кивнул ей, говоря.
— Надеюсь лишь, что принц Конде не стал вам докучать своей суровостью?

Прогулка по коридорам Лувра под прикрытием светской беседы была излюбленной тактикой придворных. Слова Луизы, облеченные в изящные обороты, были полны скрытых смыслов, понятных лишь посвященным. Упоминание «невинности» поездки при ее собственном участии было тонкой шуткой, намекающей на обратное. А фраза о «растопленном льде» между Маргаритой и Генрихом была ценной разведывательной информацией, которую она доверяла своему новому союзнику.

Отец Гастон д'Фуа, шедший чуть позади, уловил эти нюансы. Его аскетичное лицо оставалось невозмутимым, но ум, отточенный годами изучения не только богословия, но и человеческих страстей, анализировал каждое слово. Он видел, как эта юная флорентийка искусно балансирует на лезвии, передавая сообщения под видом легкомысленной болтовни.

Вопрос Франсуа о принце Конде был не просто галантностью. Это был вежливый способ спросить, не создала ли ее выходка новых врагов. Его тонкий намек на собственную неудавшуюся свадьбу с Елизаветой Английской был напоминанием о том, что он понимает всю сложность династических браков, возможно, даже лучше, чем его сестра.

Слуги и придворные, расступавшиеся перед ними, видели лишь изящную сцену: принц, его духовник и очаровательная фрейлина, ведущие непринужденную беседу. Но под этой поверхностью кипели страсти, строились союзы и передавались секреты, которые вскоре могли определить судьбу королевства. Воздух, казалось, вибрировал от скрытого напряжения, замаскированного под изысканные манеры и легкие улыбки.

Улыбнувшись в ладонь и чуть качнув головой, девушка на минуту остановилась так, чтоб колонна скрыла её от чужих глаз.
- Едва ли чья либо суровость может испортить мне настроение. Но думаю я несколько утомила его высочество. Ему пришлось отпаивать себя вином в обществе своих... друзей. - Эта задержка в тени, дала ей возможность бросить маленький но острый камушек заключенный в быстрый шёпот. Однако, тут же она снова засияла своей непринуждённой улыбкой и продолжила медленную прогулку.

Кивая с пониманием, Франсуа оглянулся и очень тихо произнёс, так чтобы его слова не слышали посторонние.
— Кажется, у меня начало получаться выстраивать мосты к нашей королеве-матери. Вместе с тем, в скором времени в Сорбонну прибудут мои друзья из Иезуитского Ордена, из Рима. Будем надеяться, что гугеноты не сглупят и не устроят какую-нибудь провокацию. Это может помешать планам мирного сосуществования.
В тени колонны быстрый, откровенный шепот Луизы был подобен вспышке молнии, освещающей истинное положение вещей. Ее слова о Конде, «отпаивающем себя вином», были не просто сплетней. Это была ценная информация о моральном состоянии одного из ключевых лидеров гугенотов, указывающая на его раздражение и, возможно, растущее бессилие. Ее мгновенное возвращение к беззаботной маске было столь же искусным. Она продемонстрировала виртуозное владение двояким языком двора, где правда произносится лишь в укромных уголках, а на публике царит легкомыслие.
Тихий ответ Франсуа был столь же значимым. Доверив ей информацию о своем прогрессе с Екатериной Медичи и о скором прибытии иезуитов, он не просто делился новостями. Он официально вводил ее в круг своих доверенных лиц, признавая ее ценность как союзника и информатора. Но самая важная часть его реплики касалась гугенотов. Его опасения насчет «провокации» были не абстрактными. Это был тонкий намек, возможно, даже просьба: используй свои каналы, свои наблюдения, чтобы помочь мне предотвратить вспышку насилия, которая может разрушить все мои планы. Он видел в ней не просто фрейлину, а человека, обладающего доступом к информации и влиянием, пусть и неочевидным. Отец Гастон д'Фуа, ставший немым свидетелем этого обмена, чувствовал, как политические бури все глубже проникают под своды Лувра. Его принц, благословленный Церковью, теперь вел тайные переговоры с королевой-матерью и готовился к интеллектуальной битве с иезуитами, одновременно пытаясь удержать от отчаянных шагов своих оппонентов-гугенотов. И в этой сложной паутине юная флорентийка из Флорентии неожиданно оказалась одной из ключевых нитей.

Почти в самом конце, когда до парадных дверей в павильон где располагались покои принца Франсуа оставалось всего ничего. Взгляд Луизы скользнул чуть дальше по аллее, заметив в отдалении фигуру принца Конде и ожидающую его тень Колиньи. Прикусив нижнюю губу и стараясь сохранять безмятежное выражение лица, Луиза лихорадочно сверкнула глазами. Мимо них прошли Анжуйский со своими миньонами, создав лёгкое напряжение от того, что двор Лувра был на столько публичным местом, что говорить и взвешивать каждое слово приходилось обдумывать. И тогда, уже у самых дверей, Луиза будто бы споткнулась, цепляясь за руку принца. Жест граничащий с отчаянной паникой, но выверенный до секунды.
- Ля-Рошель... Колиньи. - Опираясь на запястье принца, она почти коснулась губами его уха, но тут же отпрянула, точно извиняясь за этот кричаще и интимный миг. Она не могла сделать и сказать больше, потому что это бы только усилило подозрения в сговоре и сместило бы градус подозрений. - Доброго дня, Ваше высочество. Надеюсь сегодня вечером вы будете на пиру в малом зале.
Последние слова она уже произносила, присев в прощальном реверансе, после чего бросив взгляд на отца Гастона, она проскочила мимо, медленно удаляясь обратно к павильону принцессы.

Франсуа тоже заметил впереди Наваррского и Колиньи, но тут же перевёл взгляд на проходящего брата. Этот человек вызывал в нём неприятные чувства, но теперь тот хоть не смел отпускать в его адрес издевательские шуточки, как это бывало обычно. Он просто проследовал мимо со своими миньонами. Вдруг, Луиза поделилась важной информацией, но сделала это таким образом, что на щека Франсуа выступил лёгкий румянец. Он не нашёлся, что ответить и даже не склонил голову прощаясь, удивлённо глядя на девушку, которая стремительно удалялась, возбудив в нём желание, которое мешало теперь мыслить. Понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Сказывались последние напряжённые дни. Взглянув на гугенотских лидеров, Франсуа смело зашагал в их сторону, и натянул улыбку на своё лицо. Он остановился перед Генрихом Наваррским, и склонился.
— Ваше Величество Генрих, адмирал Ваша Светлость, доброго дня. — Он вновь взглянул на Наваррского и с улыбкой проговорил.
— Отсчитываю дни до вашей свадьбы. Очень скоро мы породнимся, и признаться меня это радует. Быть может после, мы с вами сможем выбираться на охоту и пиры чаще, будучи родственниками, сударь.

Отца Гастона, шедшего следом за своим господином, тонкие губы тронула едва заметная улыбка. Он видел и стремительный шепот Луизы, и замешательство принца, и его мгновенное усилие воли, чтобы совладать с собой. Сам же он, встретив взгляд фрейлины, лишь чуть склонил голову, давая понять, что ее предупреждение услышано и будет обдумано. Его рука непроизвольно легла на твердый корешок молитвенника, заткнутого за пояс поверх рясы. Мир дворцовых интриг был его стихией не меньше, чем богословские диспуты.
Тем временем, принц Франсуа уже подошел к группе гугенотов. Генрих Наваррский, непринужденно опиравшийся на трость, ответил на поклон同等ным кивком, а на его смуглом лице с хитринкой в глазах играла привычная полуулыбка.
– Надеюсь, ваше высочество, вы не разучитесь владеть шпагой в пылу церковных песнопений, – парировал он, явно намекая на недавнюю дуэль и последующее религиозное рвение Франсуа. – Охота – куда более приятное развлечение, чем споры о тонкостях веры. Я с удовольствием составлю вам компанию.
Адмирал Колиньи, стоявший рядом, сохранял невозмутимо строгое выражение лица. Его пронзительный взгляд изучал Франсуа с холодной проницательностью. Он лишь коротко кивнул в ответ на приветствие, не произнося ни слова. Эта молчаливая сдержанность была красноречивее любых речей. В воздухе повисло напряжение, лишь подчеркнутое светской легкостью, с которой Генрих вел беседу.
Издалека за этой сценой наблюдал принц Конде. Прищуренные глаза его сверлили спину Франсуа с нескрываемым подозрением. Он что-то негромко сказал стоявшему рядом офицеру своей свиты, и тот, кивнув, медленно стал отходить в сторону, растворяясь в тени аркады, дабы, возможно, подойти ближе и услышать больше. Двор Лувра жил своей жизнью, где каждый жест, каждое слово и каждое молчание имело свой вес и свою цену.

Вернувшись к Маргарите, Луиза просто упала к ней на постель, зарывшись в волосы. Тёплые ладони прицессы окутали её своим теплом и девушка на целый несколько минут готова была забыть о долге и ответственности. И даже о том, что Флоренция смотрела неотрывно за тем, как двигался вопрос с урегулированием гугенотской заразы.
- Ты напряжена, моя дикарка. - Голос Марго был убаюкивающим и Луиза лишь мотнула головой. - Надеюсь ты не устроила ещё одну дуэль для моего брата?
Лёгкий смешок повис в воздухе и девушка открыла свои глаза, чуть приподнявшись и взглянув в глаза своей госпожи.
- Нет... я думаю что нет. Ваш брат куда мудрее меня. Наверное... он единственный кто заинтересован тут в выстраивании мира. - Теперь все её мысли были обращены к вечернему пиру и тому, что произойдёт там на этот раз.

Вместо оскорбления от колкости Генриха Наваррского, Франсуа рассмеялся и покачал головой.
— Нет Генрих, мой маэстро Эмилио, мастер фехтования, не позволяет мне такой роскоши как отдых. Так что я постараюсь не подвести на охоте. — После чего, он стал несколько серьёзнее, и заявил.
— Ваше Величество, позвольте мне небольшой жест рыцаря. — Он протянул ему руку без перчатки, предлагая рукопожатие со словами — всё это время вытравливая влияние фанатиков, я это делал не для того чтобы заняв их место, перенять и их желания сударь, я вижу будущую Францию столь же католической как и всегда, но живущую в мире с гугенотскими подданными короля нашего Карла, на благо всего королевство. Среди ваших единоверцев очень много достойных людей — он бросил взгляд на адмирала — которые могли бы послужить короне и Франции лучше, чем если бы мы все здесь продолжили резать друг друга, как на скотобойне, на радость англичанам, испанцам и алеманам.
Маргарита нежно провела пальцами по волосам Луизы, словно успокаивая тревожную птичку.

– Мир? – тихо проговорила она, и в ее голосе прозвучала легкая, горькая ирония. – О, моя наивная дикарка. Мой брат Франсуа, возможно, и желает мира, но он – единственный камень в этой мозаике, чье место еще не определено. Все остальные – мать, Карл, Генрих, Гизы, Бурбоны – уже расставлены на доске. Их желания известны. А мир... мир в нынешней Франции – самая неустойчивая из возможных комбинаций. – Она вздохнула. – Но твоя вера в него трогательна. Береги ее. Juste ne fais pas trop confiance à personne. Даже ему.

Генрих Наваррский на мгновение замер, его быстрые глаза изучали протянутую руку, а затем лицо Франсуа. Эта прямая речь, лишенная обычной придворной двусмысленности, была неожиданна. Легкая насмешка покинула его черты. Наконец, его сильная, жилистая рука уверенно обхватила руку принца в твердом рукопожатии.

– Ваши слова, монсеньор, – произнес он без обычной шутливости, – звучат как музыка после долгого диссонанса. Я всегда говорил, что королевству нужен мир больше, чем победа одной партии над другой.

Адмирал Колиньи, до этого хранивший ледяное молчание, наклонил голову, и его суровое лицо смягчилось на волосок.
– Если эта музыка обретет плоть указа и гарантий, ваше высочество, – его голос был низок и весом, – то найдется множество людей, готовых служить короне не за страх, а за совесть. Мир, а не перемирие – вот что нужно Франции.

Взгляд Генриха скользнул в сторону, где в отдалении стоял Конде, и он чуть слышно добавил, чтобы слышал только Франсуа:
– Но будьте осторожны. Некоторые в вашем лагере, как и в моем, считают музыку мира предательством. Ваш жест... смел. Надеюсь, ваша мелодия будет услышана теми, от кого это зависит. – В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с предостережением. Игра продолжалась, но правила в ней только что усложнились.
Задремав рядом с принцессой, Луиза ощущала ту маленькую безопасность, лишённую придворной лжи. И пусть к вечеру им придётся снова играть свои роли, они будут тщательно продуманными и выверенными в этом водовороте.

Внимательно слушая и держа руку Генриха Наваррского, Франсуа кивнул ему с пониманием.
— Знаю, друг мой, Ваше Величество. С нашей стороны, я уже обезвредил Гизов, мать же знает что моей целью является единство Франции, но очередь за вами. Женитесь на моей сестре, и не обижайте её публичными изменами, конечно я не смею просить вас о полной верности — он расширил глаза и улыбнулся — это было бы странновато, даже я это понимаю. Но всё же, вы станете частью семьи, и мы будем нуждаться в вашей пользе, и вашем влиянии на гугенотов. Нужно чтобы они не требовали тотальной войны, католиков в этой стране всё-равно большинство, и это большинство не только среди знати, в первую очередь это простолюдины. Большинство же гугенотов, это дворяне те люди, кои могут быть офицерами, учёными, мореплавателями королевства в первую очередь. Понимаете почему я так жажду мира? У Франции есть будущее, которое превыше могущества наших соседей! — Он внезапно оглянулся, став говорить чуть тише — Но Франция всегда будет с католическим народом и королём, — он развёл руками — это просто реальность, данность которая дана нам здесь и сейчас.
Он положил руку на плечо Генриха.
— Ваше Высочество, адмирал я рассчитываю на вас, коль скоро я увидел в вас единомышленников и говоря языком античных людей "патриотов".
Маргарита, чувствуя, как дыхание Луизы становится ровным и глубоким, укрыла ее легким шелковым покрывалом. Ее взгляд стал задумчивым. «Флоренция смотрит...» — эти слова эхом отдавались в ее сознании. Ее собственная судьба была разменной монетой в большой игре, но Луиза... Луиза была послана сюда не просто как фрейлина. Она была живым напоминанием о долге, о связях, о той цене, которую платят женщины их круга. Легкое прикосновение к волосам спящей девушки было одновременно лаской и печальным осознанием: ни одна из них не принадлежит себе.

Генрих Наваррский не отстранился от руки на своем плече. Напротив, он внимательно слушал, и его обычная маска насмешливого бесстрастия растаяла, уступив место серьезности, даже суровости.
— Вы говорите как государственный муж, Франсуа, а не как придворный интриган, — тихо произнес он. — И в этом ваша сила... и ваша уязвимость. — Он бросил быстрый взгляд на Колиньи, который молча кивнул, его суровое лицо выражало сосредоточенную мысль. — Что до Марго... — Генрих на мгновение замолчал, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что не было ни расчетом, ни насмешкой. — Ваша сестра — не просто пешка. Я это понимаю. И публичных унижений не будет, даю вам слово. Мы оба знаем, что это брак по расчету. Но даже расчет может быть... уважительным.

Адмирал Колиньи сделал шаг вперед, его низкий голос прозвучал как удар наковальни:
— Вы правы, монсеньор. Сила гугенотов — не в численности, а в духе и в шпагах нашей знати. Мы можем быть опорой трона, а не его язвой. Но для этого корона должна видеть в нас не еретиков, подлежащих искоренению, а верных подданных, чья вера отличается, но чья преданность Франции неколебима. Ваше стремление к миру... оно вселяет надежду. Но одного принца крови, даже самого искреннего, мало. Нам нужны гарантии от самого короля.

— И мы их получим, — уверенно сказал Генрих, снова глядя на Франсуа. — Женитьба — лишь первый шаг. Вы обезвредили Гизов. Теперь помогите нам обезвредить... страх. Страх католиков перед нашей верой и наш страх перед их подавлением. — Он снова положил свою руку поверх руки Франсуа в кратком, сильном рукопожатии. — Говоря вашими словами, «патриот» — хорошее слово. Будем же им.

На пиру, они обе смеялись. Шептались сидя за столом, скользя глазами по присутствующим и обсуждали, как и тогда в день охоты. Эта игра была куда более приятна принцессе, чем размышления о браке. Однако, в этот раз, Марго даже согласилась на приглашение к танцу от Наваррского.

На этот пир, к вечеру пришёл и Франсуа вместе со своей французской «старой гвардией» пятёркой верных друзей, но стражей своей роты он оставил снаружи в коридорах, чтобы они тут не мешались. Также с ними был Эмилио синьор дель Корильано, Бернардо Контарини и Альфонсо д’Орнано. Они были приглашены самим Франсуа, чтобы могли отдохнуть и развлечься. Придя ко столу, Франсуа слушал музыку наблюдая как рассядутся его верные люди, и оглядываясь на то, кто собственно пришёл сегодня на пир в Лувре.
Музыка лилась мягкими волнами, смешиваясь с шелестом шелков и приглушенным гулом голосов. Франсуа, заняв место, наблюдал, как его свита вливается в придворный водоворот.

Луи де Бюси, гордый и статный, сразу же привлек внимание нескольких дам. Его взгляд, полный уверенности, скользнул по залу, оценивая не как гость, а как хозяин, проверяющий свои владения. Он изящно поклонился одной из фрейлин королевы-матери, и та, вспыхнув, ответила ему улыбкой.

Жак де Келюс, галантный кавалер, уже успел найти себе компанию. Окруженный небольшой группой молодых дворян, он о чем-то рассказывал, и его слушатели заливались смехом. Его изысканные манеры и красота делали его центром притяжения.

Шарль д'Антраг предпочел остаться в тени. Прислонившись к колонне, он медленно потягивал вино, его пронзительные глаза неспешно скользили по собравшимся, словно паук, изучающий дрожание паутины. Он отмечал про себя, кто с кем обменивается многозначительными взглядами, кто избегает чьего общества.

Поль де Сен-Мегрен, полный юношеского задора, с восхищением смотрел на танцующих. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не ринуться в пляс самому. Его энергия была столь заразительна, что даже некоторые чопорные придворные смягчались, глядя на него.

Жозеф де Лаварден стоял чуть поодаль от всех, его верная, простая душа была целиком сосредоточена на принце. Он мало интересовался светскими беседами, его задачей была охрана Франсуа, даже здесь, в сияющем зале.

Бернардо Контарини, одетый с венецианской роскошью, сразу же направился к столу с яствами, явно намереваясь насладиться пиром по полной мере. Он что-то оживленно говорил своему соседу, жестикулируя и смеясь.

Альфонсо д'Орнано держался с военной выправкой. Его взгляд, привыкший сканировать местность на предмет угроз, анализировал зал. Он коротко кивнул капитану гвардии Гиза, стоявшему у входа — жест профессионального признания, лишенный дружелюбия.

Эмилио дель Корильано, маэстро фехтования, с интересом истинного гуманиста наблюдал за танцами. В его глазах читалась не только оценка грации дам, но и интеллектуальный интерес к самому ритуалу придворного балета.

Внезапно шепот пронесся по залу, когда принцесса Маргарита, сиявшая, приняла руку Генриха Наваррского и вышла с ним в центр. Их танец был исполнен сдержанной грации, и все глаза устремились на них. Франсуа позволил себе легкую улыбку. Его сестра играла свою роль безупречно и смеясь. А где-то рядом, за другим столом, Луиза де Медичи, отложив в сторону свою тревогу, смеялась вместе с Марго, их сговорчивые взгляды скользили друг к другу, выхватывая самые пикантные детали вечера. Игра продолжалась.
Пока её принцесса танцевала, Луиза, с бокалом своего вина, вновь начала свою прогулку по залу. Заметив Шарля, она неспешно подошла к нему, стараясь уловить за кем же он наблюдает.
- Всегда на посту. Всегда настороже. А где же радость и веселье? Возьмите пример с своего принца.

Франсуа же размышлял. Он уже сделал шаг, чтобы его всё же не считали фанатиком, а его образ чётко соотносился с его идеологией, внутренними идеями в которых он видел расцвет королевства. Разговор с Наваррским и Колиньи, был таким шагом. Но сейчас его больше всего радовало из того разговора, что он нашёл в глазах этих двух мужей готовность к диалогу, чего не было у пока ещё живого брата де Гиза. Франсуа старался не пересекаться взглядами с этим человеком. Шарль (Карл) де Гиз, герцог Майеннский (Charles de Lorraine, duc de Mayenne) был в то утро на дуэли, и теперь наверняка вынашивал планы мести, ни смотря на то что дуэль в последствии была совершенно легализована, а чернью Франции и вовсе рассматривалась как священное чудо, вмешательство Бога, который позволил кривому маленькому принцу, победить чудо воина Генриха де Гиза. И всё же пир с танцами, был не самым подходящим местом для размышлений. Франсуа увидел как Луиза де Медичи общается с Антраге, и начал искать глазами ещё какую-нибудь даму, которая бы ему не отказала в танце, и была бы в его глазах привлекательна.

Шарль д'Антраг медленно перевел свой холодный, аналитический взгляд с зала на Луизу. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной тепла.

– Радость и веселье, мадемуазель, – произнес он тихим, вкрадчивым голосом, – подобны сладкому вину. Приятны на вкус, но отупляют разум и расслабляют руку. А расслабленная рука в этом зале… – он сделал легкий жест бокалом, – рискует упустить кинжал, летящий в спину твоему принцу. Моя радость – в бдительности.

Его глаза вновь вернулись к наблюдению, выхватывая из толпы замершую на мгновение фигуру Шарля де Гиза, герцога Майеннского. Тот стоял в стороне, неподвижный, как изваяние, и его взгляд, тяжелый и недобрый, был прикован к Франсуа.

В поисках партнерши для танца взгляд Франсуа скользнул по знакомым лицам. Он заметил Шарлотту де Сов, фрейлину королевы-матери, но та была занята разговором с одним из секретарей. Затем его внимание привлекла молодая вдова, мадемуазель де Туари, сидевшая недалеко от музыкантов. Она ловила его взгляд уже пару минут, и на ее губах играла застенчивая, но ободряющая улыбка.

- Да... конечно... но ведь ваша твёрдая и железная рука не может остановить... меня. - Поморщившись и чуть закусив губу, Луиза скользнула мимо Шарля и ещё какое-то время глядя ему в глаза, наконец повернулась, направляясь к принцу, минуя и Конде и принца Анжуйского. Она уже видела, как скользит взор его высочества в поисках той, кто сегодня будет удостоен чести стать партнёром для танцев. Отпив ещё вина и откидывая бокал на стол, она замерла в пяти шагах от Франсуа. - Ваше Высочество.

Франсуа уже хотел было уделить внимание почти неизвестной молодой вдове, как вдруг словно из ниоткуда появилась Луиза. Он вначале удивился, а потом улыбка расплылась на его лице. Склонив стан, Франсуа протянул ей руку в приглашении на танец.
— Мадемуазель, вы решили меня удостоить танца? Это приятная неожиданность.
Шарль д'Антраг не ответил Луизе, лишь его взгляд, холодный и оценивающий, проводил её до самого принца. Лёгкая усмешка тронула его губы, когда он увидел, как та принимает приглашение Франсуа.

Музыка сменилась на новую, более плавную и мелодичную. Свет от тысячи свечей в канделябрах играл на расшитых золотом камзолах и переливающихся шелках платьев, создавая ощущение нереального, сияющего мира.

Принц Анжуйский, наблюдавший за сценой с высокомерным видом, отвёл взгляд, сделав вид, что это зрелище ему неинтересно. В то же время принц Конде, стоявший рядом с группой гугенотских дворян, нахмурился, его пальцы сжали бокал чуть крепче.

Рука Франсуа была тёплой и уверенной, ведущей Луизу в первых па танца. Их совместное движение привлекло множество взглядов — от одобрительных до откровенно завистливых. Казалось, в самом центре придворного водоворота, на мгновение образовался свой, отдельный мирок.

Принимая его руку и вставая, Луиза мягко улыбнулась. Какая разница, какую теперь волну слухов поднимет знать, обсуждая этот миг. Какая разница, если радость сегодняшнего дня была приправлена победами предыдущих.
- Мне нужно было убедиться, что ваш пронзительный друг не решит что вам снова угрожает опасность от моей безрассудности. - И в этом танце, они могли увидеть то, что со стороны увидеть было лучше. Реакцию королевы матери, холод принца Конде и то, как король реагирует на сближение Маргариты и Генриха Наваррского. - Но первый танец должен был быть ваш.
— О! — не громко воскликнул Франсуа — да выиграете сердцами, моего бедного Антраге, и моим, используя нас в своей игре чувств, о как опасны вы Медичи. — Он вёл её в танце, нежно обволакивая её руку своей, и плотно держа второй рукой за талию.
— Но я польщён, тем что первый танец мой.
Королева-мать, Екатерина Медичи, сидевшая на возвышении, не изменила своего каменного выражения, но ее пальцы слегка постукивали по резному подлокотнику трона. Ее взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул с танцующей пары на своего сына Карла, а затем на Генриха Наваррского и Маргариту. В этом простом танце она видела не куртуазную забаву, а новые, непредсказуемые союзы.

Король Карл IX, напротив, казался расслабленным. Он улыбался, наблюдая за сестрой и Наваррцем, и его взгляд, полный одобрения, на мгновение встретился с взглядом Франсуа. Казалось, в этот миг он видел в младшем брате не соперника, а союзника.

Принц Конде, стоявший с группой гугенотов, мрачно наблюдал за танцем. Его лицо выражало открытое недовольство. Шепот, пробежавший среди его свиты, был явно неодобрительным.

Музыка лилась, пара кружилась, и каждый при дворе видел в их танце свой собственный знак — одни надежду, другие угрозу, третьи — просто красивый спектакль. А Шарль д'Антраг, все так же стоявший у колонны, наливал себе новое вино, его лицо оставалось невозмутимой маской, за которой скрывалась непрекращающаяся работа ума.

- Не переживайте за вашего дорогого Антраге. Его сердце высечено из камня. Я думала что ваше тоже. - Слова сейчас казались такими неуместными, когда их связывал, казалось бы ничего не обязывающий танец. Но слова Луизы едва ли были полны той самой беспечности, скорее нити той самой несвободы заставляли её всё ещё стараться двигаться. - Я не играю вашими чувствами. Я не настолько искушена... как мадам де Сов.
Последняя фраза прозвучала скорее как извинение. Какое-то время они просто вели танец в молчании, но взгляд Луизы был чуть задумчивым.
- Мне... не хочется, чтоб вы думали, что я играю вашими чувствами.

Когда девушка в первый раз сказала, что не играет его чувствами, он принял это с благосклонной улыбкой, но когда она повторилась улыбка Франсуа, приобрела более искренний характер.
— Это поразительно мадемуазель, не потому что я считал бы вас столь бесстыдной интриганкой, отнюдь это не так. Просто…— он поколебался, не понимая стоит ли говорить, что он хотел, но потом, чуть закатив глаза, решился.
— Просто моя репутация дамского угодника, не тождественна репутации моего брата Генриха. Вы ведь видите все мои недостатки, и знаете, сколь бы ни был высок статус принца крови, до недавнего времени с недавними должностями, этот титул лишь заставлял дам отвечать на мои ухаживания, без чувств, без близости. И честно говоря — его улыбка стала полна здоровой самоиронии, без тени печали — я их прекрасно понимаю. Моя спина не мешает мне носить доспех, и как оказалось прекрасно фехтовать, но вот внешне я уступаю братьям, а мой лик отнюдь не ангельский из-за детской болезни. Поэтому отсутствие толпы поклонниц, вполне оправдано и вам не стоит переживать из-за моих чувств в действительности. — Его вид стал серьёзен, и он это даже подкрепил словом — я говорю совершенно серьёзно мадемуазель. Парите, играйте, танцуйте не отказывайте себе в радостях жизни, моя к вам просьба.
Музыка, казалось, создала вокруг танцующей пары невидимый купол, сквозь который доносились лишь приглушенные звуки пира. Взгляд Луизы, задумчивый и чуть растерянный, мог бы отражать внутреннюю борьбу между долгом фрейлины, политической целесообразностью и внезапно прорвавшейся человеческой искренностью. Слова принца, лишенные привычного пафоса и полные неожиданной самоиронии, могли растревожить в ней что-то глубоко спрятанное, заставив на мгновение забыть о бесчисленных масках, которые она была обязана носить. Со своей стороны, Франсуа, произнося эти слова, мог испытывать странное облегчение. Признаться в своей уязвимости, даже в такой завуалированной форме, человеку, который, казалось, начинал видеть в нем не просто титул или политический инструмент, было одновременно страшно и освобождающе. Его серьезная просьба «парить» могла быть не только обращена к ней, но и являться отголоском его собственного, еще не до конца осознанного желания вырваться из тесных рамок предопределенной судьбы. Со стороны же этот танец выглядел как изящная придворная сцена. Одни могли видеть в нем зарождение нового политического альянса между принцем крови и флорентийкой из свиты Марго. Другие — просто мимолетный флирт. Только двое знали, что в эти несколько тактов музыки между ними промелькнуло нечто большее, чем просто куртуазная беседа, — редкий и хрупкий момент подлинности в сердце Лувра, полного притворства.

Когда он говорил, так искренне о себе, она чуть удивлённо, словно впервые посмотрела на него. Её брови чуть дрогнули, но шаг танца не сбился. Её взгляд, наверное впервые за всё время скользнул оценивающе по его внешности, но едва ли найдя хоть-то серьёзный недостаток от которого стоило бежать сломя голову. Она тихо фыркнула и качнула головой.
- Ваш брат не более чем мул в красивой сбруе. - Танец, казавшийся таким длинным, судя по музыкантам, стремительно подходил к концу. И этот миг когда можно говорить не думая о том что кто-то слышит... он истекал, как истекают песчинки в часах. - Пока вы не сказали сейчас, я и не видела ничего из того. Но и сейчас... я вижу ваши глаза, в которых есть тёплая глубина яблочного сидра, который варят в таверне рядом с отелем Сен-Поль. А ваша улыбка... вы знали, что в ней скрываются поцелуи. А ваш ум, острый как шпага и сердце, горячее как Везувий, что уничтожил Помпеи... Я вижу это. А важно видеть что-то ещё?
Танец закончился, и Луиза замерла, понимая что наговорила слишком много всего. Пауза затягивалась, а она всё ещё держала его руку.
- Я глупая фрейлина... простите меня за столь наглую речь. Едва ли вы хотели услышать именно это.

Танец был завершён, и уже по привычке, он склонился, но потом встал несколько изумлённый. Но тот самый острый ум быстро помог сориентироваться.
— Кавалеру необычно слышать комплименты, мадемуазель. Это просто не привычно, прошу простить. — Поклонившись, он сопроводил девушку к свите Маргариты, и только после этого отпустил её руку, с лёгким поклоном. Он хотел было что-то сказать, но румянец на лице и ком в горле не позволил этому сбыться, и потому поклонившись также сестре, Франсуа отправился в свои покои покидая пир.
Музыка смолкла, оставив в воздухе лишь легкое эхо и аплодисменты. Пауза, последовавшая за словами Луизы, казалась вечностью, наполненной звенящей тишиной, прежде чем Франсуа нашел в себе силы ответить.
Когда принц, покрасневший и явно смущенный, проводил Луизу до ее места, по залу пронесся новый, более заинтересованный шепот. Этот жест, исполненный внезапной, почти юношеской неловкости, был куда красноречивее любого ухаживания. Принцесса Марго, наблюдая за братом, прикрыла веером улыбку, в глазах которой читалось одновременно удивление и легкая насмешка.
Шарль д'Антраг, все так же стоявший у колонны, на этот раз не скрыл тонкой, язвительной усмешки. Его взгляд скользнул с удаляющегося Франсуа на смущенную Луизу, словно фиксируя в памяти новую переменную в сложном уравнении придворных интриг.
Внезапный уход принца с пира не остался незамеченным. Королева-мать перестала постукивать пальцами по подлокотнику; ее лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз вспыхнула искорка пристального интереса. Принц Анжуйский, напротив, фыркнул с презрением, увидев в поведении брата признак слабости.
Для всех собравшихся этот короткий танец и его странное завершение стали ясным сигналом: в расстановке сил при дворе появился новый, совершенно непредсказуемый элемент.

Слыша, как гул толпы за спиной начинает превращаться в пчелиный улей, Луиза резко повернулась, глядя на королеву мать. Её губы дрогнули, глаза чуть сузились, но Маргарита дёрнула её за руку вынуждая сесть и впихивая в руки кубок с вином.
- Только не вздумай бежать, моя милая дикарка. Взгляни, глаза принца Конде полны недовольства. Ты умудрилась взбудоражить двор снова, так что постарайся не покидать его так скоро. - Марго убрала шеи Луизы прядь и улыбнулась. С какой-то торжественностью глядя на свою мать. Луизе ничего не оставалось, кроме как подчиниться воле своей принцессы, которая едва ли сейчас хотела отпускать её. Как более искушенная в таких делах, Маргарита ощущала напряжение своей фрейлины, тогда как сама итальянка в очередной раз подумала о том, что иногда её язык выдаёт совсем не те тайны, которые стоило рассказывать.

Он уходил не оглядываясь на то, будут ли его сопровождать его миньоны, потому что сейчас было не до них. Впрочем один он всё равно не был, окружённый десятком пажей и пятнадцатью гвардейцами роты. Когда принц добрался до своих покоев, Стража заняла места у входа, внутри и снаружи, а принц проследовал в кабинет. Пажи помогли ему быстро снять лишнее, убрать берет, перчатки, снять шпагу и цепь, и наконец дублет. Оставшись в рубахе, он сел в мягкое кресло, и указал на камин. Тот уже почти гас, но слуги из хозяйственной группы прислуги засуетились и быстро поправили дело, а заодно зажгли свечи для принца. Теперь он смотрел на огонь. Ему захотелось возлечь с Луизой, но она не была какой-нибудь простой дворянкой. Именно об этом сейчас думал Франсуа. Она была умной и в меру расчётливой, но главное она была "племянницей" королевы матери, из правящего суверенного дома, Великих Герцогов Тосканы, а следовательно её репутация была и ценностью и политическим активом Дома Медичи. И потому такая связь, могла бы стать угрозой для них обоих. Выдохнув, д'Алонсон посмотрел на книги, читать совсем не хотелось.
— Позвать моих певчих. — В его армии слуг, было пять певчих, которые умели превосходно петь а капелла.

Приказ был исполнен немедленно. Вскоре тишину покоев нарушили лишь шаги и тихий шепот. Пять певчих в темных одеждах выстроились у стены, их лица были сосредоточенны и почтительны.

После почтительной паузы, по едва заметному кивку принца, они начали. Зазвучал григорианский хорал — строгий, возвышенный, лишенный мирской суеты. Монументальные аккорды, рождаемые мужскими голосами, заполнили комнату, отдаваясь в каменных стенах. Это была музыка, обращенная к Богу, музыка порядка, дисциплины и отрешения от страстей.

Слуги замерли, став невидимой частью обстановки. Гвардейцы у дверей стояли не шелохнувшись, их взгляды устремлены в пустоту. В мерцающем свете камина и свечей фигура принца в белой рубахе, откинувшаяся в кресле, казалась одновременно уязвимой и полной непоколебимой власти. Он закрыл глаза, отдаваясь потоку звука, пытаясь найти в этой строгой гармонии утешение от земной смятенности, которую посеял в его душе один неосторожный танец и слова, прозвучавшие под его аккомпанемент.

На балу, после ухода Франсуа, напряжение вокруг Луизы не спадало. Шарль д'Антраг, все так же стоявший у колонны, ловил каждый ее взгляд, каждый жест, словно пытаясь разгадать ее истинные намерения. Его холодная усмешка сменилась выражением глубокой задумчивости. Он видел, как смущение на лице фрейлины постепенно сменялось осознанием последствий своей откровенности.

Принц Конде, мрачный и недовольный, всем своим видом демонстрировал презрение к «флорентийской интриганке», осмелившейся смутить покой двора. Его свита, под стать своему господину, бросала в сторону Луизы колкие, хоть и приглушенные, замечания.

Королева-мать, Екатерина Медичи, наконец оторвала свой тяжелый взгляд от удаляющейся фигуры сына и перенесла его на Луизу. В ее глазах не было ни гнева, ни одобрения — лишь холодный, расчетливый интерес. Она словно переоценивала юную фрейлину, видя в ней уже не просто девушку при дворе, а новый, неучтенный ранее фактор в сложной игре за влияние на ее сыновей.

Маргарита, чувствуя нарастающее давление, крепче сжала руку Луизы, словно пытаясь защитить ее от тяжести этих взглядов. Она что-то шептала своей фрейлине на ухо, вероятно, слова поддержки или совета, как вести себя дальше в этой внезапно изменившейся ситуации. Но для всех присутствующих стало ясно одно: невинный, казалось бы, танец породил волну, последствия которой еще предстояло ощутить каждому обитателю Лувра.

Резкая смена музыкального распоряжения заставила певчих на мгновение замереть, но долгая придворная выучка взяла верх. Григорианский хорал оборвался на полуслове. После короткой суеты они взяли в руки лютни и виолы, что всегда стояли наготове в углу покоев.
Воздух наполнился совсем другими звуками. «Le Roi Louis» — баллада о короле-рыцаре Людовике Святом — прозвучала с героическим, почти боевым настроем. Затем зазвучала «Les Terres Saintes» — песня о Крестовых походах, полная тоски по славе и дальним странам. Следом, с соответствующими насмешливыми интонациями, — «Le Roy Engloys», сатирическая песенка про английского короля. И наконец, «Fier Chevalier» — страстная, воинственная песнь о доблестном рыцаре.
Эти мелодии были полны мирской страсти, вызова, насмешки и отваги. Они куда лучше соответствовали буре, бушевавшей в душе принца, чем строгие хоралы. Принц откинулся в кресле, глядя на пламя, его пальцы отбивали такт на подлокотнике. Он пил вино, и в его взгляде читалась не умиротворенность, а кипящая энергия, ищущая выхода.
В зале принц Конде, услышав предложение Луизы, на мгновение опешил. Его мрачное выражение сменилось удивлением, смешанным с недоверием. Он окинул взглядом свою свиту, которая замерла в ожидании его реакции. Высокомерие боролось в нем с любопытством и осознанием, что публичный отказ от танца с фрейлиной принцессы Марго будет выглядеть как откровенная грубость и слабость.
— Мадемуазель де Медичи, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала ледяная вежливость, — после такой настойчивой «поимки» я бы ожидал от вас выкупа, а не танца. Однако... — Он медленно, с подчеркнутой неохотой, поднялся с места и сделал жест, приглашая ее. — Гальярда, говорите? Что ж, посмотрим, удастся ли вам «примирить» нас в ее ритме.
Его согласие было не любезностью, а новым вызовом. Танец с ним обещал быть не легким развлечением, а продолжением политической дуэли, но теперь — в форме изящных па и реверансов под бдительными взглядами всего двора.
Начавшийся танец был поэтическим символизмом, в котором фанатичный гугенот стоял рядом с фанатичной католичкой. Хотя фанатичность Луизы была иного толка, наполненная совсем не французским пылом, но итальянской смелостью и раскованностью. Она смотрела на Анри не с обожанием, но с мягкой улыбкой, совсем не взбалмошной девицы которой она тогда хотела казаться.
- Вы тоже считаете меня непредсказуемой и коварной?
С бодрыми рыцарскими песнями, дело совсем пошло на лад. Франсуа развеселился, он улыбался и посмотрев на одного из своих пажей, приказал.
— Пригласи сюда моих шевалье из стражи, пусть тоже послушают. — Потом его взгляд упал на maître d'hôtel его Дома, и принц повелел.
— Пусть моим людям принесут тоже по кружке вина, и мяса! А вы…— он глянул на музыкантов, — продолжайте продолжайте.
Паж скрылся за дверью, и вскоре в покои, сдержанно перешептываясь, вошли несколько шевалье из личной гвардии принца — те, кто не был в этот момент на посту. Они выстроились вдоль стены, смущенные и польщенные неожиданной привилегией разделить досуг своего господина. Их суровые, привыкшие к дисциплине лица смягчились при виде кубков с вином и яств, которые тут же начали расставлять слуги.
Воздух в кабинете быстро наполнился гулом низких мужских голосов, смехом и бравурными звуками песен. Строгая официальность его покоев сменилась атмосферой почти походной пирушки, товарищеской и непринужденной. Принц, откинувшись в кресле, смотрел на это веселье, и его улыбка стала естественней. Он нашел выход для своей кипящей энергии — не в одиночном размышлении, а в шумном братстве своих верных людей.
Принц Конде, следуя за Луизой в ритме гальярды, ответил с холодной вежливостью, в которой сквозила сталь:
– Непредсказуемой – несомненно, мадемуазель. Коварной? – Он выполнил сложный поворот, его движения были отточены и резки. – Пока что я вижу лишь опрометчивость. Фрейлина, которая одним танцем бросает вызов придворному этикету, а другим – пытается загладить вину… Это либо гениальный расчет, либо чистейшая безрассудность. Я пока не решил, что из этого опаснее.
Его слова, произнесенные с ледяной улыбкой, были отчетливо слыжны в ближайшем окружении. Этот танец был уже не развлечением, а публичной дискуссией, где каждое па и каждый взгляд имели свой вес. Придворные, наблюдавшие за ними, замерли, ловя каждое слово, понимая, что на их глазах разыгрывается очередной акт сложной политической игры, где личные симпатии и антипатии тесно переплелись с вопросами веры и власти.


- Если танцевать с принцами простой фрейлине считается нарушением этикета... Думайте о том, что танцуете с принцессой Флоренции. - Их руки сомкнувшиеся в очередном повороте и па сделали это так, словно они не танцевали медленный танец, а фехтовали. Луиза продолжала улыбаться. - Пиры нужны для того, чтоб дарить радость, месье. Скоро состоится свадьба и мы с вами приложили руку чтоб ваш король и наша принцесса смогли подружиться, почему же вы не рады?
Она старалась говорить достаточно тихо, чтоб её слышал лишь Конде.

Тем временем в своих покоях, Франсуа недовольно посмотрел на скромность в действиях своих шевалье из роты Гвардии Принца.
— Рассаживайтесь мсье, ешьте, пейте. Если войдёт убийца мы вместе порубим его в капусту. — Он рассмеялся кивая в сторону, где за его плечом стояла его шпага-рапира. Вкусив ещё разных плодов, он начал хлопать в такт ритмичной воинственной нормандской песне Carmina Burana.

Шевалье, сначала смущенные, после прямого приказа и смеха своего господина, постепенно расслабились. Они расселись на приставных скамьях и сундуках, их доспехи мягко позванивали в такт музыке. Зал наполнился гулом низких голосов, звоном кубков и бравурными мелодиями. Атмосфера из придворной стала почти походной, товарищеской. Один из молодых рыцарей, воодушевленный вином и общим настроением, даже подхватил припев, и вскоре к нему присоединились еще несколько голосов. Принц, отбивая такт, наблюдал за этой картиной с удовлетворением, находя утешение не в одиночестве, а в шумном братстве своих воинов.

Принц Конде наклонился чуть ближе, его голос прозвучал тихо, но ядовито:
– Принцесса Флоренции? – Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Здесь, в Лувре, вы – фрейлина. И ваш титул не скроет того, что этот танец – попытка отвести глаза. Я не глупец, мадемуазель. Радость пира – это приправа, под которой подают самое разное мясо. Что вы и ваш новый… покровитель… задумали на этот раз?

Его пальцы на ее руке сжались чуть сильнее, чем того требовали правила танца. Этот танец окончательно превратился в поединок, где улыбки были лишь маской для стальных клинков подозрений и угроз. Придворные, наблюдавшие за ними, затаив дыхание, понимали – за легкомысленной внешностью бала скрывается жестокая битва за влияние и будущее королевства.
От того, как её руку сжали, она судорожно вздохнула, но улыбка не исчезла с её лица.
- Новый покровитель? Мой покровитель это святой римский престол. И счастье моей принцессы. А что задумали вы? Надеюсь не очередную войну, месье. Лучше перенести все войны в постель и доказывать свою удаль и силу там, чем снова проливать кровь по всей Европе. - Она заглянула в его глаза, когда они оказались достаточно близко в танце.
Вино лилось рекой, но больше конечно в бокал принца, отчего в какой-то момент, слушая песню La Complainte des Templiers, он начал закрывать глаза подсыпая. Вскоре метр д’отель его Дома, подал знак с поклоном славным шевалье его гвардии, чтобы те возвращались на пост, к тому же у них скоро была смена караула, а после вместе с слугами уборщиками, они перенесли Франсуа в постель, и помогли ему снять лишнюю одежду, чтобы Сын Франции, спал спокойным сном. Музыканты собрали свои вещи, и отправились к себе. На сегодня их долг был исполнен сполна.

Метрдотель с почтительной практичностью распорядился уборкой покоев. Слуги бесшумно собрали кубки и остатки трапезы, стараясь не нарушить сон принца. Гвардейцы, еще храня на лицах следы недавнего веселья, но уже с привычной суровостью, вернулись к своим постам, сменяя товарищей. Вскоре в покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего Франсуа и потрескиванием догорающих поленьев в камине. Шумный порыв сменился покоем, оставив за собой лишь воспоминание о минувшем веселье и нерешенные вопросы, которые вновь напомнят о себе с рассветом.
При словах Луизы о «войне в постели» лицо принца Конде исказилось гримасой брезгливого негодования. Он отшатнулся от нее на допустимое в танце расстояние, словно ее слова были физически оскорбительны.
– Ваша развязность, мадемуазель, не знает границ, – прошипел он так, чтобы слышала только она. – Вы кощунственно смешиваете святое дело веры с… с постельными утехами! Это доказывает лишь одно: вы не понимаете ничего в том, что действительно важно.
С этими словами, едва музыка смолкла, он отпустил ее руку, как будто обжигаясь, и, не удостоив ее больше ни взглядом, ни поклоном, резко развернулся и направился к своей свите. Его уход был красноречивее любых слов – он демонстративно разорвал даже видимость примирения. Для Луизы и всех наблюдателей стало ясно: пропасть между католическим и гугенотским лагереm, которую пытались хоть ненамного сократить, лишь углубилась благодаря ее отчаянной попытке найти общий язык. Придворные, обмениваясь многозначительными взглядами, тут же принялись шептаться, обсуждая этот новый скандал.

-Птичка моя. У тебя талант заставлять мужчин покидать пиры в раздрае. - Для Марго, всё это было более чем прекрасной шуткой. Она усадила Луизу обратно, стоило той подойти ближе и приобняла, положив голову ей на плечо. Теперь уже, конечно до самого окончания пира, принцесса не толкала свою фрейлину на очередные "подвиги", опасаясь что это лишь разозлит мать. Для Луизы же вечер закончился ещё тогда когда она смотрела на удаляющегося Конде, приложив руки к корсажу. Убивать за такое, конечно же не стоило, но потемневшие радужки Луизы не предвещали ничего хорошего. Её подбородок дрогнул, а губы сжались в тонкую линию.
Возвращаясь с пира обратно, Луиза остановилась у павильона, коснувшись колонны и посмотрела туда где были видны окна Наваррского.
- Жан... - Она едва слышно позвала. Дождавшись когда за спиной ощутится знакомое тепло, она зажмурилась. - Продолжай наблюдение за Конде и Колиньи. Если нужно, найми людей, подкупи кухарку... убей, в конце концов. Но я хочу чтоб ты узнал что намерен делать месье Анри (принц Конде).
Из тени, не нарушая тишины ночи, возникла высокая, сухощавая фигура Жана. Его лицо, изборожденное шрамами и привыкшее к бесстрастию, оставалось невозмутимым. Он не задавал лишних вопросов, не выражал удивления.
– Слушаюсь, мадемуазель, – его голос был тихим и хриплым, словно скрип несмазанной двери. – Воля отца вашего – мой закон. О любых передвижениях принца Конде и адмирала вы узнаете. Все их встречи, все разговоры будут нашими. Если понадобится… крайность, – он сделал почти незаметную паузу, – мы будем готовы.
Он не стал ждать дальнейших распоряжений, растворившись в темноте так же бесшумно, как и появился. Луиза осталась стоять у колонны, ощущая на своей коже не ночную прохладу, а ледяное прикосновение того решения, которое она только что приняла. Ее наивная попытка найти общий язык обернулась новой тайной войной, которую отныне предстояло вести в тени великого Лувра.

К утру следующего дня, казалось, что произошедшее на пиру, распространилось шепотками по всему лувру. Красноречивым был пергамент от Екатерины Медичи, что принесли в покои принцессы, но отдали не ей, а Луизе. Читая его стоя у камина, по окончании девушка кинула в огонь.
- Ты их сжигаешь... Чего опять желает моя мать? Купить тебя? Сделать своею пешкой? - Марго, поправив волосы, смотревшая на это, приподнялась в кровати, когда Луиза прилегла рядом с ней.
- Нет. Но дворец, который мне казался таким большим, сейчас стал словно бы не больше напёрстка. Сегодняшняя королевская прогулка будет сложной.
Проснувшись, Франсуа ощущал желание пить, и тут к его услугам уже был подготовлен сироп гренадин. Испив его, принц крови взялся за утренний туалет, умылся оделся ни без помощи слуг, и принялся завтракать. Завтракал он с хлебом, сыром, фруктами запивая гренадином, а после он взглянул на метрд'отеля своих покоев и повелел.
— Пошлите посыльных, найти моего капитан-лейтенанта д'Бюси и передайте моё повеление, чтобы сегодня мои гвардейцы отправились в Champ de Mars, и тренировали скачки группами, со стрельбой. — Имелась в виду классическая для того времени тактика, стрелковой кавалерии, с атакой, стрельбой и уходом. Затем он покончил с завтраком, и перешёл к своему кабинету, вынашивая идею небольшого дополнения к своей гвардейской роте. Разместившись за столом, Франсуа начал писать план по формированию "сапёрной бригады" из простолюдинов, числом в 50 человек, с наймом геометра из Сорбонны, в качестве командира. В этот момент к нему и пришёл Шарль д'Антраге, подняв на своего браве взгляд принц дождался, когда Шарль выпрямиться из поклона и спросил.
— Доброго утра...— его взгляд застыл в немом вопросе, Шарль же оглядевшись подошёл чуть ближе, и доложил принцу обстоятельно об обстоятельствах вчерашнего пира, после ухода Франсуа. Ухмыльнувшись принц представил себе злобного Конде, и кивнул.
— Благодарю тебя, а пока вот оцени идею. Личная сапёрно-осадная бригада, это будет самая элитная, профессиональная бригада осадных дел во Франции, и она будет в моём распоряжении, — он передал бумагу прожекта Шарлю, а сам набросал небольшую приватную записку.
"Прошу простить моё внезапное отбытие, мадемуазель. Однако ваши слова всколыхнули во мне волну чувственности и Амур вызвал веления плоти, что не достойны в отношении дамы с вашим высоким положением. Боккаччо и Петрарка зовут это в своих трудах естеством, и потому уверен вы не затаите на меня обиды. Ваш шевалье Ф."
Пока Шарль изучал план сапёрной бригады, принц встал и подойдя к метруд'отель его Дома, и тихо чтобы ни кто не слышал сообщил.
— Доставить приватно, мадемуазель Луизе д'Медичи...
А потом развернулся к своему спутнику, и подойдя к нему спросил.
— Ну, что скажешь о проекте?
Метрдотель, не меняя выражения лица, принял записку и скрылся, чтобы найти надежного слугу из числа тех, кто умел доставлять сообщения совершенно незаметно.
Шарль д'Антраг, тем временем, изучал документ. Его острый ум быстро оценил потенциал идеи.
– Элитные саперы... – произнес он задумчиво. – Это не просто инструмент для осады, монсеньор. Это ключи к любым замкам, как вражеским, так и... внутренним. – Он многозначительно поднял взгляд на принца. – Подрыв стен, минирование подкопов, создание проходов там, где их не ждут. В умелых руках такая бригада может решить исход не только кампании, но и дворцового переворота. Вопрос лишь в абсолютной лояльности этих людей. Простолюдины... ими легко управлять через золото и дисциплину. Геометр из Сорбонны – ход мудрый. Он придаст проекту видимость научного предприятия. – Он вернул бумагу. – Я полностью поддерживаю. Позвольте мне взять наем и проверку личного состава под свой контроль. Мы не можем допустить, чтобы среди них оказался чей-то шпион. В его глазах читалось одобрение, смешанное с профессиональным интересом к новому инструменту власти и влияния.
В покоях принцессы Марго Луиза получила записку. Прочитав ее, она могла бы испытать смешанные чувства – от облегчения, что ее откровенность не испортила все окончательно, до нового приступа смущения от столь прямого объяснения. Скомкав или аккуратно сложив пергамент, она могла бы спрятать его, чувствуя, как жар разливается по щекам. Маргарита, наблюдающая за ней с хитрой улыбкой, наверняка не упустила бы возможности сделать язвительное, но доброе замечание, еще больше смущая свою фрейлину. Тем временем слухи о вчерашних событиях на балу и утреннем приказе принца о тренировках его гвардии уже вовсю ползли по Лувру, создавая напряженное ожидание перед предстоящей королевской прогулкой.
Сборы к королевской прогулке были не особо спешными. В этот раз и Марго и Луиза были одеты почти одинаково, как знак особой благосклонности к ней со стороны принцессы. Маргарита сама уложила волосы итальянки. Отпустив ту проверить подготовку их лошадей, Марго тихо улыбнулась глядя как удаляется её фрейлина. А Луиза не переставала думать о сожженой записке Екатерины Медичи, слова из которой до сих пор звенели в сознании. Но так же и сложенный в несколько раз и убранный к сердцу тонкий лист бумаги с чувствами принца, сейчас согревал её, отгоняя тяжесть туч что сгустились. В конюшне же во всю кипела работа и потому, стоя чуть в стороне у деревянного навеса с сеном, Луиза просто наблюдала как суетились люди, окрикивая друг друга и подгоняя. В то же время она заметила и Жана, но прежде чем подойти, огляделась, чтоб рядом не было никого.
- Что-то случилось? Я думала... ты выполняешь мой приказ.
Франсуа с удивлением и улыбкой посмотрел на своего Шарля.
— Я рад и признателен тебе за предложение, возьмись за это. Обеспечь обретение плоти моему прожекту сапёрного отряда. — Он кивнул — уверен ты сможешь найти подходящего мэтра из университета и людей. А я пока займусь делами.
Вернувшись за стол, он написал записку, в этот момент Gentilhomme de la chambre поклонился говоря.
— Ваше Высочество, сегодня королевская прогулка, изволите ли подготовить вашего коня?
Подняв на него глаза, Франсуа вспомнил.
— Верно, да подготовьте всё. Но прежде, отправьте посыльного в Сорбонну, это письмо к мэтру Жан-Пьеру Дюбуа, доктору права и магистр искусств. — Он передал письмо, в котором за награду просил мэтра возглавить комиссию, призванную провести аудит по землям принца, выявить казнокрадство, и улучшить тем собственный доход Франсуа.
Содержание записки от Екатерины Медичи, адресованной Луизе де Медичи:

«Дорогая моя племянница,

Искры, высекаемые тобой при дворе, не остаются незамеченными. Твой пыл напоминает мне саму себя в юности, но помни: неконтролируемый огонь опасен. Танцы с принцами крови и словесные поединки с лидерами гугенотов – опасная игра, даже для Медичи.
Я предлагаю тебе не цепи, а перья для твоих крыльев. Вместо того чтобы метаться между интересами Маргариты и моих непредсказуемых сыновей, займи положение, достойное твоего происхождения. Под моим покровительством ты можешь обрести реальное влияние, а не быть разменной монетой в чужих интригах. Подумай, чей совет может уберечь тебя от падения, и чья рука сможет вознести тебя выше, чем ты можешь представить.
Жду твоего ответа. Не заставляй меня ждать слишком долго.
— Твоя тетка и королева, Екатерина.»

В тени конюшни Жан ответил Луизе своим обычным бесстрастным тоном:
– Приказ выполняется, мадемуазель. Но глаза и уши должны быть везде. Здесь, среди конюхов и пажей, часто можно услышать то, что не говорят в парадных залах. Один из мальчиков, чей брат служит в гарнизоне Ла-Рошели, проболтался о возросшей активности в порту. Корабли приходят и уходят ночью. Это может быть ничем, но я счел нужным сообщить.
Письмо к мэтру Дюбуа было составлено в уважительных и убедительных выражениях. Франсуа предлагал щедрое вознаграждение и покровительство за проведение тщательной ревизии его владений, подчеркивая, что желает не наказать провинившихся, а наладить эффективное управление, дабы увеличить доходы для «служения короне и Франции с еще большей отдачей». Это был умный ход, направленный на укрепление его финансовой независимости от королевской казны и матери.

Выслушивая слова слуги, Луиза мягко кивнула. Активность в порту могла как что-то значить, так и не значить ничего. Нужно было выждать её время, позволить ситуации напитаться чужими действиями и тогда картина бы встала достаточно чётко.
- Спасибо, Жан. Я буду ждать новых сообщений о твоих... наблюдениях. - Прощаясь со слугой, Луиза поправила рукава, из под которых выглядывали кружева её киртла. Жесткий кружевной воротник не позволял ей наклонить голову слишком низко, но даже так она не выглядела такой же холодной монументальной глыбой. как её тётя. Пересекаясь во дворе у конюшен с королевой матерью, Луиза опустилась в реверансе. - Я бы хотела вернуть вам ответ, ваше величество... ваше предложение достаточно интересно, но Маргарита любит и ценит меня. Полагаю, вы бы не хотели чтоб из-за моего ухода, её, с таким большим трудом налаженное принятие брака, рухнет. Сменить шелка на бархат всегда успеется. А отец заинтересован в том, чтоб Франция и католический мир не упал в очередные объятия войн с Испанией.
В этот миг Франсуа в сопровождении своих гвардейцев из дежурившего в этом часу отряда, из пятнадцати шевалье, вышел на площадь у парадного подъезда Лувра, куда его конюх выводил коня принца в красивой тёмно-синей попоне. На Франсуа были чёрные ботфорты, с золотыми шпорами. Его костюм из стёганного колета и штанов буффон, были выдержаны из сочетания тёмно-синего, с чёрным с кантом нитей цвета морской волны. На плечах лежала короткая плащ-накидка, тёмно-зелёного цвета, в такт к его бархатному берету того же цвета с пером.
Принц забрался на коня, поправив шпагу-рапиру, и огляделся. На королевской прогулке, к нему присоединились: д'Бюси, д'Сен-Мегрен, д'Килюс, д'Лаварден, д'Орнано и дель Корильано.
Екатерина Медичи, остановившись, выслушала ответ Луизы. Ее лицо, обычно непроницаемое, смягчилось на мгновение, в уголках губ дрогнула тень улыбки, в которой было больше расчета, чем тепла.
– Мудрый ответ, дитя мое, – произнесла она тихим, вкрадчивым голосом. – Забота о спокойствии дочери Франции делает тебе честь. И доводы твоего отца... я их разделяю. – Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. – Оставайся с Марго. Утешай ее. А мое предложение... оно не имеет срока давности. Двери моих покоев всегда открыты для крови Медичи, когда ты осознаешь, где твои истинные интересы. Бархат моей милости куда мягче шелков фрейлины. С этими словами она кивнула и проследовала дальше, оставив Луизу с тяжелым осознанием, что отказ был принят, но игра лишь отсрочена. Королева-мать не отступала, она меняла тактику.
Выезд принца Франсуа представлял собой впечатляющее зрелище. Его свита, составленная из блестящих и известных всей Франции дворян, была квинтэссенцией воинской доблести и куртуазного стиля. Луи де Бюси восседал на коне с надменной грацией льва, Поль де Сен-Мегрен – с юношеским пылом, а Жак де Келюс – с галантной небрежностью. Альфонсо д'Орнано и Эмилио дель Корильано добавляли свите международного лоска и военного профессионализма. Их появление на площади не осталось незамеченным. Придворные, собиравшиеся к прогулке, замирали, глядя на эту кавалькаду. Сила, исходившая от этой группы, была осязаемой. Это была не просто свита – это была демонстрация растущей мощи и независимости герцога Алансонского. Для одних это зрелище вселяло надежду, для других – тревогу, а для таких, как принц Конде, наблюдавший из окна, – открытую неприязнь. Игра влияний продолжалась, и королевская прогулка обещала стать новым полем для ее битв.
Придворные Маргариты, что сопровождали сегодня её, были в своих тёмно-багровых ливреях, и так же были украшены и лошади. Даже фризиец Луизы терпеливо трепал ушами, пока его облачали. Наконец, Маргарита вышла в сопровождении других фрейлин, Луиза присоединилась к ним и они медленно направились туда, где всех уже ожидал король Карл со своей свитой, Генрих Наваррский со своей, а так же герцог Анжуйский с своими миньонами. Заметив принца Франсуа, Луиза чуть пришпорила Ируно, чтоб быть ближе к Марго, но так же и быть поближе к свите принца, не нарушая общего строя.
Завидев Луизу де Медичи, Франсуа наклонился к дель Корильано и тихо проговорил.
— Эмилио, раздобудь мне розу, срочно. — Его краешки губ растянулись в улыбке. Они подошли к общему собранию королевской прогулки.
Эмилио дель Корильано, не задавая лишних вопросов, с изящной небрежностью отъехал в сторону, к краям площади, где у одного из павильонов цвели кусты садовых роз. Спустя мгновение он вернулся и так же незаметно передал Франсуа свежий, только что распустившийся бутон алой розы. Ее бархатные лепестки были еще влажны от утренней росы, а тонкий, пьянящий аромат наполнял воздух вокруг.
Кортеж тронулся. Шествие возглавлял король Карл IX с ближайшими советниками. За ним следовали принц Анжуйский и Генрих Наваррский со своими свитами, чьи цвета и гербы создавали пеструю, движущуюся ленту. Свита Франсуа заняла свое место в этом придворном балете, их темно-синие и зеленые тона выделялись на общем фоне.
Луиза, держась рядом с Маргаритой, могла ощущать на себе множество взглядов — от холодного расчета королевы-матери, наблюдавшей за процессией из окна, до открытой неприязни принца Конде, скакавшего неподалеку в группе гугенотских дворян. Воздух был наполнен звоном подков, шелестом шелков, приглушенными голосами и тем неуловимым напряжением, которое всегда витало вокруг королевской семьи.
- Он ненавидит меня... вы только посмотрите, моя принцесса. И было бы за что... я просто скромно подметила, что порой, воины в постели намного верее завершают многие вопросы, чем громовые залпы пушек. - От этих слов, Марго лишь тихо засмеялась и всё же приложила к губам палец, давая ей понять, что подобные слова сейчас едва ли будут уместны. - Может ваша мать отправит к нему одну из своих фрейлин?
Вздохнув, Луиза выпрямилась в седле, являя собой и сдержанность и важность этой вот прогулки. И глядя как впереди, согласно придворным правилам двигались принцы крови вслед за королём, Луиза думала о Ла-Рошели и о том, что же за корабли так часто начали курсировать там.
Получив необходимое, Франсуа чуть замедлил коня и со своей кавалькадой, выждал когда они поравняются со свитой принцессы Маргариты. После чего ловко повернув коня, поравнялся с юной де Медичи. Его рука в перчатке протянулась к ней с цветком розы.
— Мадемуазель, пусть аромат сего цветка, украсит для вас это утро — произнёс Франсуа.
Свита принцессы Маргариты замерла на мгновение, а по рядам придворных пронесся сдержанный, многозначительный шепот. Жест принца был более чем красноречив: публичное дарение цветка знатной даме на глазах у всего двора — это был прямой куртуазный вызов, почти объявление о своих намерениях.
Маргарита прикрыла улыбку веером, ее глаза блестели от смеси веселья и одобрения. Взгляд Генриха Наваррского, упавший на эту сцену, выражал живое любопытство. Принц Анжуйский, напротив, фыркнул с презрением, увидев в поступке брата проявление слабости и сентиментальности.
Но самый тяжелый, леденящий взгляд исходил от принца Конде. Его лицо исказилось гримасой глубочайшего презрения. Для фанатичного гугенота этот изящный жест католического принца в адри фрейлины, осмелившейся накануне осквернить их разговор своей «развязностью», был верхом лицемерия и порока.
Луиза, оказавшись в центре всеобщего внимания, могла почувствовать, как жарко вспыхивают ее щеки. Приняв розу, ее пальцы могли сомкнуться вокруг прохладного, бархатистого стебля, а пьянящий аромат, смешиваясь с запахом кожи перчаток и пылью площади, на мгновение мог показаться единственной реальной вещью в этом водовороте условностей и притворства.
Увидев приближение Франсуа, Луиза чуть закусила губу, пряча в этом тень улыбки. Ей так хотелось сохранить волнительность момента, Ируно под ней загарцевал, чуть выгибая шею. Приняв цветок, девушка коснулась им своих губ и чуть прикрыла глаза.
- Благодарю вас, месье... Позвольте же... - Коснувшись своих волос и вытянув одну из лент, она ловко повязала её на эфес шпаги. - Вот. Пусть же сегодня она отгонит от вас чужие неприязненные взгляды.
Принимая её ленту, Франсуа тут же обвязал ею рукоять своей шпаги-рапиры, говоря.
— Благодарю за честь, мадемуазель. — Он сделал легкий поклон, и продолжил путь проехав чуть вперёд. Но не слишком далеко, чтобы можно было услышать их разговоры.
Шепот среди придворных усилился. Этот обмен дарами – роза на ленту – был уже не просто жестом, а публичным заявлением, почти обрядом. Куртуазный кодекс был соблюден со всей возможной тщательностью, и теперь все присутствующие понимали: между принцем крови и флорентийской фрейлиной завязались официальные, признанные ими самими, отношения покровительства и служения.
Маргарита выглядела довольной, ее взгляд скользнул с Луизы на удаляющегося брата, а затем на королеву-мать, будто проверяя ее реакцию. Генрих Наваррский улыбался с нескрываемым интересом, словно наблюдая за увлекательным спектаклем.
Однако не все взгляды были столь благосклонны. Принц Конде смотрел на ленту, украшавшую шпагу Франсуа, как на личное оскорбление. Его пальцы сжали поводья так, что костяшки побелели. Для него этот шелковый вымпел был не символом чести, а знаком союза между ненавистным ему католическим принцем и «интриганкой-флорентийкой».
Кортеж двинулся дальше, но напряжение в воздухе не исчезло, а лишь сменило форму. Теперь оно было сосредоточено на двух фигурах – принце с шелковой лентой на эфесе и фрейлине с алой розой в руке, – чья новая связь стала самым обсуждаемым событием утренней прогулки.
- Не переживай... едва ли его мнение сможет иметь хоть какой-то вес. - Марго, хлопнувшая ей по руке, державшую поводья и розу, лишь коротко взглянула на Конде. - То что ты сказала вчера, Может у него с этим сложности. Наверное и правда ему необходимо скинуть напряжение.
Обсуждать такое в стенах комнат было одно, но сейчас в этой тихой прогулке, Маргарита была точно на коне собственной язвительности. И её тихий шёпот предполагающий лишь уши Луизы, был разбавлен звонким смехом. А тем временем кавалькада из Лувра, двигалась по улицам Парижа до небольшого парка в южной его части. Там уже были готовы места, чтоб всадники могли отдохнуть и побеседовать на лоне природы, вне стен дворца.
Франсуа ехал в обычной для себя манере, когда можно было расслабиться, чуть откинувшись назад, его плащ, свисал с левого бока, откуда торчал и эфес его клиника, теперь уже украшенный не только драгоценными камнями, но и лентой La dame de cœur. Правая рука сжатая в кулак упёрлась в пояс, а голова была чуть поднята. Недавно он показал парижанам своё благочестие, теперь же его вид напоминал о его статусе Сына Франции. Его взгляд устремился к королю и королеве-матери (с Генрихом он старался вообще не пересекаться). А потом, он повернул голову к сестре, и от неё к Генриху Наваррскому, улыбнувшись им. Протянув руку в их сторону, ладонью вверх как бы обращаясь, и уже в достаточно дружеской манере, он с лёгкой ноткой восторга и радостного настроения в голосе спросил.
— Сир что думаете о сегодняшнем дне? На небе ни тучки, но ветер не даёт зною вступить в права!
Генрих Наваррский, услышав обращение, повернулся в седле. Его смуглое лицо озарила привычная, чуть насмешливая улыбка.
– Ветер, монсеньор, – парировал он, – вещь переменчивая. Сегодня он ласкает щеки, а завтра может принести грозу с Ла-Манша. – Его взгляд скользнул по ленте на шпаге Франсуа, а затем перешел на Луизу с розой в руке. – Но пока он приносит с собой аромат роз и… надежду на ясное будущее. Что до дня, то он и впрямь прекрасен. Куда приятнее дышать пылью дорог, чем пылью дворцовых ковров.
Его ответ был уклончив и полон скрытых смыслов, как и подобало опытному политику. Он признавал переменчивость обстановки, намекал на слухи из-за границы (Ла-Манш) и в то же время делал тонкий комплиток как дню, так и зарождающимся при дворе отношениям.
Король Карл, услышавший этот обмен репликами, обернулся и кивнул, его бледное лицо на мгновение озарилось простодушной улыбкой.
– Брат прав! Прекрасный день для прогулки. Нам следует устраивать их почаще, чтобы отогнать дурные мысли и скверные настроения.
Королева-мать сохраняла молчание, но ее внимательный взгляд не упускал ни одной детали этой сцены, выстраивая в уме новые комбинации и просчитывая последствия этого публичного сближения.
Цветок, благоухающий и столь прекрасный, нашел себе место в волосах, Маргарита аккуратно вставила его, подобно природной шпильке, которая должна была удерживать это великолепие волос. Доехав же до места назначения, Марго поспешно заняла положенное для их группы место, с вином и фруктами. Степенный говор знати вокруг был теперь не скован сумраками комнат. Среди же многочисленных слуг, внимательные глаза Луизы заметили и Жана. Он ловко смешивался с толпой, работая и выполняя поставленную ему задачу.
Прилегающим лагерем к группе свиты принцессы Маргариты, разместились и члены свиты герцога д'Алонсон. Подоспевшие слуги расставили походные стулья, для Его Высочества и сопровождающих его благородных лиц, а гвардейцы осматривали местность. Внешним же периметром, стояли чуть по-беднее одетые, куда более смуглые (чем нормандские шевалье Франсуа) корсиканские бойцы. Они также имели шпаги-рапиры, иные владели палашом или клинком-мессером, у каждого было, по пистолю, а у парочки за поясом торчало по небольшому топорику, и у всех были богато украшенные на восточный (алжирский) манер ножнами, кинжалы. То были люди Альфонсо. Заглядывая на небо, Франсуа расслабился, принимая от своего виночерпия кубок с вином, и делая глоток.
Сцена в парке напоминала разбитый на несколько лагерей военный бивак, где вместо солдат собралась цвет французской аристократии. Свита Франсуа, со своей смесью французского шика и корсиканской боевой экзотики, представляла собой внушительное зрелище. Корсиканцы с их разношерстным, но смертоносным вооружением, стояли недвижимо, их смуглые лица и темные глаза зорко сканировали окрестности. Их присутствие было молчаливым напоминанием о растущей военной мощи и международных связях принца.
Неподалеку, в свите Генриха Наваррского и принца Конде, царила более сдержанная, почти суровая атмосфера. Гугенотские дворяне скупо общались, их взгляды с подозрением скользили по блестящей кавалькаде Франсуа и особенно по экзотическим корсиканским стражникам.
Жан, искусно изображая слугу, расставлявшего яства, ловил обрывки разговоров. Его бесстрастное лицо не выдавало ни малейшего интереса, но уши были настроены на малейший шепот, любое неосторожное слово о Ла-Рошели, кораблях или настроениях в лагере гугенотов.
Королева-мать, восседая в центре королевской группы, вела размеренную беседу, но ее внимание, подобно щупальцам, простиралось ко всем уголкам поляны, отмечая каждую деталь: от розы в волосах Луизы до напряженной осанки корсиканцев. Этот пикник на лоне природы был лишь продолжением большой дворцовой игры, где каждое движение, каждая группировка и каждый взгляд имели свой скрытый смысл.
Ей приходилось быть в жёстких рамках этикета, того самого, в нарушениях которого обвинил её Конде. Быть верхом сдержанности, скромности и тишины. Всё то что ожидали гугеноты от своих женщина. Покорности и смирения. Катая во рту виноградину и раскусывая её на пополам, Луиза старалась вести беззаботные беседы и это было даже более чем хорошим шагом. Однако спустя время, она сжала руку Маргариты, заставив ту чуть охнуть и наклониться.
- Я не доверяю ему.
- Кому? Тут вообще мало кому можно доверять. Только себе, своим чувствам и... твоему слуге. Говорят он горяч как жеребец. - Тёмные глаза Марго сверкнули лукавой улыбкой, но Луиза лишь фыркнула и стукнула её веером.
- Жан никогда такое не сделает. Он жеребец, но не мерин и становиться им не собирается. Я говорю про Анри. Он и его группа уже несколько минут что-то твёрдо льют в уши Наваррского. А Колиньи... не вертите так головой, моя принцесса. Король уже заскучал, слушая его. - Со стороны это было больше похоже на нечто интимное. Луиза и Марго сидели рядом, обнявшись и шептались как две сестрицы. Но вот Луиза отстранилась и Маргарита стала подмечать то, на что обратила внимание её фрейлина. А та в свою очередь прикрывшись веером посмотрела на Франсуа.
То что Колиньи беседовал с королём, заметил и Франсуа, и это заставило его сфокусироваться, оставляя свой бивак, он в Сопровождении д'Бюси и дель Корильяно неспешным прогулочным шагом, также приблизился к королю. Склонившись, он улыбнулся.
— Ваше Величество, брат мой, — потом он взглянул на Колиньи и кивнул ему — граф.
Но вскоре садясь рядом с государем, отчитался.
— Мой король, исполняя свои обязанности, в той должности коей вы меня наделили, я уже вступил в переписку с Папой и генералом Ордена Общества Иисуса Христа, а также с нашими французскими иерархами Церкви: Шарлем де Бурбон, кардиналом Вандомским (Charles Bourbon de Vendôme), Антуаном де Крек, кардиналом де Канапль (Antoine de Créqui Canaples), епископом Амьена; Николя де Пеллеве (Nicolas de Pellevé) архиепископом Санса. Мы нашли общий язык с архиепископом Парижа Гийомом Виолем, и я списался с архиепископом Фредериком Рагене (Frédéric Ragueneau) архиепархом Марселя. Все выражают поддержку Вашему Величеству.
Король Карл, до этого выглядевший скучающим и утомленным долгой беседой с адмиралом, заметно оживился при появлении брата. Его взгляд, блуждавший по парку, сфокусировался на Франсуа, и на его бледном лице появилось выражение искренней заинтересованности.
– Это хорошо, Франсуа, очень хорошо, – проговорил он, и в его голосе послышались нотки облегчения. – Слышать, что церковь стоит за корону… это успокаивает душу. Ты действуешь быстро и на благо Франции. Адмирал Колиньи, чье лицо оставалось невозмутимым, тем не менее, не мог скрыть легкую тень досады в глазах. Его долгая, настойчивая беседа с королем о нуждах гугенотов и внешней угрозе была в мгновение ока перечеркнута отчетом принца о поддержке католических иерархов. Он понимал, что влияние Франсуа, этого «благочестивого» принца, растет, и его собственная позиция при дворе ослабевает. Королева-мать, наблюдая за сценой с невозмутимым лицом, мысленно отмечала растущий политический вес младшего сына. Его умение действовать в церковной сфере, отнимая монополию у Гизов, начинало приносить ощутимые плоды. Принц Анжуйский, стоявший поодаль со своими фаворитами, сжал губы. Успех брата на этом поприще был для него как бельмо на глазу. Он видел, как Карл, всегда с подозрением относившийся к амбициям Франсуа, теперь смотрит на него с одобрением. Для всех присутствующих эта короткая сцена у королевского кресла стала еще одним ясным сигналом: звезда герцога Алансонского неуклонно восходила, меняя привычный расклад сил при дворе.
- А теперь на лице Колиньи застыла досада. Уголки его губ поползли вниз. - Марго чуть укусила подругу за плечо. И продолжила их тихое наблюдение. Однако, Луиза заметила, как Анна Аквавива, после едва заметного кивка королевы матери, не спешно и словно не особо стараясь, постепенно сумела оказаться рядом с Конде и что-то сказала ему, прикрывшись веером и кивком головы указав на Луизу.
Франсуа тепло улыбнулся брату в ответ, а после перевёл взгляд на адмирала, и приподняв слегка руку продолжил.
— Я прошу прощения, что вмешался в разговор. Мне известно, что адмирал у нас, один из лучших знатоков во внешней политике королевства, в военном разрезе. Адмирал, до вас наверное уже нашли вести о прекращении с нашей стороны брачных переговоров с Англией. Как раз анализ интересов, коему я научился в первую очередь из трактата История Флоренции, показал мне ясно, как Елизаветта использовала сами эти переговоры, чтобы надавать на Мадридский Двор. Мы нашли это унизительным положением для Франции, не достойным нашего королевства. Всем известно, что Её Величество не желает замужества, к тому же имеет множество фаворитов при дворе. Наибольшими же болевыми точками для нас мы видим земли Фландрии и Нидерланды, и конечно недовольство Испании Наваррским вопросом. Не об этом ли шла речь, адмирал?
Лицо адмирала Колиньи, и вправду омраченное досадой, стало подобно гранитной маске. Он видел в этом вопросе не искренний интерес, а тонкий ход, направленный на то, чтобы подорвать его влияние и выставить его советы королю в невыгодном свете.
– Ваше высочество проницательно, – ответил он с ледяной вежливостью. – Действительно, Фландрия и поддержка наших единоверцев в Нидерландах – вопрос первостепенной важности. Что до Испании и Наварры… – он сделал небольшую паузу, его взгляд стал тверже, – Филипп II всегда будет видеть угрозу в сильной протестантской партии у своих границ. Отказ от английского брака – шаг смелый. Но теперь, когда этот козырь сброшен со стола, Испания может решить, что ее руки развязаны. Нам следует готовиться к любым развитиям событий. Его ответ был уклончив, но в нем звучало предупреждение: отказ от английского союза, каким бы унизительным он ни был, мог спровоцировать Мадрид на более агрессивные действия, против которых, по мнению адмирала, следовало укрепить военную мощь Франции и ее протестантских союзников. Тем временем принц Конде, к которому подошла Анна д’Аквавива, сначала нахмурился, но, услышав ее слова и следуя указанному взгляду, уставился на Луизу. На его лице застыло выражение глубокого, почти театрального презрения. Он что-то резко ответил фрейлине королевы-матери, и та, сохраняя невозмутимое выражение лица, отошла прочь, выполнив свою задачу по разжиганию конфликта. Теперь взгляд Конде, тяжелый и осуждающий, был прикован к Луизе, словно обвиняя ее во всех грехах разом.
- Бери в руки свою шпагу, моя птичка. Кажется... пора. - Марго, переставшая следить за Колиньи, Франсуа и королём, посмотрела туда, куда украдкой поглядывала сама Луиза и заметив изменение в настроении Конде, а так же невозмутимость Анны, итальянка медленно поднялась и не сразу, но подошла к фрейлине из "летучего эскадрона", встав рядом с ней, и приоткрыв веер., Луиза тихо улыбнулась.
- Что вы ему сказали, мадемуазель? Подсыпали самые жгучие специи, что есть в вашем арсенале? Прекрасно сыграно... мне есть чему у вас учиться.
Не выказав и тени смущения, высказанным контраргументом адмирала, Франсуа кивнул и сказал.
— Ваши слова весьма разумны монсеньор, однако являясь яростным противником конфликтов внутри королевства Франция, я всё же считаю, что во внешней политике это совершенно неизбежно. И иногда спровоцировать агрессивные действия бывает полезно, дабы начать справедливую войну. А теперь, я прошу взглянуть вас на ситуацию под таким углом: представьте полки швейцарской пехоты нанятые на флорентийские деньги, под знамёнами короля, вместе с королевской армией, моими норманнскими рыцарями, и лучшими орудиями из знаменитых литейных Флоренции и Пизы, в купе с знаменитыми инженерами и сапёрами осадного искусства из Тосканы. И всё это на фоне жестокой активности моих корсиканских друзей и их берберских союзников в Генуе и по берегам Испанского королевства….— Он подождал, чтобы Колиньи, король Карл и даже королева-мать могли воспринять сказанное, а после продолжил — на разумный вопрос, который возникнет в ответ на мои слова, я могу сказать так: королева Елизаветта, так и не дала бы ответа, это очевидно, а вот партия более приемлемая для католических подданных Вашего Величества, — он устремил свой взор демонстративно в сторону Луизы — подходящая также, и тем что не чужая уже при дворе короля Франции, может принести всё то, о чём я говорил ранее. Пока я лишь озвучиваю идеи, но намерен с позволения Вашего Величества, внести такое предложение как член королевского совета. — Завершив говорить, он выпрямился, и осмотрел своих собеседников.
Анна д’Аквавива, не меняя изящной позы, ответила Луизе тем же тихим, мелодичным голосом, скользя взглядом по фигуре Конде:
– Я лишь напомнила его высочеству, что добродетель – это не только строгость к другим, но и умение владеть собственными страстями. А еще… что фрейлины Флоренции славятся не только красотой, но и верностью своим покровителям. Кажется, он воспринял это как личный вызов. – В ее глазах мелькнуло удовлетворение искусной интриганки.Слова Франсуа повисли в воздухе, словно разорвавшаяся бомба. Адмирал Колиньи побледнел. Предложение о флорентийском браке и военном союзе, подкрепленном тосканскими деньгами, пушками и корсиканскими корсарами, было грозным ответом на его предостережения об испанской угрозе. Оно полностью перечеркивало его планы, делая Францию агрессором, а не обороняющейся стороной.
Король Карл уставился на брата с широко раскрытыми глазами, в которых читался не столько испуг, сколько внезапно вспыхнувшее восхищение масштабом замысла. Идея сильной, наступательной войны за пределами королевства, финансируемой извне, казалась ему куда привлекательнее, чем сложные внутренние дрязги.
Но самый пронзительный, тяжелый взгляд исходил от королевы-матери. Екатерина Медичи, до этого бывшая лишь слушателем, устремила на Франсуа взгляд, в котором смешались ярость, холодный расчет и… уважение. Он не просто играл в политику – он предлагал грандиозную комбинацию, которая могла разом изменить баланс сил в Европе. И он делал это, публично намекая на брак с Луизой де Медичи, ее флорентийской «племянницей», тем самым пытаясь поставить и ее саму перед фактом. Впервые за долгое время она увидела в младшем сыне не неудачливого заговорщика, а настоящего соперника.
Оставшись одна, Луиза не отпускала своего горячего и такого насмешливого взора, с честью выдержав взор полный ненависти. Сегодня она не собиралась делать опрометчивых решений и становиться очередным катализатором проблем. С этой задачей очень хорошо только что справилась фрейлина королевы матери, подлив масла в огонь туда, куда лить не следовало. Луиза достаточно выдержанно склонила голову и сделала самый почтительный свой реверанс, в сторону принца Конде. Взглянув же на Генриха Наваррского, итальянка так же почтительно склонилась. Этот человек в ближайшее время должен быть выбрать кто ему больше друг, а кто враг. Рано или поздно всё равно придётся решить, чья правда громче. А позволять Екатерине Медичи и сегодня держать руку на пульсе чужих распрей, Луиза сегодня не хотела. Сегодня Луиза надеялась, что Жан принесёт ей много чужого "грязного белья" секретов и тайн, которое она использует в своих целях. А пока, она вернулась к своей принцессе, с какой-то внутренней удовлетворённостью.
Высказав свою идею королю, и обстоятельно её обрисовав, с учётом всех обстоятельств Франсуа с лёгкой улыбкой поправил манжеты, выступающие из под перчаток, в ожидании хоть какого-то ответа. Но Колиньи казалось сказать было попросту нечего, и всё внимание принца, теперь устремилось на короля.
Король Карл несколько секунд молча смотрел на брата, его лицо выражало интенсивную внутреннюю борьбу. Затем он резко встал, и его голос, обычно слабый, прозвучал с неожиданной силой и решимостью, привлекшей внимание всех окружающих:
– Брат! Эта идея… она достойна Цезаря! – воскликнул он, и его глаза горели. – Вместо того чтобы вымаливать милости у английской королевы-девственницы или трепетать перед испанским Филиппом, Франция сама будет диктовать условия! Флорентийские пушки… корсиканские корсары… – Он ударил кулаком по ладони. – Да! Это куда лучше, чем бесконечные склоки здесь, в Париже! Ты предлагаешь нам великую войну, войну за пределами королевства, которая сплотит всех французов! Генрих, – он обернулся к Наваррскому, – что скажешь? Разве это не куда славнее, чем сидеть и ждать, когда на нас нападут?
Этот внезапный, восторженный отклик короля был больше, чем Франсуа мог надеяться. Карл не просто одобрил идею – он ухватился за нее как за спасительную соломинку, видя в ней выход из трясины внутренних конфликтов. Для Франсуа это была блестящая победа. Он не просто произвел впечатление – он захватил воображение короля и на мгновение стал для него не младшим братом-соперником, а автором грандиозной национальной идеи.
Возвращение Луизы к принцессе Марго было встречено многозначительным взглядом. Принцесса, уловив тонкое удовлетворение в осанке своей фрейлины, могла бы шепнуть что-то вроде: «Кажется, твое молчание было красноречивее любой речи, моя хитрая пташка. Ты оставила его в его собственной ярости, и это мудрее, чем любая колкость». Вокруг них придворные, наблюдавшие за миниатюрной дуэлью взглядов между Луизой и Конде, теперь перешептывались с новым интересом. Холодная, почти королевская сдержанность, которую проявила флорентийка, произвела впечатление. Она не оправдывалась, не огрызалась, а просто удалилась, демонстрируя превосходство и оставляя принца одного в его неуместном гневе. Тем временем, слуги продолжали разносить угощения. Жан, мелькавший среди них, поймал взгляд Луизы и сделал почти незаметный кивок. Это означало, что информация собирается, сеть наблюдений работает. Мысль о том, что вскоре у нее в руках окажутся нити, способные дергать за струны даже самых высокомерных врагов, приносила глубокое, скрытое удовлетворение. Она могла позволить Конде сегодня фыркать и злиться. Завтра, обладая его секретами, она могла бы заставить его шептать. Игра была долгой, и она только начинала понимать ее правила.
Луиза готовилась сесть на своего коня, когда сильные руки Жана подхватили её и помогли устроиться в седле и такая неожиданность стала для неё настораживающей. Ничего не произнося, она лишь удивлённо вскинула брови и поджала губы. Тоже самое он сделал и для Маргариты и для других фрейлин. Луиза не упустила взгляда Марго, в котором снова появилась та самая таинственная искра лукавого огня. Однако Жан закончив с этим, лишь качнул головой, точно говорят "Не здесь".
Обратный путь, Луиза то и дело натягивала поводья, то заставляя Ируно гарцевать, то чуть ускориться. Так она напоминала себе красивую грацию итальянской езды, в которой даже лошадь была обучена почти что танцу.
Оглядев своих спутников, д’Орнано, с его корсиканцами, и д’Бюси, капитан-лейтенанта его роты, плюс пятнадцать регулярно служащих при принце шевалье роты Гвардии Принца, а в довесок, д’Сен-Мегрен и д’Килюс.
— Вряд ли они собрали целую армию, под носом у королевы-матери, а с небольшим отрядом, мы справимся. Бюси, мы будем держаться рядом со свитой принцессы Маргариты, д’Орнано, пусть ваши люди двигаются чуть впереди, как наша разведка. Впрочем, если Конде решится напасть на свиту принцессы… боюсь его дни сочтены.
Возвращение в Лувр было столь же насыщено скрытыми смыслами, как и сама прогулка. Помощь Жана не осталась незамеченной другими слугами и мелкими дворянами, вызвав новый виток пересудов. Для Маргариты это стало подтверждением ее догадок о растущей роли Луизы и ее слуги в дворцовых интригах. Изумительная итальянская выездка Луизы привлекла восхищенные и завистливые взгляды. Ее грация на фоне более тяжеловесной французской манеры езды выделяла ее, подчеркивая иностранное происхождение и особый статус. Вся ее фигура в седле говорила о внутренней собранности и готовности к любым неожиданностям, которые могла преподнести обратная дорога.
Приказ принца был исполнен мгновенно и с безупречной дисциплиной. Корсиканцы д'Орнано рысью выдвинулись вперед, рассыпавшись в боевой дозор, их глаза зорко выискивали малейшую угрозу в придорожных перелесках. Шевалье роты Гвардии Принца сомкнулись вокруг свиты Франсуа и Маргариты, образовав живой, блещущий сталью барьер. Луи де Бюси, с лицом, выражавшим холодную готовность, занял позицию рядом с принцем, его рука небрежно лежала на эфесе шпаги. Поль де Сен-Мегрен и Жак де Келюс, сохраняя вид беспечных щеголей, тем не менее, зорко сканировали толпу зевак и свиту гугенотов, ища признаки подготовки к нападению. Сам факт таких приготовлений был красноречивым посланием принцу Конде и всем недоброжелателям: любая попытка нападения будет встречена сокрушительным и немедленным отпором. Кортеж двинулся в путь, превратившись из праздничной процессии в подобие походной колонны, готовой к бою.