Тарис

[Sven]

Торжественные Гонки, в честь визита кайзера Королевской Лиги.

Дни шли своим чередом, и прошла аудиенция на которой присутствовали в ограниченном режиме кайзер Лейнг Артиер, его друг и помощник граф Кессель Вельгер Манн, новая руководительница Королевской Службы Контрразведки Руэль, и глава Бюро по надзору за полицайкорпсом граф Топравен Дитерих Кройц, с супругой принцессой Забелией Резерфорд-Кройц. Дитерих поделился тем, как успешно идёт работа его бюро, благодаря договорённостям с Импермумом Человечества, которое через цезарину Фемидию, провёл Вельгер Манн, когда из Империума ему прислали двух специалистов, загадочных ментатов, чьи собственные ментальные способности превосходили любой компьютер известный Дитериху. С ними удалось сэкономить не мало бюджета для Бюро, а заодно более эффективно исполнять задачу, выявляя коррупционные схемы, в межпланетной организации Полицайкорпс, удалять проштрафившихся начальников и сотрудников, и отыскивать новых, наиболее подходящих. Следом и леди Забелия, поблагодарила кайзера за помощь на Тарисе, после той аудиенции когда её швейное агентство, модный бренд Найтингейл, официальный поставщик одежды для Королевского Дома, получил от олигархата Тариса, инвестиции на расширение и привилегированные права на недвижимость, для развития бизнеса. Но главное, она поведала о той помощи, которую оказывает мужу тайно. Она раскрыла свою тайную агентурную сеть, и поведала о своих секретных, но надёжных агентов высокого профессионального уровня. Впечатлённый этим, маэстро шпионажа Манн, поздравил принцессу с успехом, и предложил обменяться прямым контактом, для своевременного обмена развед-данными, девушка согласилась ведь это было в интересах Лиги и её семьи. Сам имея огромные агентурные сети по всей галактике, Вельгер выказал большое уважение к заслуге Забелии, ведь Тарис был единственным полноценным эйкуменополисом Королевской Лиги, городом-планетой. И потому имел колоссальную значимость для всей страны, поэтому для него как для человека отвечавшего за всю внешнюю разведку, виделось благоприятным то, что именно здесь раскинулась подобная сеть. Также он подключил к разговору и Руэль, чьи прямые контакты также были переданы Забелии, на случай если той понадобиться поддержка КСК. Несколько более простодушный Дитерих, слушал всё это с изумлением и ноткой гордости, их брак был заключён по любви, оба были привлекательными людьми и подстать подходили друг другу, но в их паре Забелия имела куда больше загадок и глубин. Будучи в прошлом, молодым и дерзким коммандором десантно-штурмовых групп, заслужившим себе графский титул и столь высокую должность личной храбростью, и организаторскими военными талантами перед кайзером, он смотрел на свою возлюбленную супругу с неподдельной гордостью. После этого, чета Резерфорд-Кройцев вернулась на Тарис, там в свою очередь уже был подготовлен гоночный заезд, в честь визита государя Королевской Лиги.
Буквально следом за четой знатных придворных, выступала кавалькада перевозившая ещё более значимых лиц. Для того, чтобы сюда прилетели все члены семьи государя, кто изъявил такое желание, были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Во-первых на планету был спущен 2-й драгунский полк лейб-гвардии, а точнее 1-я аэро-космическая бригада, две с половиной сотни мехов заняли ключевые вершины эйкуменополиса, со своими орудиями. 3-й Инженерно-сапёрный полк Лейб-гвардии оборудовал зрительскую зону, для государя и всех его сопровождающих; 5-й Хаффринитский полк горской лёгкой пехоты Лейб-гвардии отважные горцы, также были задействованы в виде множественных постов и патрулей, в районе где будет располагаться данная зрительная зона, 6-й Мириаланский полк аэромобильной пехоты Лейб-гвардии занял позиции, на значимых городских высотах, вместе с драгунами, оказывая пехотное прикрытие, от любой угрозы мехам. Но главную скрипку тут играл 4-й Авиаполк Лейбгвардии, чьи истребительные авиакрылья, и бомбардировочное авиакрыло, были задействованы чтобы тотально контролировать всё воздушное и около-орбитальное пространство над районом зрительного зала, а 1-й Гренадерский Полк Лейб-гвардии в лице 1-й почётной роты "Лейб-гренадеров" во главе с Адельмаром Фейхтелем, роты ветеранов лично воевавших с Лейнгом Артиером как обычно неотступно охраняли кайзера в этом турне. Естественно, из числа дам гарема, здесь ожидалась леди сенешаль, благородная наложница кайзера Лукрес Вальтур, после их расставания на аудиенции на корабле "Супримаси" она впервые встретиться тут с отцом, лордом-принцепсом Арктоном Вальтур. Естественно, весь цвет Тариса также был приглашён, по строго регламентированным зрительским зонам. Помимо Лукрес, спуститься и посмотреть гонки, изъявила желание графиня Дуку, Риас Грэмори, с её братом председателем КорСекБанка Кулине Хаар Грэмори; само собой Хината вместе со своим братом Нейджи, которые теперь стали парными шиноби-телохранителями кайзера, ожидалась и благородная наложница графиня фон Пресбалин Фредерика Лютен Рихтвитц дочь прославленного фирсеренского адмирала фон Пресбалина; также Леди Дома Куат Шестая жена кайзера Эола Куат; и благородная наложница Адаме Веруне кузина короля Набу, и племянница канцлера Галактической Республики.
Событие было весьма грандиозное, так что Занн Декстер, распорядитель гонок предпринял все меры, чтобы сделать это шоу поистине красочным, и запоминающимся, в первую очередь для кайзера, во-вторую для пикт-камер, на дронах и стационарных, чтобы по всей Королевской Лиге разлетелась новость, о великолепных гонках Тариса, на свуп-подах. Он проинструктировал своего главного протеже "Молнию" Кайдена, как нужно будет вести сам процесс, чтобы шоу удалось на славу, как и остальных гонщиков. К делу был подключён даже главный инженер Тарис-Индастрис мистер Скафф, который помог рядом технических решений, по обеспечению трассы. 1-е авиакрыло Королевского Дома, во главе с Эрманарихом Рюгелем, предоставило челноки всем лицам с борта "Супримаси", а элитнейшая в Лиге эскадрилья состоящая из 15 машин Incom X-wing T-70-1M во главе с асом Хрореком Вутом, обеспечивала ключевое сопровождение, и салют в небе над Тарисом. И этот день, день гонок приуроченных визиту кайзера Королевской Лиги на Тарис, настал. Всех дам гарема, перевозили в одном комфортабельном челноке с условиями высшего класса. Для леди Лукрес даже подготовили особенный наряд от Дома Найтингейл, который подчеркнёт её особый статус на этой планете, и в тоже время с лёгким намёком на значимость гонок, для её родного мира.
Мысленный вихрь был таким же плотным, как туман над Нижними Городами. Лукрес стояла перед зеркалом в своих старых покоях во дворце отца, но отражение было чужим. Платье от «Найтингейл» — шедевр, идеально сидящий по фигуре, сочетающий тарисский шик с воинственным лёгким доспехом на плечах — было униформой её нового статуса. Благородная наложница. Слова обжигали, как и воспоминания. Золотая клетка стала комфортнее, просторнее, но суть её не изменилась. Четыре дня, прошедшие после Эдикта, были странны и разрозненны. Её дни были заполнены не делами сенешаля, как она мечтала, а ритуалами её нового положения. Единственным лучом света, пробившимся сквозь толщу условностей, стал фехтовальный зал графини Дуку. Она приняла приглашение Вайси. И это было не похоже ни на что. Вайси, с её ослепительной легкостью и смертоносной шпагой, не говорила о долге или статусе. Она говорила о балансе, контроле, о том, как чувствовать клинок продолжением своей воли. В зале, пахшем потом и озоном от энергоклинков, не было ни наложниц, ни графинь. Были две женщины, оттачивающие своё мастерство. На миг, всего на миг, Лукрес почувствовала не иллюзию свободы, а её вкус — острый, металлический, как сталь. Это было чувство власти над собой, а не над другими. Вайси, смеясь, поправляла её стойку, и в её глазах не было ни жалости, ни оценки — лишь азарт товарища по оружию. Это было проще, чем пытаться разгадать Фемидию или понять, что на самом деле творится в душе у Лейнга.
И вот теперь — Тарис. Родной запах переработанного воздуха, знакомый гул мегаполиса за окном. И предстоящая встреча с отцом. Сердце сжалось от тяжёлого предчувствия. Арктон Вальтур. Он увидит не свою дочь, вернувшуюся с триумфом. Он увидит её — драгоценный трофей Короны, живое доказательство его лояльности. Их разговор будет полон светских условностей, но за ними скроется главный вопрос: «Доволен ли ты, отец? Я сделала всё, как ты хотел. Я привлекла внимание Кайзера. И look at me now. Я — величайшая ценность и величайшая узница нашего Дома». Она смотрела в окно на челноки, готовящиеся доставить их на трассу. Скоро она увидит его. Без свиты Лейнга, без давящего присутствия Фемидии. Только она, отец и непроходимая стена того, чем они стали друг для друга. Лукрес глубоко вздохнула, выпрямив плечи. Платье-доспех было не только для красоты. Оно было напоминанием. Если уж ей суждено быть ценной вещью, то она будет вещью с острой гранью. Гонки, шум толпы, отец — всё это была очередная арена. И на ней, как учила Вайси в своём зале, главное — не сила удара, а контроль, баланс и умение чувствовать, куда сделать следующий шаг. Она повернулась от зеркала. Пора. Показать Тарису, отцу и самой себе лицо Лукрес Вальтур — женщины, которая всё ещё училась дышать в золотом кислороде своей судьбы.
Запах Тариса, густой и металлический, просачивался сквозь фильтры. Родной. И оттого — чужой. Челнок, доставивший дам гарема, приземлился на частной, тщательно охраняемой платформе, скрытой от глаз основной толпы. Но не от глаз избранных. Пока они ждали прибытия основного кортежа с Кайзером и Цезариной, для Лукрес была устроена отдельная, камерная встреча. И вот он. Лорд-принцепс Арктон Вальтур.
Он стоял, выпрямившись, в парадных одеждах. Его улыбка была безупречной, жесты — отточенными. Но его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас были иными. В них читалась не отеческая нежность, а трепетная, почти жадная оценка. Он взял ее руки в свои, и его пальцы сжались чуть сильнее, чем того требовал светский этикет.
— Дочь моя, — его голос прозвучал глубже обычного, с непривычной нотой гордости. — Лукрес. Ты… выглядишь ослепительно. Весь Тарис будет говорить только о тебе.
Она чувствовала его взгляд, скользящий по дорогой ткани платья, по новой, более утонченной манере держать себя. Он видел не свою дочь. Он видел инвестицию, принесшую невероятные дивиденды. В его глазах она была живым символом небывалого возвышения Дома Вальтур, ключом, навсегда открывшим ему двери к самому трону.
— Отец, — ее собственный голос прозвучал тихо и ровно, маской, за которой скрывалась буря. — Я рада вернуться. Хотя бы ненадолго.
Он что-то говорил о гонках, о подготовке, о важности этого дня для планеты. Но Лукрес почти не слышала. Ее сознание фиксировало другое. Взгляды. Они были повсюду. Члены совета, придворные, высокопоставленные офицеры домашней гвардии, стоявшие поодаль, — все смотрели на нее. Но это был не прежний взгляд на наследницу влиятельного дома. Это был новый, острый, переоценивающий взгляд. В нем читалось любопытство, подобострастие, скрытая зависть и ледяной расчет. Они видели в ней не просто дочь своего правителя. Они видели Фаворитку. Женщину, чья подушка находится у самого уха Кайзера, чье слово, пусть шепотом, может решать судьбы миров. Она ловила на себе эти взгляды и чувствовала, как ее новое платье будто бы наливается свинцом. Каждый такой взгляд был еще одним витком невидимой, но прочной цепи, еще одним подтверждением, что ее личность растворилась в ее титуле. Она была ценна не сама по себе, а лишь как отражение милости Лейнга Артиера.
Отец что-то сказал ей, и она автоматически улыбнулась в ответ, идеальная кукла с пустотой внутри. Воздух вокруг был наполнен гулом моторов и возбужденной толпы, но для нее он был густым и безвоздушным. Она стояла на родной земле, окруженная соотечественниками, и никогда еще не чувствовала себя такой одинокой и такой прозрачной, как объект всеобщего обожания и расчета. Ей предстояло провести весь день, играя роль самой себя — той, кого они все хотели видеть. И мысленно она уже искала взглядом в толпе те самые X-крылые истребители эскадрильи Вута, мечтая хотя бы на миг обрести их стремительность и свободу.
  После того как Фемидия разобралась с делами своего ордена, и тот прирос Сайрекс, девушкой очень пытливой и ответственной, Феми хотела отдохнуть и изучить что-то новое для себя. В этот миг подвернулась возможность посмотреть гонки на свуподах, и хотя Феми не была обязана их посещать, она решила это сделать, чтобы посмотреть на новый для себя мир. Цезарина никогда не была на поверхности Тариса. Еще она посмотрела список девушек гарема, которые решили полететь тоже посмотреть гонки. Брать с собой своих фрейлин она не собиралась, а вот коты-джайринксы, Нерон и Август каждый из которых в холке доходил ей  уже выше колена, соскучились по хозяйке и Фемидия приказала Себастиану взять их с собой. Сам демон сопровождал цезарину неотступно, изящный идеальный слуга, для большинства которому не стоило знать ни о его инфернальной природе, ни о статусе инквизитора Империума. Вряд ли вообще на этой планете кто-то знал про Империум, такой далекий от этих мест. Она пришла в знакомый шаттл, который управлялся Рюгелем. Цезарина помнила этого пилота в прошлом. В тот раз, когда он спас ее и Лейнга он был простым пилотом шаттла, а теперь командовал целым авиакрылом. Цезарина одарила его приветственной улыбкой. Она была готова к полету. Сегодня на ней было длинное алое платье, с золотыми украшениями и короной.
Грандиозность этого дня едва ли можно было сравнить хоть с чем-то. Да и отвлечься от всего недавно происходившего для Морин было буквально как глоток воздуха. Образ который она подобрала для такого, словно бы говорил о статусе и роли при дворе Королевской Лиги. Маркиза должна была сиять, хотя и не ярче своей королевы. Подобранные украшения не особо бросались в глаза, но при этом Мор могла ощущать их тяжесть и холод на коже. Транспорт, доставивший её на поверхность планеты был как нельзя кстати, его же она направила и за Сонохой, предупредив ту не опаздывать и прибыть ко времени.

Эола же с Адаме готовились не менее основательно. И хотя ни одна из них так и не покинула гарем, не смотря на эдикт, они обе ощущали некоторую вольность, которую словно бы не хватало ранее. Платье Адаме, которое она решила выбрать по такому случаю, внезапно оказалось не совсем подходящим по её мнению и девушка долго и критично осматривала длинный подол, который был непривычен для неё и стеснял движения. Ей хотелось показаться для новенькой дружелюбной, но сейчас Ада видела перед собой лишь какую-то строгую суровость без намёка на лёгкость. И только Эола, заметив тень печали подруги перед посадкой в транспорт, смогла утешить милую Адаме. Традиционные одежды Куата очень шли к волосам Эолы и она словно бы даже оттеняла набуанскую рыбку своим мерцанием. В транспорте, что вёз их до предстоящих гонок, ни одна из них так и не решились поговорить с Лукрес. Они лишь ободряюще ей улыбнулись, однако, та даже и не посмотрела в их сторону.
Даже сам кайзер решил выйти в этот раз, с меньшим налётом милитаризма, и по совету Манна, который помогал государю с гардеробом, надел новый не привычный для себя комплект одежды, уникальный для его августейшей персоны от Найтингейл. Это были белые узкие брюки, высокие до колена, белоснежные сапоги на столь же высокой шнуровке. Сверху запашной, приталенный китель на семи пуговицах, слева имевший подол, плавно перетекающий по спине к правому плечу, словно мантия, уже насыщенного, родового для рода Элисен Лейнгингов, синего цвета, который спереди по груди пересекался, столь же синей лентой, вдоль всей ленты также проходила двойная цепочка, которая на плече закреплялась большой брошью в форме мифологического орлиного существа, гербового животного его рода. Китель также имел высокую стойку-воротник, так что государю было удобно держать привычную, военную осанку. Он пришёл к шаттлу в сопровождении троих шиноби-псайкеров (Рейс Кири, Нейджи и Хината Хьюга), троих своих адъютантов (лейбоберфельдфебель Кор Дирген; лейбфельдфебель Раум Людхоф; лейблёйтенант Вилле Аугенвальд) и своего боевого товарища, друга и командира 1-й почётной роты "Лейбгренадер" Адельмара Фейхтеля. Остальные лейбгренадеры, уже разместились в соседних шаттлах. И пока свита занимала места позади, Лейнг Артиер сел во второе кресло, рядом с Фемидией предназначенное для него. Он с искреннем удовольствием любовался своей возлюбленной, и наконец сказал.
— Я уже давно не видел тебя в это роскошном платье, оно великолепно, ты великолепна моё сердце. — После чего, государь жестом руки подал знак командующему 1-го авиакрыла Королевского Дома Рюгелю, и тот поклонился. Можно было отправляться в путь. В любом случае, без кайзера гонки бы не начались, но фирсе славились точностью и даже священный конунг фирсе, являющийся кайзером для всей Лиги, следовал этому правилу в точности. Кавалькада шаттлов вылетела с борта "Супримаси" к планете.
Не посмела отступать от активной жизни и Сайрекс. Она привела себя в порядок и выглядела сейчас очень неплохо. А благодаря помощи Морин и подбору одежды она выглядела просто великолепно. Дорогая ткань, модный фасон, Сонохе это нравилось. Правда каблуки ее чуть обеспокоили. Она отвыкла от подобной обуви. Но все ей подошло. Туфельки ноги не терли. Каблук был достаточно высоким.
Черный брюки, рубашка цвета Бордо с вырезом, открывающим доступ на приятную картину внушительного бюста. Пальто-Кардиган был с внешней стороны в черных тонах с искусно вышитыми золотой нитью узорами. Внутренняя подложка Пальто Кардигана так - же была в цветах Бордо. Это имело важное значение для Сонохи. Она шла на гонки. Она была гонщицей. А бывшие гонщики... Бывшими не бывают. Отдавай дань уважения родителям и своей бывшей профессии она включила этот цвет в свою сегодняшнюю палитру.
Пальто конечно было взято еще если Морин или кто-то из Наложниц (не дай бог) замерзнет. Все же Соноха часто купалась в одном Озере на ситской планете. Чистом и родниковом. Посему ее тело было закалено и она могла легко переносить холод. Девушкой она была сильной и крепкой. Да и если она заболеет - ничего страшного. А время Морин - дорого. Здоровье наложниц - не менее ценное, нельзя допустить ОРЗ в гарем. Посему тут была исключительно... Забота о начальнице и чете госпожи Фемидии.
Глаза скрывали очочки. Последняя коллекция. Свои круглые были оставлены в комнате.

Образ Сонохи ни коим образом не перекрывал образы ее господ. И очень серьезно подчеркивал великолепность Морин. Соноха благодаря ее заботе выглядела великолепно. Но само присутствие секретаря создавала нужный образ в картине Великолепия двух алмазов этого мероприятия.

Дополняла образ сумочка. Из черной натуральной кожи и... Подложкой в стиле Бордо. Так - же золотая вязь была и на сумочке. Соноха успела накидать туда всякого разного по женским вопросам. Вроде маленькая сумочка а хранила в себе бакта пластыри, духи, платочки, спиртовые салфетки... И многое, многое другое, что могло быть полезно женщине в таком важном светском мероприятии.
Соноха сохраняла молчание, следуя рядом с госпожой Морин. Стремясь держать осанку и это позволяло ей... Правильно демонстрировать ее персективные качества. Она смотрела на Морин стремясь соответствовать. Для Морин это мероприятие было явно не первым. Для Сайрекс первым. Но держалась она достойно.
Очень скоро, на горизонте показалась кавалькада челноков, точно ко времени в сопровождении истребителей, они подлетали к посадочной площадке, и выпускали как бойцов тут же занявших периметр, так и венценосных особ, с их свитой. Для них были уже подготовлены сидения, и всё было готово к мероприятию, прибытие кайзера и цезарины Королевской Лиги ознаменовалось гимном, шелестели знамёна, повсюду щёлкали камеры, транслирующие мероприятие как жителям Тариса, так и в ГолоНет. Ведя под руку Фемиди, Лейнг Артиер провёл её к их местам, а после подошёл к управителю, который поклонился и уступил место государю, у небольшого хромированного столика. Всё затихло, Лейнг оглядел широкие просторы площадки со свуп-подами, в отдалении зрительские трибуны, поодаль голографические кольца, через которые будут пролетать болиды. В стороне он видел, своё собственное довольно крупное транслируемое изображение, оно было для зрителей. Настала речь кайзера.
— Приветствия жителям гостям Тариса! — Начал он, не имея ни каких суфлёров или бумаг, говоря прямо — мы все прибыли сюда, взглянуть как отважные гонщики, продемонстрируют нам дух отваги и мастерства, покажут нам непревзойдённую скорость, и лихие обгоны. Эти знаменитые гонки, стали уже визитной карточкой сей знаменитой планеты, но я говорю вам, они станут и визитной карточкой всей Королевской Лиги! С этого дня, мы начинаем развитие гоночной инфраструктуры, и повышение престижа сего спортивного праздника! Уже не только гости из систем Лиги потянутся сюда, но со всей Галактики, направят своё внимание к местным гоночным баталиям. И это послужит на благо вам, жителям цветущего Тариса, в первую очередь вы главными выгодоприобретателями, от реализации того огромного потенциала, что заложен в этих турнирах. Друзья, сегодня позвольте мне от всей души поблагодарить вас, за столь гостеприимный приём — тут имелось в виду, что устраиваемый заезд был приурочен и организован, исключительно к визиту кайзера Лиги. — И поверьте мне, я этого не забуду. Тарис играет значимую роль, в нашей Лиге, Лиге сильных и отважных народов, уставших от гражданских войн вызванных спорами в Центральных Мирах. Сегодня воцарился между Галактическими Республикой и Империей мир, и мы приветствуем его всем сердцем, но какие бы шторма не захлестнули галактику вновь, мы Лига народов окраин этой Галактики выстоим, ибо мы теперь, сильны и едины как никогда прежде! И такие мирные и красивые демонстрации, как эти гонки есть лишь первейшие показатели того, что мы способны не просто выжить, но и встать в один ряд с другими галактическими державами, с гордо поднятой головой, заглядывая в будущее развития и процветания! Каждый гражданин Тариса, это и подданный Королевской Лиги, и каждая победа Лиги, это победа жителя Тариса; но и каждая личная победа жителя Тариса, открытие успешного бизнеса, новые научные открытия сделанные здесь, успехи в финансовой области или достижения в сфере искусства - это победа Королевской Лиги. У нас общее настоящее, и общее будущее, так пусть же этот заезд разгонит не только болиды свуп-подов, но и наши сердца в едином порыве к новым вершинам саморазвития и созидания!
Речь завершилась, и за ней прогремели фанфары, сигнализирующие о готовности заезда. Гонщики занимали места в своих болидах, а техники проводили последние приготовления. Дикторы комментаторы трансляций, уже во всю комментировали не только предстоящую гонку, но и речь государя. В атмосфере чувствовалось оживление и торжество.
Шаттл, ведомый рукой Рюгеля, пилота, когда-то спасавшего их жизни, а ныне командующего целым авиакрылом, плавно коснулся посадочной платформы. Дверь отъехала, и первым на раскаленный от адреналина и сотен тысяч взглядов воздух Тариса ступил Себастиан. Его безупречная фигура в ливрее была живым щитом и символом незримой мощи. За ним, ведомая под руку Лейнгом, появилась Она. Фемидия. Цезарина. В своем алом, как свежая кровь, платье, с золотом украшений и короной, она была воплощением иной, высшей реальности, сошедшей в суетный мир смертных. Её появление не просто привлекло внимание — оно перезагрузило реальность на трибунах. Гул толпы на миг стих, сменившись благоговейным, почти ужасающим молчанием, прежде чем взорваться новым витком ликования. Камеры, до этого следовавшие за Кайзером, развернулись к ней, словно подчиняясь некоему высшему приказу. Она была не просто женой правителя. Она была событием. Её янтарные глаза, холодные и всевидящие, медленно скользнули по ландшафту эйкуменополиса, по трибунам, по небу, усеянному боевыми кораблями. Для неё, никогда не ступавшей на поверхность этого мира, всё было в новинку. Но в её взгляде не было любопытства простого зрителя. Это был взгляд архитектора, оценивающего новый потенциальный материал. Она изучала не гонки — она изучала сам Тарис, его энергию, его место в её системе. Рядом с этой божественной невозмутимостью даже Лейнг, сияющий в своем новом, бело-синем облачении от «Найтингейл», казался более... человечным. Его речь была обращена к людям, к их сердцам и амбициям. Он говорил о единстве, о будущем, о процветании. И толпа отвечала ему искренним восторгом. Но когда он закончил и фанфары возвестили о начале гонок, фокус вновь незримо сместился. Пока свуп-поды с ревом занимали стартовые позиции, взгляды зрителей снова и снова украдкой возвращались к алой фигуре, восседающей рядом с Кайзером. Они смотрели на Фемидию с тем же трепетом, с каким смотрели на стартующие болиды — как на проявление непостижимой, абсолютной и прекрасной силы. Для Фемидии это был не отдых. Это была инспекция. Она даровала этому миру своё присутствие, и теперь наблюдала, как этот мир пульсирует у её ног. И в грохоте моторов, в реве толпы, она, возможно, слышала нечто иное — биение нового сердца своей империи.
Лукрес наблюдала за прибытием венценосной пары с тем же леденящим спокойствием, что и за всем последние дни. Но когда Фемидия появилась в алом платье, словно капля крови на фоне стали и неона Тариса, что-то в ней сжалось. Это была не ревность. Это было осознание масштаба. Она, Лукрес, боролась за место в гареме, за внимание Лейнга, за призрачный статус сенешали. А Фемидия просто сошла с корабля, и вся реальность склонилась перед ней. Речь Лейнга была огненной и воодушевляющей, но именно молчаливое присутствие Цезарины довлело над пространством, как тихая гроза. Рядом с этим величием её собственная драма — встреча с отцом, взгляды придворных — казалась мелкой и незначительной, словно возня насекомых у подножия трона. Отец, лорд-принцепс Арктон, стоявший рядом, был живым воплощением этого осознания. Во время речи Кайзера он смотрел на Лейнга с напряжённой гордостью. Но когда его взгляд скользил на Фемидию, в нём читался трепетный, почти животный страх, смешанный с подобострастием. Он видел в ней не женщину, а высшую силу, неподвластную его пониманию. И он, безусловно, был благодарен, что его дочь удостоилась чести находиться в орбите такого существа. Лукрес ловила на себе взгляды. Теперь они были иными. Раньше в ней видели фаворитку Кайзера. Теперь в этих взглядах читалось нечто новое: «Она одна из тех, кто рядом с Ней». Её статус был удвоен, утроен — но не её собственная значимость, а её принадлежность к кругу избранных, допущенных в святилище. Она была частью свиты богини.
Когда гонки начались и свуп-поды с рёвом ринулись вперёд, Лукрес смотрела на трассу, но почти не видела её. Внутри бушевал вихрь. Грохот моторов был похож на грохот её мыслей. Она чувствовала себя одновременно и на вершине мира, и в самой глубокой его тени. Она достигла всего, о чем могла мечтать дочь лорда-принцепса, и всё это оказалось прахом перед лицом истинной, безмятежной и абсолютной власти. В её памяти всплыли уроки фехтования с Вайси Дуку. Баланс. Контроль. Сейчас ей нужен был контроль не над клинком, а над собственной душой. Она выпрямила спину, чувствуя, как дорогая ткань платья «Найтингейл» обтягивает её плечи, словно доспех. Она не могла соперничать с Фемидией. Она не могла даже понять её. Но она могла наблюдать. Учиться. И, возможно, найти свой собственный, тихий и неуязвимый способ существовать в тени такого солнца, не сгорая и не теряя себя. Пока болиды проносились по трассе, выписывая виражи, Лукрес начала свою собственную, невидимую никому гонку — гонку за обретение внутреннего стержня в мире, где все внешние опоры оказались иллюзией.
Фемидия ответила Лейнгу на его теплые слова тем, что любовно сжала его руку и ответила.
– Ты тоже выглядишь великолепно.
Она кивнула проходящей Хинате помня ее нежную кожу, там в гареме. И вот они полетели. Это был город раскинувшийся на целую планету, но Фемидия почувствовала разницу между Тарисом и своими воспоминаниями о Корусанте, где была много лет назад. Здесь определенно все было немножко меньше, и даже больше было видно из атмосферы элементов естественных пород планеты, которые горными пиками соседствовали с городской, многоуровневой застройкой. Потом они прибыли на место, и Феми радостно улыбнулась присутствующим помахала рукой, особо выделив своих Дарт Мортис и Сайрекс. Она была довольна, что Сайрекс выбралась на это мероприятие, потому что та должна была привыкать к новой жизни, как казалось цезарине. Она одобрительно кивнула Морин, переводя взгляд на Сайрекс, а потом перевела взгляд на тех наложниц которые прилетели сюда, и кивком поприветствовала их. Ее взгляд остановился наконец на пожилом мужчине, в котором Феми быстро узнала местного планетарного правителя и отца Лукрес. От исходящих из него эмоций, она быстро и много поняла про этого человека, и то какое детство могло быть у Лукрес, чем как ей казалось и объясняется поведение девушки. Наконец, Феми смотрела на саму Лукрес. Когда они виделись в последний раз Лукрес была измучена ей. Но сейчас выглядела даже не плохо, если бы только цезарина не ощущала что бушевало за маской. Но она чувствовала, и когда начались гонки шепнула Себастиану.
– Поставь справа от Лейнга кресло, и пусть леди Вальтур, пересядет по левую руку от него. Это ее мир, ее торжество, я желаю чтобы все это видели.
Себа действовал грациозно и изящно, но при этом как идеальный слуга не привлекая лишнего внимания. Он подошел к Лукрес со пины, и тихо ей проговорил.
– Ваша светлость, леди Вальтур прошу проследуйте к вашему месту, подле Его величества.
Плавное движение руки в белой перчатке, указывало на кресло справа от Лейнга. Сама Фемидия сидела слева от кайзера и улыбнулась ей.
У них были достаточно хорошие места, чтоб видеть всю арену и проносящиеся мимо свуп-поды. И Эола и Адаме сидели рядом, иногда касаясь рук друг друга, показывая на что-то. Для Ады такие вещи были в новинку. Она никогда раньше не была на таких мероприятиях, лишь изредка слушала в новостях о том, как где-то в галактике проходил очередной кубок имени кого-то там. Это лежало вне её сетки интересов, но сегодня был особенный день. Возможность попробовать как это быть среди всех остальных. Слушать гул толпы и рукоплескания людей. Ну и от того, наверное, почти к самому концу, Адаме уже потеряла всякий интерес к жужжанию. Она смотрела как подле короля и королевы сидела новенькая. Лукрес выглядела безупречно и наверняка сейчас могла ощущать себя самой счастливой из всех них. Сидеть рядом с королевой и кайзером. Эта честь и так приятно. Ада мечтала снова попробовать вкус губ Фемидии и прильнуть к телу Лейнга. От таких мыслей её сердечко затрепетало и она приложила руки к груди. А вот Эола была полностью поглощена гонками и едва ли замечала то, что происходит вокруг до самого конца. Иногда она конечно ободряюще касалась колена подруги, но этим девушка и ограничивалась.

Морин же, вместе с Сонохой занимали одно из самых лучших мест, с которого можно было видеть как королевскую чету, так и гонки, без сложностей обзора и оглушающего шума громкоговорителей. Она поприветствовала Фемидию, когда та помахала ей. И кайзера и всех, кто так же обращал на неё внимание. Она даже не упустила момента, чтоб подойти и поприветствовать отца Лукрес. Отдавая ему должное за дочь.
Когда Фемидия поприветствовала их Соноха склонилась в поклоне. Свидетельствуя радость от встречи, уважение. Почтение и к Лейнгу, это была огромная честь увидеть правителя Королевской Лиги воочию. Посему ее лицо озарила чистая и добрая улыбка.
Она всюду следовала за Морин. Вежливость, утонченность. Соноха после ухода за собой стала действительно прекрасным дополнением к обществу. Дуализм ее положения был отличным "полем боя". Позволял выполнять свою работу. Она оценила и вышедших на прогулку пташек. Цветник Лейнга ей понравился. Отличный выбор. Но конечно когда рядом Фемидия - туда совсем не смотришь.
Сайрекс запоминала имена. Лица. На Лица у нее память была отличная. Кратко она слышала о ситуации с послаблениями в гареме. Но комментировать это не собиралась. Не ее калибра это дело. Выпустили девчонок погулять и выпустили. Главное на всякий случай послеживать, чтобы мирная прогулка не превратилась в фарс.

Когда же она отвлеклась на гонки - ее захватил азарт. Вернее мощная смесь чувств. Прекрасная смесь азарта, мечты, ностальгии. Эмоции у нее перли через край. А ведь она была только на трибуне. Но для Сонохи это было больше чем мероприятие. Ведь гонки - это жизнь. Маневры, обгоны, все это было ей близко. Ведь она сама когда то была гонщицей. Посему для нее это было не просто зрелище. Это было нечто особенное. Она прокладывала маршрут для Пода. Та или иная ситуация - варинты стратегий. Мыслила она очень быстро. Соноха быстро потеряла бдительность. Она любила космос. Но гонки занимали место в ее сердце не меньшее, чем Космос.
Приказ Себастиана прозвучал для Лукрес не как приглашение, а как приговор, вынесенный тем самым мелодичным, бездушным голосом, что объявлял о прибытии бури. *«Прошу проследуйте к вашему месту, подле Его величества»*. Фраза «ваше место» отозвалась в ней горькой иронией. У неё больше не было своего места. Было лишь то, что ей указывала Фемидия.
Она поднялась. Каждый мускул был напряжён, каждое движение — результат долгих тренировок по самообладанию. Она чувствовала, как сотни взглядов впиваются в неё — зависть Адаме, холодная оценка отца, безразличие Эолы, изучающий интерес Морин. Она шла по короткому пути между креслами, и это расстояние казалось ей прогулкой по острию бритвы. И вот она сидела. Справа — Лейнг, источник её смятения и её невысказанной любви, пахнущий знакомой смесью парфюма и звездной пыли. Слева — Фемидия, источник её унижения и её новой, ужасающей реальности, от которой веяло ледяным спокойствием и силой, пахнущей озоном после грозы. Она оказалась в заложниках между ними.
Гонки проносились где-то внизу, оглушительный рёв моторов сливался с гулом крови в её ушах. Она смотрела на трассу, но видела лишь размытые полосы света. Её разум был ареной, куда более напряжённой, чем та, что раскинулась перед ней. Мысли метались, как гоночные болиды:
«Она посадила меня сюда. Зачем? Чтобы показать свою власть? Чтобы унизить, вознеся? Или это... проверка? Смогу ли я выдержать это? Не дрогнуть?»
«Отец смотрит. Он должен быть счастлив. Его дочь по правую руку от Кайзера. Почему же тогда мне так хочется плакать?»
«Лейнг... Чувствует ли он, что происходит? Видит ли он не женщину рядом, а разменную монету в игре своей жены?» Она украдкой, краем глаза, взглянула на Фемидию. Та смотрела на гонки с лёгкой, отстранённой улыбкой. И в этот миг Лукрес с поразительной ясностью поняла: для Фемидии это — *зрелище*. А она, Лукрес, — часть этого зрелища. Экспонат в королевской ложе. И тогда внутри неё что-то переключилось. Горькая горечь стала холодной сталью. Если уж ей суждено быть экспонатом, она станет безупречным экспонатом. Она выпрямила спину, сложила руки на коленях, и на её лице расцвела улыбка — не искренняя, но и не фальшивая. Идеально выверенная, спокойная, достойная. Улыбка сенешаля Тариса, принимающего почётных гостей. Улыбка, за которой можно было скрыть всё: и боль, и страх, и ярость. Она повернула голову к Лейнгу, что-то сказала ему о мастерстве гонщиков, её голос звучал ровно и приятно. Её действие было единственно возможным в данной ситуации: она надела свою самую совершенную маску. Она играла роль, которую для неё назначили, но играла её так безукоризненно, что это само по себе стало актом тихого неповиновения. Они хотели видеть довольную фаворитку? Они её увидят. Но за этим фасадом она отгораживала, защищала и лелеяла своё настоящее, израненное «я» — ту самую Лукрес, что мечтала о свободе, а не о месте «подле величества». Пока свуп-поды выявляли победителя на трассе, Лукрес вела свою собственную, невидимую битву за самообладание. И в этой битве она пока что держала оборону.
Но всему рано иль поздно наступает конец, как и в этот раз завершились гонки, и завершились они чрезвычайно интересно. Это было по-настоящему захватывающее шоу, когда до самого финиша было непонятно, кто именно станет победителем, но потом идущий четвёртым гонщик вырвался вперёд, и взял этот заезд. Тем временем Лейнг Артиер чуть склонился к Фем, и не громко проговорил.
— Несколько задержусь здесь, отправляйся без меня. — При этом кайзер так посмотрел, на Фем чтобы она поняла. В остальном, по завершении гонок государь вышел со своего места и лично надел на плечи победителя медаль, пожимая ему руку. В это время, Вайси и Фредерика первыми отправились на "Супримаси", найдя для себя это мероприятие занятным, но не более.
Гонки закончились и Фемидия встала со своего места дожидаясь когда Лейнг закончит награждение победителя. Тарис получал свое место, спортивный центр Лиги, и возможно центр шоу-бизнеса. В этот момент, она подошла плечом к плечу с Лукрес и негромко ей сказала.
– Если ты думаешь, что я не ощущаю этой бури в тебе, то ты заблуждаешься. Я не настолько могущественна, чтобы сделать тебя счастливой, но постарайся не наделать глупостей в своем противостоянии твоей новой семье. Раздор в душе, частая дорога ведущая вас людей к плетению интриг, но этот королевский двор, под моей защитой. Лучше найди себе более созидательное занятие, дорогая.
Она сделала несколько шагов в сторону еще оставшихся наложниц и окликнула их.
– Ада, Эола составьте мне компанию, не хочу лететь одна.
Потом она развернулась, и прощаясь с элитой этой планеты улыбкой и взмахом руки, вернулась на борт шаттла, сопровождаемая дворецким. Тут на подушечках проснулись радостные джайринксы. Гладя их, она ждала леди Веруне и Куат, перед отлетом.
Красота момента. Завершение гонок и Эола даже подскочила, чтоб аплодировать победителю. Ей всё безумно нравилось и было о чем подумать и предложить отцу. Только теперь она обратила внимание, что Лукрес была пересажена ближе к королевской чете. Такое вполне осязаемо понималось, учитывая что это была родная планета девушки и всё же Эола нахмурилась.
- Что случилось? - Ада, которая переживала внутреннюю печаль, буквально вцепилась, по детски в предплечье подруги и проследила за её взглядом. - А. Это... Она счастливица.
- Для фаворитки, и звезды дня, пожалуй слишком скована. Её плечи, посмотри, в них нет лёгкости. Словно холодная скала, лишенная чувств.
Если ранее Эоле хотелось подойти и поприветствовать Лукрес, то сейчас она решила повременить с этим. Нужно было взять паузу и поразмыслить, а стоит ли вообще старания вести диалог с той, ради которой произведи фундаментальные изменения, а она при этом всё равно воспринимала всё враждебно. Проницательность Эолы проистекала лишь из стороннего наблюдения, как человека, привыкшего анализировать оппонента на турнирном поле. Она слышала, что Лукрес начала посещать фехтование а школе графини Дуку. Быть может стоит посмотреть на неё там. Но не сегодня. Уводя за собой подругу, девушка замерла, услышав звонкий голос цезарины. Ладонь Ады тут же соскользнула и Эола увидела как радость снова засияла на лице подруги. Они поспешили к ней. Чтоб разделить восторг от прошедшего мероприятия.

Всё проходящее время, Морин если и следила за гонками, то скорее формально. Её внимание было приковано к Сонохе и тому, как внутренне горел взор девушки. Поды были её жизнью и ее прошлым. Ветер и воздух в пространстве, азарт и пламя в душе. Когда же всё закончилось, Мор мягко коснулась плеча Сони и направилась с ней к их транспорту, что доставил бы до Супримаси.
Шаттлы начали разлетаться, улетели леди ситхи, улетела и сама Фемидия, улетели все дамы гарема, кроме Лукрес. Они всё ещё были в окружении первых лиц Тариса, когда Лейнг взял под руку Лукрес подходя к, идущему к ним навстречу, её отцу. Кивнув в ответ на его поклон, Лейнг Артиер проговорил.
– Большая часть всех наших договорённостей исполнена, мне доложили, что адмирал Штелленберг уже расправился с пиратами, которые завелись в астероидом кольце вашей системы. Флотилия орбитальной безопасности, которую мы разместили у вас на орбите, на будущее будет вести профилактику изничтожая пиратскую вольницу, ещё в зачатке. Проследуем в вашу резиденцию, для подписания документов. — К их услугам были подготовлены челноки, хотя от трибун лететь было не далеко.
Гул трибун стихал, сменяясь оглушительным звоном в ушах. Аплодисменты победителю, улыбки, прощания — всё это проплывало мимо Лукрес, как в тумане. Её мир сузился до тихого голоса Фемидии, прозвучавшего рядом, как приговор.
– Если ты думаешь, что я не ощущаю этой бури в тебе, то ты заблуждаешься. Слова вошли в неё острым, точным лезвием. Не угроза, не гнев. Констатация. Фемидия не просто видела её маску — она видела сквозь неё, считывая каждую дрожь её души с пугающей простотой. И в этом не было злорадства. Была... усталая констатация факта, словно взрослый, наблюдающий за метаниями ребёнка. – Я не настолько могущественна, чтобы сделать тебя счастливой... Ирония от этих слов была горше любого яда. Самое могущественное существо в известной ей галактике признавалось в своём бессилии дать ей то, что ей было нужно. Это было хуже, чем приказ. Это было снятие с себя ответственности за её боль. Фемидия предоставляла ей самой разбираться со своими демонами, с одним-единственным предупреждением:
– ...но постарайся не наделать глупостей в своем противостоянии твоей новой семье. «Новая семья». От этих слов свело желудок. Это была не просьба, а последнее предостережение. Путь интриг был отрезан. Ей указывали на дверь, за которой лежало «созидательное занятие» — принять свою роль, переплавить боль во что-то полезное для системы. Когда Фемидия отошла, окликая Аду и Эолу, Лукрес осталась стоять, ощущая ледяную пустоту. Её маска не дрогнула, но внутри всё было выжжено дотла. Замечание Эолы о её скованности, которое она случайно подслушала, стало лишь горьким подтверждением: она была прозрачна для всех, кто хотел видеть. И тогда к ней подошёл Лейнг. Его прикосновение к руке заставило её вздрогнуть. В его глазах она искала хоть каплю того понимания, что было в словах Фемидии, но видела лишь твёрдую решимость государя, завершающего свои дела. Он вёл её под руку к отцу. Два правителя, между которыми она оказалась заложницей. Арктон Вальтур смотрел на неё с тем же выражением, что и прежде — с гордостью за выставленный напоказ трофей. Она шла, отдаваясь течению их воли. Её мысли, ещё недавно метавшиеся как гоночные болиды, теперь застыли в ледяном, кристально ясном спокойствии. Бунт был бесполезен. Интриги — самоубийственны. Боль — её личная проблема, в которой ей отказано.
Оставалось одно. Принять правила их игры. Но не как сломленная жертва, а как игрок, изучивший поле. Фемидия хотела, чтобы она нашла «созидательное занятие»? Что ж, она его найдёт. Она будет идеальной наложницей, безупречной дочерью, живым символом союза Тариса и Короны. Она будет использовать данный ей статус, внимание Лейнга и даже холодную опеку Фемидии. Она будет учиться у Вайси Дуку владению клинком, а у Фемидии — владению собой. Они хотели видеть её частью «семьи»? Они получат семью. Но они не понимали, что даже в самой сплочённой семье бывают свои тайны, свои тихие союзы и своя, невидимая извне, иерархия. Пока их челнок приближался к знакомому шпилю дворца, Лукрес смотрела в иллюминатор на огни родного города. Её лицо было спокойным, почти отрешенным. Битва за свободу была проиграна. Но начиналась война за влияние. И она была готова вести её с холодной, безжалостной грацией, которой научил её Тарис и отточил двор «Супримаси». Они дали ей роль. Теперь она покажет им, какую мощь можно обрести, сыграв её безупречно.

[Sven]

планета Тарис, кабинет лорда принцепса

Путешествие от вип-трибун гонок, до высотной резиденции лорд-принцепса Вальтура в верхнем городе, не занял слишком много времени. В его роскошном офисе, Арктур конечно же сразу уступил своё кресло государю, когда тот подписывал документы по тем договорённостям, о которых они договорились в ходе той самой аудиенции, где Лейнг Артиер повстречал Лукрес. Девушка также стояла здесь, помимо прочих слуг и стражей. Здесь же присутствовал префект Торн, этот пожилой мужчина в момент подписания стоял рядом с Лукрес и с интересом поглядывал на неё. Они стояли чуть в стороне, поэтому он не боялся быть услышанным кем-то ещё, когда шепнул ей.
— Удивительны витки судьбы. Еще неделю назад, здесь всё было тише и спокойнее. И я думал судьба свяжет браком нас с вами, разумеется политическим, я уже почти договорился с вашим отцом, но прилетел этот... наш государь, и вы как пташка упархнули из моих рук. Это конечно не легко, сударыня. Но я справлюсь — он наигранно ей улыбнулся и слегка поклонился.

(Лукрес стояла неподвижно, её поза была безупречна, но внутри всё застыло в ледяном, ядовитом спокойствии. Взгляд скользил по роскошному кабинету отца: полированный до зеркального блеска ультрамариновый деревянный пол, портреты предков Вальтуров в золочёных рамах, массивный письменный стол, за которым сейчас восседал *её* государь. Воздух был густ от аромата старого виски и дорогого табака.

Шёпот префекта Торна достиг её ушей, и каждый его слово будто обжигал. Пташка? *Пташка?* Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она медленно, с холодным достоинством повернула голову к нему. Её тёмно-синие глаза, отливавшие фиолетовым в свете бра, встретились с его взглядом. В них не было ни смущения, ни гнева — лишь бездонное, презрительное равнодушие.

Он думал, что я — разменная монета в его жалкой партии. Ещё один старик, жаждущий пристегнуть себя к крови Вальтуров. Как удобно он всё устроил в своих мечтах. Мысль пронеслась острой, отточенной сталью.
Она не ответила ему шепотом. Её голос прозвучал чётко и ясно, достаточно громко, чтобы быть услышанной Лейнгом и отцом, но обращённый исключительно к Торну. В нём звенел лёд и сталь.
— Ваши иллюзии, префект, говорят о богатом воображении. Но я никогда не была в ваших руках, чтобы из них «упорхнуть». Мой путь лежал всегда значительно выше. — Она позволила лёгкой, почти невесомой улыбке тронуть свои губы, прежде чем отвернуться, всем своим видом демонстрируя, что разговор исчерпан. Её взгляд снова устремился в окно, в бескрайние огни Тариса, но теперь он искал не убежища, а подтверждения своей новой, пусть и сложной, реальности. Здесь, рядом с Кайзером, а не в жалких интригах провинциального префекта. Это была её цена, её крест и её единственный шанс. И она не позволит никому, особенно таким, как Торн, усомниться в её выборе.

И Арктур Вальтур и Лейнг Артиер подняли взгляды и устремили их на Лукрес и стоящего рядом Торна. Тот резко отступил на шаг, испытывая шок и страх, он смотрел в глаза лорда принцепса, и всё его лицо покраснело, также краской начал заливаться и сам Арктур, ведь отец понял из контекста фразы Лукрес, о чём был их разговор, но внутренне он клял дурака Торна "нашедшего время" для таких бесед. Но когда взгляд префекта скользнул на государя Лиги, из красного его лицо быстро побледнело. Никогда он не видел, в столь редкого вида зелено-голубых глазах, столько ярости. Он уже мысленно прощался с жизнью, когда Лейнг Артиер резко встал. А когда кайзер начал быстрым шагом подходить к нему, у старика затряслись руки. Лейнг быстро пересёк комнату, и рукой в перчатке схватил старика за подбородок. Плотно сжимая его. Торн хотел было что-то сказать, но Лейнг тут же шикнул на него.
— Тише префект, я не убью тебя за слова сказанные ей. Но научу тебя держать язык за зубами. — За спинами кайзера показались его шиноби, скаанские ямато, готовые исполнить любой приказ повелителя.
— Нейджи, пусть этот человек помолчит с месяцок. — Сказал Лейнг и в ту же секунду, ниндзя скользнул к боку старика, лишь задев его как-будто слегка тронув в ряде точек по телу, Торну свело язык, он не понимал что происходило с его телом, но язык словно бы свело, а Нейджи клана Хьюга поклонился.
— Повелитель, этот человек сможет вернуть речь, примерно через месяц, когда узлы в потоках его жизненной чакры растворятся.
— Превосходная работа — кивнул ему кайзер и посмотрел на Арктура, со словами — легко отделался.

Лукрес наблюдала за разворачивающейся сценой с ледяным спокойствием. Внутри не было ни торжества, ни страха — лишь горькое удовлетворение от того, что её догадки подтвердились. Вот он, истинный лик власти. Не в речах и договорах, а в мгновенном, безжалостном подавлении любого неповиновения. Отец краснеет от стыда и страха, — отметила она про себя, взглянув на Арктура. Боится потерять влияние из-за глупости своего подчинённого. Все они... все играют в свои игры, а я стала разменной монетой в каждой из них. Когда Лейнг поднялся и быстрыми шагами направился к Торну, её поза оставалась непоколебимой, но пальцы слегка сжали складки платья. Она видела, как префект побледнел, как затряслись его руки. И в этот момент она почувствовала нечто странное — не жалость, а некое подобие... превосходства. Она была по эту сторону власти, пусть и в роли украшения, а он — по ту.
Легко отделался, — прозвучали слова Лейнга, обращённые к отцу. И с этим нельзя было не согласиться. Месяц молчания — ничтожная цена за оскорбление, нанесённое фаворитке Кайзера. Лукрес медленно перевела взгляд на Лейнга. Её тёмно-синие глаза, всё ещё отливавшие фиолетовым, встретились с его яростным зелено-голубым взором. В них не было ни благодарности, ни страха — лишь холодное, оценивающее понимание. Она видела, как он защищает то, что считает своим. И в этот миг она окончательно осознала: её единственный путь к выживанию и, возможно, к настоящей свободе — не бороться с этой системой, а овладеть ею. Она сделала едва заметный кивок в сторону Лейнга — не покорный, а скорее... признающий его действия адекватными. Затем её взгляд скользнул по побелевшему лицу отца, и в уголках её губ дрогнул почти невидимый, холодный изгиб. Хороший урок для всех нас. – подумала она.

Пройдя вдоль зала и усевшись перед рабочим столом, Лейнг поднял глаза на Арктура Вальтура.
— Теперь прошу всех покинуть кабинет — он сказал это каким-то усталым немного голосом, не терпящим пререканий, подобный тон Лейнг выработал, ещё в бытность генералом. Все начали шевелиться в сторону выхода, но Лейнг повернул голову в сторону своей благородной наложницы и сказал.
— Кроме тебя Лукрес. — Некоторые от этой фразы, заторопились быстрее покинуть кабинет, а последними вышли телохранители государя, закрывая за собой двери. Лейнг сидел облокотившись боком о рабочий стол лорда-принцепса, но пододвинул второй стул к себе поближе поставив его прямо перед собой.
— Прошу присядь — проговорил мужчина, и в нотках его голоса уже не было стали, лишь смешение чувств которые он хотел выразить.

Сердце Лукрес отозвалось коротким, тревожным стуком. Остаться наедине. Сейчас. После всего. Она видела, как дрогнули веки отца, прежде чем он, склонив голову, покорно направился к выходу. Двери закрылись с тихим, но окончательным щелчком, оставив их одних в просторном, вдруг ставшем слишком гулким кабинете. Воздух, пропитанный запахом старины и власти, казался густым и тяжёлым. Она медленно, с врождённой грацией, пересекла комнату. Платье «Найтингейл» мягко шуршало по полированному полу. Её взгляд скользнул по предложенному стулу, а затем поднялся на Лейнга. В его позе, в тоне голоса не было больше государя-завоевателя. Это был уставший мужчина, возможно, даже сожалеющий. Он хочет говорить. Не как правитель с подданной, а как... человек с женщиной? Это было одновременно и пугающе, и... заманчиво. Она плавно опустилась на стул, сохраняя спину идеально прямой. Сложила руки на коленях, не вцепляясь в ткань, а просто положив — жест сдержанного ожидания. Её сине-фиолетовые глаза, лишённые теперь показной холодности, смотрели на него с тихим, непроницаемым вниманием. В них читалась готовая слушать глубина и тень недавно пережитой боли, которую она ещё не успела полностью скрыть за новой маской. Она не произносила ни слова, давая ему начать. Её молчание было красноречивее любых вопросов.

Преодолевая себя, Лейнг Артиер опустил взгляд а после вздохнул и заговорил.
— Позволь я расскажу тебе немного о нас, о народе фирсе и о себе. Быть может ты станешь чуть лучше понимать нас, и меня. Для вашей планеты, знакомство с фирсе сложилось когда на место сбежавшего гарнизона деспота Зинджа, прибыл наш гарнизон, и лишь наша мощь звёздного флота, и благоразумие твоего отца уберегло вас от наших легионов. Около двух тысяч лет назад, наш народ выкрали инопланетяне, он был небольшим германским племенем в Ютландии, на планете Земля, по иронии той самой откуда происходит Фемидия. И выкрав нас, по какой-то неведомой причине нас поселили в искусственных кольцах, что обращались вокруг массивного газового гиганта. Нас научили производить там еду, и после они исчезли. Бросив нас на произвол судьбы, затем нас обнаружили скаанцы, люди ямато из сектора Скаа, планеты Йоку Ёру, по иронии судьбы их тоже в старину похитили с Земли, но другие инопланетяне. Так вот эти ямато скаа уже имели продвинутые космические технологии, и были весьма многочисленны. И сколь долго мы им не сопротивлялись, сколь многих из них мы не перебили посвящая своим богам, Вотану, Тейвазу и другим, они не оставляли попыток нас покорить. Когда встал вопрос о выживании нашего народа, мы сдались. И они стали использовать нас таким образом, какой подходил более всего. Мы были воинами в их империи, первыми из первых и в новых реалиях сложилась наша культура. С тех пор веками, каждую девушку, каждого юношу в пять шесть лет, забирали из семьи и поручали кому-либо из ветеранов, которые назывались майстер. Эти воспитатели учили азам воинского ремесла детей, прежде чем те спустя пару лет попадали в коллективные классы, где уже начиналось разделение по родам войск, исходя из предрасположенностей. Конечно и сами скаа ямато народ воинственный, но мы были молотом их империи в завоевательных походах. Впрочем по масштабу, это была региональная империя в Диком Космосе, воюющая с окружавшими наш сектор гоа'улдами. Шли века, и ничего не менялось, а потом их империя рухнула. Пала в ходе катастрофы в их столичном мире. И после смуты, к власти в секторе пришёл наш человек, Круп Менресто был необычным человеком. Великим человеком, хотя и чрезвычайно жестоким. Я тогда был молод, но стал самым молодым генералом в истории, благодаря написанным мной тактическим мануалам к ведению боевых действий, в новых условиях. Но его жесточайшая политика, когда он с яростью установил режим доминирования фирсеренов над остальными народами империи, долго не просуществовал, хотя и смог консолидировать осколки разрозненной империи Скаа. После вторжения сильных инопланетных флотов, из разных стран, кто-то инициировал катастрофу на наших кольцах, убив в одночасье большую часть моего народа, и райкх фирсеренов рухнул, вместе с диктатором Менресто. В живых осталось не много, те кто как я был на другой планете, или во флоте и те немногие кого спасли республиканцы, прибыв со спасательной миссией туда.
В этот момент, в глазах Лейнга читалась немая боль, но он с холодной мужественностью выдерживал эту боль.
— Неизвестным до сих пор, аномальным образом система, где была большая часть фирсе попала в гиперпространственную аномалию, и пройдя тоннель, мы оказались посреди Корпоративного Сектора. Разумеется тут же, как конфедерация мы немедленно вошли в Галактическую Республику, чтобы корпораты КСА нас не уничтожили. Получив защиту, мы стали искать возможности реализации, и я был утверждён в руководство частной военной компании, с которой всё началось. Сегодня ЧВК "Менресто" больше не существует, на их основе я сформировал мой 4-й легион Штальгевиттерн. Но тогда, это стало нашей силой, ибо всё что мы умели, воевать. Я руководил военными действиями по заказу Корпораций, в разных частях Корпоративного Сектора, тогда-то однажды с нами не смогли расплатиться, и в качестве платы мы взяли планету Эрайстес, которая стала моим доменом, и началом корпорации ЭлисенПрайват компани, ныне трансгалактической корпорацией ЭлПриКо. Мы поняли как работает эта галактика, сила и деньги были двигателем к нашему восхождению, и мы подмяли под себя Совет Директоров Корпоративного Сектора. А после вышли из состава Республики. Тогда-то общество фирсе, избрало меня крон-принцепсом нашего народа. Мы покоряли сектора, и расширили свои владения, за счет бывших завоеваний Зинджа. Затем, я повстречал Фемидию, точнее мне показали её и мой человек организовал нашу свадьбу. Я стал королём. В этот миг грянула война между мандалорцами, одно только имя которых вселяет трепет во многих жителей нашей галактики, но только не в нас. Мы встали на защиту соседа, графа Торкуа из Гордианского Предела, и вместе с союзниками, разгромили мандалорцев. Одним из моих шрамов я обязан мандалорскому стрелку, когда мы обороняли Бонадан. Но мы их победили, заключив мир, а после победили снова когда ряд мандалорских кланов не-навоевавшись, подняли восстание. Так родилась Королевская Лига, после этой войны наш гарнизон прибыл и к вам, на Тарис. Я же замыслил новую экспедицию, раз за разом с лейбгвардией и легионами мы выигрывали локальные войны, одну за другой. А потом, я отправился с войсками в космос Чиссов, мы тогда доказали, что чиссы готовили экспансию, и взяв на корабли сенаторов Галактической Республики, с которой мы заключили ряд договоров, и стали союзниками, в качестве международных наблюдателей, мы покорили космос чиссов, этих упорнейших в обороне воинов.
Он выдержал некоторую паузу.
— Ты видела как я склонялся пред Фемидией, но то для того лишь чтобы она, само воплощение Силы, подобно стихии не уничтожила тебя и как-минимум чтобы она изумилась тем, на что я пошел ради тебя. Фемидии не интересна политика, и потому я в одиночку построил Королевскую Лигу, и теперь когда мы встали в один ряд с такими державами как Галактическая Республика и Галактическая Империя, я стараюсь сформировать цемент, который скрепит мои завоевания. Фемидия лишь однажды вмешалась в политику, когда создала гарем, для меня. Но и тут именно я обратил его в политический инструмент. Увы, она не может иметь детей, но она и не правительница Империума, там правит её старшая сестра императрица-регент Кера. Очень мудрая женщина. Теперь же, у меня множество детей, — он впервые тепло улыбнулся, принцев и маленьких принцесс, они будущая элита Лиги. Понимаешь ли, что я хочу сказать. Честно говоря я и сам не знаю. Но до той встречи, когда ты бунтарка, мятежница — эти слова он произнёс игривым тоном, а в его глазах загорелилсь огоньки страстного желания, — ворвалась в мою жизнь, всё было несколько иначе.

Лукрес слушала. Не просто ушами, а всей душой, погружаясь в этот поток боли, стали и амбиций. Каждое слово Лейнга било по наковальне её собственного опыта, высекая искры понимания. Выкрали. Бросили. Покорили. История его народа отзывалась в ней горьким эхом. Не та же ли судьба у неё? Её вырвали из привычного мира и бросили в золотую клетку двора. Разница лишь в масштабе. Она видела боль в его глазах, когда он говорил о гибели своего мира. И впервые за весь вечер её ледяная броня дала трещину. Не сострадание — нет, это чувство было слишком мягким для неё. Это было признание. Признание в нём такой же раны, такой же потери, просто растянутой на века и залитой кровью целой цивилизации.
Когда он упомянул о детях, её взгляд на мгновение смягчился. Будущая элита Лиги. И она могла бы... Нет, она не позволила этой мысли оформиться. Но кульминацией стала его игривая улыбка, огоньки в глазах и слово «бунтарка». В этот миг исчез Кайзер, строитель империй. Перед ней снова оказался тот самый мужчина, который увидел в ней не политический актив, а её. Лукрес медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Жест был неуверенным, почти робким, будто она прикасалась к раскалённому металлу.
— Я... понимаю, — её голос прозвучал тихо, но без дрожи. — Понимаю цену, которую платишь за каждый шаг вверх. И цену, которую платят за тебя другие. — Она отвела руку, снова сложив пальцы на коленях, но её поза стала менее отстранённой. Ты показал мне силу, которая не просто берёт, но и строит. Даже если для этого нужно... переплавить себя и других. — Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты не хочешь, чтобы я стала просто ещё одним кирпичом в твоей стене. Ты... видишь во мне сталь, которую можно добавить в сплав.
В её словах не было ни покорности, ни вызова. Было трезвое, пугающее осознание. Она наконец-то увидела не просто правителя, а архитектора своей судьбы. И поняла, что у неё есть выбор: рассыпаться под его молотом или закалиться в огне его амбиций.
— Что ты хочешь от этой... бунтарки теперь? — её шёпот был вызовом и вопросом одновременно. Вызовом — ему, чтобы он был честен. Вопросом — к самой себе, готова ли она заплатить свою цену.

Лейнг серьёзно смотрел на девушку.
— Во-первых я хочу чтоб ты поняла, осознала. При всём своём безграничном могуществе, иногда кажется правда божественного уровня, Фемидия не обладает безграничной властью, по крайней мере в Королевской Лиге. Не потому что она чем-то ограничена в правах, просто она существо иного пласта реальности, и её интересы простираются за пределы государств, границ, цивилизаций. Но в Королевской Лиге, есть лишь один повелитель, и он перед тобой. Во-вторых, о наших отношениях.
Он опустил взор подбирая слова, когда дошёл до темы довольно сложной.
— Никогда я не сталкивался с человеком подобным тебе. Я вижу что тебя тяготит, нечто и так продолжаться не может. Ты спрашиваешь чего я хочу, искренности. Откройся мне. Сейчас.


(Лукрес замерла. Его слова прозвучали как приговор и как дар одновременно. *Один повелитель.* Не богиня, не система, а человек. Со своими слабостями, болью и... желаниями.

Он просил искренности. Той самой, что она заковала в лёд с момента их первой встречи. Прикосновение к его щеке всё ещё жгло кончики пальцев, напоминая о шатком мостике, что возник между ними.

Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с духом. Когда она вновь открыла их, в сине-фиолетовой глубине плескалась не маска, а голая, ранимая правда.
— Тяготит? — её голос сорвался на полуслове, став тише, но обретя странную, хрупкую мощь. — Лейнг... Меня тяготит то, что я стала вещью. Ценным активом. Политическим козырем. Сначала для отца, теперь — для твоего двора. Даже твоя... забота... ощущается как очередные цепи. Красивые, золотые, но цепи.
Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, её взгляд не отрывался от его лица.
— Ты говоришь, что видишь во мне сталь. Но что с ней делать? Переплавить в украшение для трона? Я бунтовала не против *тебя*. Я бунтовала против судьбы быть приложением. Даже к такому мужчине, как ты. — Она сжала кулаки, но не в гневе, а в отчаянной попытке ухватиться за что-то реальное.
— Ты спрашиваешь, чего я хочу? Я хочу... чтобы моя воля что-то значила. Чтобы мои решения имели вес. Не как фаворитки, а как... партнёра. Я не хочу быть тенью или украшением. Я хочу быть тем клинком, который ты доверяешь своему тылу. Тем умом, к которому ты прислушиваешься. Да, я сталь. Но я не хочу, чтобы меня просто вставили в ножны. Я хочу... быть острой. — Её грудь вздымалась от сдерживаемых эмоций. Она выложила всё. И теперь, обнажённая и беззащитная, ждала его ответа. Будет ли это гнев? Равнодушие? Или... понимание?

Вначале в его глазах было непонимание, недоумение с лёгкими нотками смятения. Но потом, всё эта сменила решимость, решимость докопаться до понимания того, о чём она говорит.
— Если бы стала мне таким союзником, это было бы прекрасно, но ведь таковыми же являются и некоторые другие девушки в гареме. В разных сферах, которые им известны они делятся со мной своими мыслями или идеями, и я всегда к ним прислушиваюсь. Они мой маленький парламент. И каждая чему-то учит меня, например Эмиллиа раскрыла для меня самого новые чувства, которые я испытываю к моим детям, Арл'морторро часто является для меня голосом разума с её чисским хладнокровием, принцесса Юэ Минь и Фредерика фон Пресбалин, напоминают мне о важности традиций, а Лили Кройц и Эола напоминают о важности смотреть в будущее. Риас Грэмори и леди Гейнсборо, напоминают о важности денег в жизни, а Скаттах и Хлоя Золай напоминают о значимости искусства. Хината вдохновляет меня своей безграничной верностью, а графиня Вайси Дуку своим острым умом и жизнерадостностью, как и Адаме Веруне наша художница. Все мои красавицы это не украшение трона, они мой маленький и верный отряд возлюбленных, мой последний оплот. Лишь в последнее время мне не везёт, вначале родители бедняжки Эйр отдали её мне в жёны, заверяя в том что она мной восхищается, но как оказалось это была плата, за кровь моих солдат, и за то что я спас её из плена и выиграл для них войну. Но её сердце оказалось принадлежало другому, простолюдину так что родители использовали момент, чтобы отдать её мне вот уж действительно как вещь, и теперь я в растерянности. А потом я повстречал тебя, влюбился и возжелал тебя, воспылал к тебе страстью, которая не угасла. Но ты, кажется столь же опечалена тем, что как я полагал станет для тебя желанным. Быть со мной, в самых комфортных для такого условиях. Но ты желаешь иного статуса? Может быть я плохо тебя понимаю, что сказать моё прошлое специфично, прости мне непонимание и постарайся объяснить.

— Лукрес слушала, и по мере его рассказа её внутреннее напряжение не спадало, а трансформировалось. Он видел в них парламент, оплот. Это было... неожиданно. Но это не было тем. Когда он заговорил об Эйр, в её глазах мелькнуло острое понимание. Вот оно. Та самая «вещь», которой боюсь стать и я. Но разница была фундаментальной: Эйр любила другого, а она... её чувства к Лейнгу были настоящими, запутанными и яростными. И тогда пришло прозрение. Дело было не в статусе, не в титуле. Дело было в природе их связи.
Она медленно поднялась со стула, её движения вновь обрели ту самую фехтовальную грацию, что он отметил в самом начале.
— Лейнг, — её голос прозвучал мягко, но с неумолимой ясностью. — Ты не понимаешь, потому что смотришь на это через призму своего «верного отряда». Ты собираешь нас, как коллекционер собирает редкие клинки — каждый красив, каждый уникален, каждый полезен по-своему. И это... прекрасная коллекция.
Она сделала шаг к нему, останавливаясь так близко, что могла чувствовать его дыхание.
— Но я... — она коснулась пальцами его груди, прямо над сердцем, — я не хочу быть просто ещё одним эксклюзивным клинком в твоей коллекции. Даже самым острым. Даже самым любимым.
Её глаза горели, в них смешались боль, страсть и железная воля.
— Я не хочу быть частью твоего «парламента». Я хочу быть твоей союзницей. Не в гареме, а вне его. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел не одну из своих возлюбленных, а... Лукрес Вальтур. Женщину, которая добровольно разделила с тобой власть, а не получила её как милость разделить твою постель.
Она отступила на шаг, давая ему вдохнуть.
— Ты говоришь, что они твой последний оплот. А я... я хочу быть не оплотом, куда ты отступишь. Я хочу быть тем, кто стоит с тобой плечом к плечу на поле боя. Не в буквальном смысле, — она позволила себе лёгкую улыбку, — но в битве, которую ты ведёшь каждый день — за свою империю. Ты дал мне понять, что здесь один повелитель. Так позволь же мне быть не украшением при повелителе, а его правой рукой. Рукой, которую он не прячет в гареме, а которую показывает всей галактике.
Она закончила, и в тишине кабинета повис её вызов. Она не просила места в его сердце — оно, казалось, уже было её. Она просила места в его империи. На своих условиях.

От её слов, очень похожих на те, которые она говорила перед визитом к ней Фемидии, у Лейнга похолодело на сердце, он ощутил почти физическую боль. Для него эти слова звучали жестоко. Но будучи опытным воином, Лейнг Артиер сдержал удар.
— Я право понял твоё желание, и понял его очень ясно. Однако, то что осталось для меня загадкой которая видимо никогда не будет раскрыта, так это твои чувства ко мне. Это нечто другое, совсем не то что испытывают другие. А жаль.
Он облокотился назад на спинку кресла, и глубоко задумался рефлексируя вслух.
— Интересно, отчего я разговариваю с тобой сейчас. Что в тебе так цепляет и привязывает меня к тебе кроме твоей внешности.
Наконец он восстановил зрительный контакт.
— Возможно, боги направили мне эту встречу с тобой, чтобы мне пришло разрешение ситуации с Эйр, через разрешение ситуации с тобой.
Вот и впервые, по его щеке скатилась слеза.
— Ни она ни ты, ещё не имеете детей от меня, это облегчит дело. Я могу отпустить вас обратно, или если это будет вредить вашей репутации, мы можем переселить вас туда, где ни кто не будет знать вас, и снабдить средствами к безбедному существованию.
Его голос слегка дрогнул, и ему пришлось отвернуться, чтобы собраться.
— Я не желаю терзать вечным несчастием тех кто не в силах полюбить меня, деля соседство с другими. Я не мучитель, не тиран, как бы ни говорили мои враги из синдикалистского подполья или Сопротивления. Если будет на то ваше желание, твоё желание ты будешь свободна от меня. Ибо то о чём ты просишь, невозможно. Не из-за Фемидии, но из-за того как несправедливо это будет по отношению к другим моим возлюбленным.

Слова Лейнга обрушились на неё, как ледяной водопад. Отпустить. Снабдить средствами. Свободна. Каждое слово было ударом кинжала, и от каждого внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Он плакал. Он. Кайзер, Повелитель Лиги, чьи легионы сеют страх в галактике... плакал из-за неё. Из-за её упрямства, её гордыни, её неспособности... что? Сказать правду? Ту правду, которую она сама от себя скрывала. «Твои чувства ко мне... это нечто другое... А жаль.» Эти слова пронзили её глубже, чем любое давление Фемидии, чем любой унизительный взгляд при дворе. Потому что в них была не злоба, а... сожаление. И боль. Та самая боль, что сейчас разрывала и её изнутри. Когда он отвернулся, её собственная маска окончательно рассыпалась. Лёд в глазах растаял, уступив место отчаянной, животной панике. Он действительно отпустит. Он уйдет. И всё... всё это закончится. Навсегда.
— Нет... — это был не крик, а сдавленный, хриплый шепот, полный такого отчаяния, что его невозможно было подделать. Она резко встала, стул с грохотом опрокинулся за её спиной.
— Лейнг, нет...— она шагнула к нему, её руки дрожали, и она схватила его руку, прижимая её к своей груди, где сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. — Ты не понял... Ты всё неправильно понял!
Слёзы, которые она так яростно сдерживала все эти недели, наконец хлынули по её щекам, смешиваясь с его единственной слезой.
— Да, это нечто другое! — её голос сорвался, в нём звучали и ярость, и мольба. — Потому что я не хочу быть одной из многих! Я хочу быть... единственной! И это ужасно, это эгоистично, я знаю! Но я не могу... я не могу делить тебя с другими и называть это любовью!
Она смотрела на него, её сине-фиолетовые глаза, полные слёз, сияли незащищённой, раненой искренностью.
— Ты спрашиваешь о моих чувствах? — она прошептала, её пальцы сжались на его руке. — Я ненавижу тебя за то, что ты ворвался в мою жизнь и перевернул её. Я ненавижу себя за то, что позволила этому случиться. Но когда ты рядом... всё остальное просто перестаёт существовать. И мысль о том, что ты отпустишь меня... что я больше никогда не увижу тебя... она... она хуже любой клетки.
Это было признанием. Не в любви — это слово было слишком мелким для той бури, что бушевала в ней. Это было признанием в порабощении. В добровольном, мучительном, невозможном рабстве у человека, который предлагал ей свободу.
— Не отпускай меня, — вырвалось у неё в отчаянном, сломленном шёпоте. — Пожалуйста. Просто... не отпускай.


Он был в лёгком шоке, который затевал в бешеный смерч из эмоций в его груди, сердце стучало как барабан, столь искреннего, чистого и нежного признания он не ожидал, и дух его било об скалы с каждым её "не отпускай", ведь в этом заключалось его желание.
— Я совершенно не хочу терять тебя, — сказал он сближаясь и лаская второй рукой её лицо, — мне больно от таких мыслей...
Не сдержавшись, он прильнул губами к её гулам, а рука что была у её груди как и вторая подхватили её за талию, и приподняв усадили на стол.
— Ты моё безумие, моё сумасшествие — шёпотом он проговорил в перерывах между поцелуями, которые плавно переместились от уст к шее. А руки опустившись подбросили подол платья ввысь начав ласкать её бёдра.
Мир сузился до точки — до жара его губ, до шёпота, врывающегося в самое нутро, до грубоватой нежности его рук, срывающих покровы и усмиряющих её мятежную плоть. В этом внезапном, всепоглощающем шквале не было места ни расчёту, ни страху, ни горьким размышлениям.

Вся её выстроенная за вечер крепость рухнула под натиском этой яростной, исповедальной страсти. Его слова «Ты моё безумие» отозвались в ней не оскорблением, а ключом, отпирающим какие-то глубинные замки. Да, это было безумие. Сойти с ума от человека, который одновременно был её тюремщиком и единственным, кто видел в ней личность. Вместо того чтобы оттолкнуть, её руки сами потянулись к нему, вцепились в плечи, в волосы, прижимая его ближе, как будто боясь, что это мираж, который вот-вот рассыплется. Её собственный стон, приглушённый и стыдливый, вырвался в ответ на его прикосновения, плывущие по бёдрам. Сумасшествие, — пронеслось в её помутневшем сознании. Так будь им. Она ответила на его поцелуи с той же яростью, в которой смешались долго сдерживаемое отчаяние, гнев и внезапно прорвавшаяся плотина желания. В этом хаосе не было больше Кайзера и наложницы. Были только он и она, два одиноких шторма, нашедшие друг в друге точку схождения. Её тело, долго бывшее лишь политическим инструментом, наконец-то ожило, заговорило на языке чистой, животной правды. И в этой правде не было места ни клетке, ни цепям. Была только всепоглощающая, освобождающая буря.

Он обнимал и снимал платье с Лукрес, отбрасывая в сторону её шляпку страстно лаская её, раздевшись самостоятельно пусть и не полностью, он занимался с ней любовью прямо на рабочем столе её отца. Но это было не похоже на их страстный, но короткий первый раз тогда, в каюте при знакомстве. Мужчина что жил со столькими женщинами, имел чуткость и саморефлексию частями своего характера, неспешил доставляя ей большее наслаждение, и сконцентрировавшись на этом. Когда первые волны страсти чуть спали, он как настоящий фирсе стоя, поднял её ножки вверх, продолжая снова брать её, лежавшую на спине. А спустя некоторое времяя покрывая её грудь и живот поцелуями, вдруг резко развернул девушку и стал с бешенным сладострастием брать её сзади, снова и снова, на этот раз уложив животом на стол, и лаская руками ееё грудь. Да он был грубоват, как германский древрий воин, то сжимая запястья её рук, то порой ускоряясь в своих телодвижениях. Но без её воли, он не переходил к связываниям и прочим вещам, которые они практиковали с Фемидией. Вот уж где был поистине жёсткий секс. Сейчас же, Лейнг балансировал на грани нежности и грубости. И снова сменяя позицию он уже сам разместился на спине ложаст на стол, позволояя уже Лукрес взлетать с него к звёздам чистого наслаждения.

Мир сузился до точки. До жара кожи, до грубоватой нежности его рук, до влажного шёпота дыхания в тишине кабинета. Лукрес не думала. Она чувствовала. Каждое прикосновение было ответом на её вызов, каждое движение — диалогом на языке, не требующем слов. Когда он снимал с неё платье, это был не просто акт раздевания. Это было снятие доспехов, тех самых, что она надела, ступив на «Супримаси». Он отбрасывал в сторону не ткань, а её защитные слои — высокомерие, холодность, расчёт. И когда его губы коснулись её кожи, она поняла: здесь, в его объятиях, она не актив, не заложница. Она — женщина.
Его чуткость поражала. Он, повелитель гарема, знаток женских тел, не торопился, словно изучая карту её наслаждения, находя те точки, где её собранность таяла, а ледяное спокойствие превращалось в сдавленный стон. И когда он поднял её, заставив опереться на него, это был не просто порыв страсти. Это был акт доверия. Она отдавала ему своё тело, свою тяжесть, своё равновесие, и он принимал всё, не позволяя упасть. Грубость его ласк была иной — не унижающей, а утверждающей. Сжимая её запястья, он не ограничивал, а держал. Ускоряясь, он не подавлял, а увлекал за собой. И в этой смене позиций, в его готовности отдаться, позволить ей вести танец, Лукрес увидела то, чего так жаждала. Признание. Признание её не как объекта, а как равного участника этой безумной, животной близости.
Когда волны удовольствия отхлынули, оставив тело влажным и размягчённым, а разум — пустым и ясным, она лежала, прижавшись к его груди, слушая учащённый стук его сердца. И в этой тишине, пахнущей их телами, дорогим деревом и влажным ночным воздухом Тариса, не было ни Кайзера, ни наложницы. Были только мужчина и женщина, нашедшие в друг друге временное, но жгучее убежище от бремени своих ролей. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как теперь смотреть в глаза Фемидии или отцу. Но в этот миг, с его рукой на своей спине, Лукрес впервые за долгое время не чувствовала себя в клетке. Она чувствовала себя... живой.
Предоставив себе и Лукрес немного времени для отдыха, Лейнг Артиер любовался её обнажённым телом, и спустя короткое время он начал ласкать её снова, плавно водя пальцами по нежной коже тарисианки. Приподнявшись над ней, он сладострастно с языком и пощипываниями целовал снова её шею, грудь, живот, но на этот раз пойдя дальше и достигнув бёдер, а потом и самого страстного, распаляя в девушке цветок желания. И достигнув точки, снова навис над ней, их уста сплелись в поцелуе и он возобновил танец тел, с новой страстью, с новыми силами всей своей душой погружаясь в бездну её женственности, и порождая в ней такое наслаждение, которое раньше ей было просто неведомо. В этот раз он был сверху, и от его пылких движений, он сам вылетел в космическое пространство удовольствия. Но вот уже и он притомился лёг давая отдых членам своим.

Когда его пальцы вновь коснулись её кожи, это было уже иное прикосновение. Не осада, не исследование, а... поклонение. Медленное, внимательное, заново открывающее каждую линию, каждую впадину. Лукрес не сопротивлялась, позволив телу растаять под этим ласковым штурмом, и тихий, глубокий вздох вырвался из её груди. Его губы, язык, легкие пощипывания — всё это сплеталось в единую симфонию, заставляя её кожу гореть, а сознание — мутиться. Когда он двинулся ниже, к самым сокровенным тайникам её тела, она инстинктивно напряглась на миг, старый страх и гордыня пытаясь возвести последний бастион. Но он был неумолим и... безжалостно нежен. Он не брал, а приглашал, не требовал, а пробуждал. И когда волна нарастающего удовольствия достигла пика, смывая последние остатки контроля, она издала сдавленный, почти болезненный стон, вцепившись пальцами в его волосы не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, не дать этому безумию прекратиться. И когда он снова вошёл в неё, их вздохи слились в едином порыве. На этот раз не было борьбы, не было попытки что-то доказать. Было лишь глубокое, пульсирующее единение. Каждое его движение было ответом на её внутренний трепет, каждый её встречный толчок — безмолвным согласием. Она смотрела ему в глаза, и в их зелено-голубой глубине не было ни власти, ни расчета — лишь чистая, почти животная страсть и странная, пронзительная нежность.
Когда финальная волна накрыла её, это было не взрывом, а медленным, бесконечным падением в бездну блаженства. Её тело выгнулось, пальцы впились в его плечи, а из глаз брызнули горячие, неконтролируемые слёзы. Не слёзы боли или унижения, а слёзы капитуляции — полного, тотального растворения в ощущении. Он рухнул рядом, и несколько минут они лежали молча, их тяжелое дыхание и стук сердец постепенно замедляясь. Лукрес не смотрела на него. Её взгляд был устремлен в потолок, но она видела не резные панели кабинета отца, а бесформенные всполохи на внутреннем веке. Всё её существо было пусто, тихо и... чисто. Все обиды, все страхи, вся ярость — всё было сожжено в этом огне. Она повернула голову, её иссиня-чёрные волосы растрепались по полированной поверхности стола. Её рука медленно, почти нерешительно, потянулась к его руке и нашла её. Пальцы сцепились — не в страсти, а в молчаливом, усталом союзе. Никто не произнёс ни слова. Но в этой тишине, пахнущей сексом, потом и их общим дыханием, родилось нечто новое. Хрупкое. Опасное. Но уже неотвратимое.

[Эйрис ап Эйлунд]

Музыка, лившаяся из под нежных пальцев Юэ сложно было назвать печальной или весёлой. Инструмент в её руках пел, пока все остальные, пользуясь новым этиктом разбежались кто куда, в стремлении восполнить не достававшее им. У Юэ же было всё. У неё с самого детства были слуги, были исполнения заветных желаний. И отец, и братья всегда баловали свою единственную сестру и жаловаться девушке никогда ни на что не приходилось. В огромном зале наложниц, сейчас находилась лишь она одна. Прекрасное одиночество, которое было заполнено мыслями и ощущениями.
Впервые оказавшись под сводами этого места, она всего несколько раз была удостоена чести разделить ложе с королём, а ныне уже кайзером. Из-за неё изменили именования и статус наложниц, расположив всех в условной иерархии. Она никогда ни о чём не просила Лейнга и не стремилась вырываться впереди остальных. Просто радуясь тем минутам, что ей были дозволены и отмерены подле королевской четы. Многие воспринимали её умиротворённость, как крайнюю степень высокомерия, однако Юэ, несколько переросшая уже свою беззаботность, старательно отсекала от себя все треволнения, стремясь стать оплотом и гаванью духовного мира в сердцах тех кто готов был слушать. Музыкой ли, или театральными представлениями, принцесса скрашивала жизнь многих, а порой и объединяясь с Адаме, которая любила учавствовать в маленьких постановках. Сначала в их размеренную жизнь добавилась принцесса Эйр и её скорбь концентрировалась вокруг. Разбитая любовь, потеря самого дорогого и ценного... под час это сводило с ума даже самых стойких. Кто-то начинал ненавидеть всех вокруг, кто-то замыкался в себе и сводил счёты с жизнью. Юэ старалась навещать принцессу Эйр, но вскоре поняла, что та не откликается на открытость и мягкость предложения дружбы. Словно брошенный камень в безмятежную гладь реки, она стала первой, кто создал волны. А теперь, случилось куда большее "зло" для всех них. Лёгкость и безмятежность в воздухе рассеялась, с решением поменять всё мироустройство ради очередной приходи бунтующего сердца. Кем бы не была эта Лукрес, для Юэ это было подобно сшибающему с ног цунами, от которого всё внутри хрупкой хешо-принцессы холодело. Музыка гучжэна дрожала, подобно невыплаканным слезам расползающегося покоя. Когда-то щебетавший цветник, стал пустым и безлюдным. Хотя не все согласились покидать отведённые под гарем территории.
- Моя принцесса... - Встревоженный оклик служанки Ли Сун заставил девушку замереть. - Ваши пальцы.
Юэ остановилась и посмотрела на свои руки. От длительной и упорной игры, подушечки левой руки рассеклись о струны и сейчас кровоточили. Но боли она не ощущала. Ведь вся боль была внутри. Треск отрываемого подола и девица Ли принялась вытирать и бинтовать пальчики госпожи, заставив ту встать и направиться в их покои.
- Ну почему, вот уже три дня, вы сама не своя. И едите как птичка. Лучше бы вы отправились вместе с госпожой Адаме и Эолой...
- Нет. Всё хорошо. Уж если так сталось, что новый эдикт позволяет нам выходить, пусть им пользуются вволю. Мне нет охоты до этого. Сейчас я намного свободнее остальных, ведь у меня нет лишних ожиданий и очарований. Государь и государыня, если изволят всегда смогут найти меня здесь. Даже если они больше никогда не придут. И в том нет горести. Я последую пути Синь и посвящу себя заботам сохранения искренности и чести. И молиться за них всем предкам.

[Sven]

После столь бурного соития, Лейнг отлежался и отдохнул, а потом быстро и по военному оделся, что позволило ему помочь одеться и Лукрес. С любовью глядя на неё в этот момент, он был рад, счастлив и доволен тем, что ему не придётся с ней расставаться, и что она больше не будет в состоянии ледяной, молчаливой и терпеливой забастовки, против него. Когда они оделись, он заботливо подправил последние черты её образа и вдруг сказал, заворожённым тоном в голосе.
— А не покажешь свою комнату в этой резиденции?
Лукрес, всё ещё находясь под влиянием эмоционального и физического катарсиса, позволила ему помочь одеться. Его военная эффективность в этом процессе контрастировала с нежностью в его глазах. Когда его пальцы поправили прядь её иссиня-чёрных волос с голубым отливом, она не отстранилась. Его вопрос прозвучал не как приказ правителя, а как просьба любопытствующего мужчины, желающего проникнуть в её личное пространство, узнать её ещё глубже. В её сине-фиолетовых глазах мелькнула тень уязвимости. Комната в резиденции отца... это было последнее убежище её прежней жизни, место, где она была просто Лукрес, а не фавориткой или политическим активом. Она медленно кивнула, её губы тронула едва заметная, уставшая, но искренняя улыбка.
— Хорошо, — её голос был тихим и немного хриплым. — Но только... не смейся над беспорядком.
Взяв его за руку — жест, ставший теперь естественным, — она повела его из официального, пахнущего властью и деревом кабинета в коридоры, ведущие в её личные покои. Этот шаг был символичным: она впускала его в самое сокровенное, что у неё оставалось от жизни «до». Это был акт окончательного доверия, последняя крепость, сдающаяся без боя, но с надеждой на то, что завоеватель оценит её ценность и превратит не в руины, а в новый, общий дом.
Оказавшись в покоях девушки, Лейнг улыбался представляя себе как она тут жила своей обычной жизнью. После чего, он повернулся к ней и заявил.
— Хочешь и здесь всё будет неизменно, чтобы ты всегда могла вернуться, если вдруг пожелаешь? — Он подошёл и взял её за руки, в ожидании ответа.
Вопрос застал её врасплох, отозвавшись эхом в тишине комнаты. Неизменно. Словно якорь в бушующем море её новой жизни. Лукрес окинула взглядом знакомые стены, каждую деталь, хранившую отголоски её прежнего «я». Его руки, сжимающие её ладони, были тёплыми и твёрдыми. Не в оковах, а в опоре. В его глазах она не увидела снисходительности или проверки — лишь искреннее желание дать ей ту самую точку опоры, о которой она не смела и просить.
Горло сжалось от нахлынувших чувств. Это был не просто жест. Это было признание её права на прошлое, на корни, на ту часть личности, что не принадлежала ни ему, ни дворцу, ни Лиге.
— Да, — выдохнула она, и в этом слове был целый мир. — Я... я хочу этого. Очень.
Её пальцы сжались в ответ, цепляясь за его руки как за спасательный круг. В её глазах, всё ещё отливавших фиолетовым в полумраке комнаты, стояли непролитые слёзы — но уже не от боли или гнева, а от облегчения. Он понял. Понял, что мне нужен не только трон рядом с ним, но и место, куда можно вернуться просто самой собой. Этот дар был дороже любой драгоценности. Он возвращал ей часть контроля, часть её старой жизни, но уже не как бегство, а как осознанный выбор. Теперь её связь с Тарисом, с этим домом, становилась не цепью, а мостом между двумя её мирами.
— Да Лукрес, да. — шептал ей Лейнг Артиер — да будет так.
Он поцеловал её обнимая, и лаская руками спину, руки. А потом, не отпуская её рук ему вдруг нечто пришло в голову, что он решил озвучить.
— Такое право должно быть у каждой, по крайней мере там куда распространяется моя юрисдикция. Что скажешь?
Его слова прозвучали не как романтическая клятва, а как зарождающийся государственный указ. И это поразило её сильнее любого любовного признания. У каждой...Мысль ударила с такой силой, что она на мгновение застыла, ощущая, как в её сознании переворачивается целый мир. Она боролась за крохи собственной автономии, а он... он видел в её личной потребности — *принцип*. Право, которое должно быть гарантировано. В её глазах, всё ещё влажных от предыдущих эмоций, вспыхнул новый огонь — не страсти, а острого, почти пугающего понимания.
— Ты... — её голос сорвался, и она замолчала, сжимая его руки с такой силой, что кости побелели. Она искала слова. Это было больше, чем согласие. Это было прозрение.
— Ты хочешь превратить мою личную крепость... в право для всех нас? — она наконец выдохнула, глядя на него с смесью благоговения и ужаса. — Ты понимаешь, что это...
Она не договорила, но мысль висела в воздухе: ...что это изменит всё. Это был уже не просто жест заботливого любовника. Это был стратегический ход правителя, видящего в «гаремной реформе» инструмент для создания новой, более прочной лояльности. И в этом жесте она увидела не только личное спасение, но и... свою возможную роль. Не просто получательница милости, а соавторницы перемен. Её ответ был беззвучным кивком, полным осознания всей глубины и тяжести его слов. В её взгляде читалось: Да. Сделай это. И позволь мне помочь.
— Как только мы вернёмся на Супримаси, я издам соответствующий эдикт. — Вдруг он увидел мягкую кровать, её кровать на которой она спала, и пламя страсти взорвалось в нём с новой силой.
— Моя Лукрес, моя сладкая революционная соратница, позволь мне ...— он повёл её к постели, следя за реакцией.
Фраза «сладкая революционная соратница» прозвучала как искра, упавшая в порох. В этих словах было не только желание, но и признание её нового статуса — не просто любовницы, а партнёра в замысле, меняющем устои. И когда он повёл её к кровати, это было не просто падение в страсть. Это было освящение нового союза на самом сокровенном месте её прежней жизни. Её комната, её кровать — теперь становились алтарём, где приносилась клятва не только друг другу, но и будущей перемене. Она не сопротивлялась, позволив увлечь себя. Её ответом был пламенный, жадный поцелуй, в котором смешались благодарность, одобрение и жажда закрепить этот миг единства. В её глазах, тёмно-синих и бездонных, читалось: *«Да, преврати моё прошлое убежище в наш общий манифест. Сделай это.
И он сделал, пламенно отвечая на её поцелуй Лейнг буквально подхватил девушку на руки, и перенеся в постель аккуратно возложил её, а после он начал раздевать и наслаждаться ей, лаская её тело, покрывая её поцелуями и вновь обнажаясь, он горячо желал её прямо здесь, прямо сейчас. Голова мужчины пошла кругом от вожделения, он обожал её здесь и сейчас. Они сидели на коленях на мягкой кровати. Он сидел позади, и прижимаясь к её спине снова и снова входил в неё сзади, обхватывая руками и лаская груди Лукрес, пока его язык ласкал её эрогенные зоны у шеи и ушек. Но страсть разгорелась ещё сильнее, он прорычал словно тот медведь, которого он зарубил в древнем храме ситхов на Коррибане, во время фирсеренского сакрального инициатического обряда. Ведомый обнажённой, животной страстью, он нагнул её уперев головой в кровать, и так бойко взялся за девушку рыча и входя в неё снова и снова, что по всей её комнате раздавались шлепки, пока в зените он не издал последний рык.
Это была уже не просто страсть, а ритуал. Политический акт, скреплённый плотью и дыханием. Когда он переносил её на кровать, это было не просто падение, а возложение — на алтарь её прошлого, которое отныне навсегда становилось частью их общего будущего. Его ласки, его рыки, его животная, почти первобытная одержимость ею в этот миг — всё это было языком, на котором он клялся в своей одержимости. И Лукрес отвечала на этом же языке. Её стоны, её ответные движения были не просто откликом на ласки, а клятвой верности не только ему, но и той роли, которую он ей предложил — «соратницы». Когда его финальный рык слился с её сдавленным криком, в комнате воцарилась тишина, густая и звенящая, как после бури. Они лежали, тяжело дыша, их тела слиплись от пота. В этом молчании висел невысказанный договор: отныне её личная крепость стала их общей цитаделью, а её бунт превратился в их общую реформу. Он, возможно, видел в этом акте утверждение своей власти над всем, что принадлежало ей. Но она в этот миг чувствовала не завоевание, а освящение. Он не отнимал у неё последнее убежище — он делал его фундаментом их союза.
Суровое животное начало в Лейнге обратилось нежностью, и даже обесиленый он гладил Лукрес по спине, бёдрам, голове вдыхая её аромат. Пока наконец не сказал.
— Моя Лукрес — с этими словами он нежно обнял её и прижал крепко к своей груди испещрённой шрамами от боёв и инициатического ритуала. Сегодня он тоже вершил ритуал, и прошептал
— ритуал любви — имея в виду ритуал очищающий его отношение ко всему гарему.
Слова «ритуал любви» повисли в воздухе, наполняя комнату новым, сакральным смыслом. Лукрес прижалась щекой к его груди, ощущая под губами рельеф шрамов — карту его битв и страданий. И в этот миг её собственная внутренняя буря окончательно утихла, сменилась странным, почти мистическим спокойствием.
Очищение. Да, именно это она чувствовала. Не просто физическую разрядку, а очищение тех ран, что нанесли друг другу их гордыни и обстоятельства. Его грубая страсть была пламенем, а последующая нежность — целительной водой.
— Наш ритуал, — прошептала она в ответ, её голос был глухим от усталости и переполнявших её чувств. Эти два слова значили для неё всё: признание их связи как силы, способной менять не только их самих, но и законы того мира, в котором они оказались. Она закрыла глаза, погружаясь в звук его сердца и запах их смешённых тел. Впервые за долгое время в её душе не было ни борьбы, ни страха, лишь тихая, уверенная ясность. Путь вперёд был неизведан и труден, но теперь она знала, что идёт по нему не одна. И этот союз, скреплённый страстью и болью, был куда прочнее любых политических договорённостей.
После третьего раунда страстной и пылкой любви, оба любовника уже отоспались как следует, но всё же взращённый в спартанских условиях Лейнг Артиер первым проснулся и тихо сойдя с кровати и поправив одеяло Лукрес, он быстро принял душ и оделся. Его свита ожидала снаружи, поэтому приоткрыв дверь он прошептал.
— Готовьте шаттлы, всем полкам лейб-гвардии приказ, возвращаемся на "Супримаси", скоро мы отправимся дальше.
После этого, он вернулся к Лукрес и поцеловал её в щёку борясь с нежеланием будить свою революционную принцессу.
Лукрес проснулась не от звука шагов или приказа, а от сменившейся атмосферы в комнате. Там, где несколько часов назад царила жаркая, живая аура его присутствия, теперь висела прохладная, почти стерильная тишина. Она приоткрыла глаза как раз в тот момент, когда его губы коснулись её щеки. Её сознание, ещё затуманенное сном, мгновенно прояснилось. Он уходит. Но на этот раз эта мысль не вызвала ни страха, ни горечи. Напротив, в ней было странное спокойствие. Она поймала его руку, прежде чем он успел отстраниться. Её пальцы мягко сомкнулись вокруг его запястья — не чтобы удержать, а как молчаливое заверение.
— Я буду готова через полчаса, — её голос был низким от сна, но твёрдым. В её сине-фиолетовых глазах не было и тени той ледяной отстранённости, что была прежде. Теперь в них читалось понимание, принятие и... решимость. Он возвращался к своей империи, к своим войскам, к своим обязанностям. И она больше не была его тайной слабостью или проблемой. После вчерашнего она стала его союзницей. И союзники не заставляют себя ждать. Она отпустила его руку и поднялась с кровати, обнажённая, но не чувствуя стыда — лишь новое, обретённое в страсти и откровении достоинство. Её последний взгляд, брошенный ему через плечо по пути в душ, говорил: Наш ритуал завершён. Теперь — к работе.
Уловив эти вайбы ответственности, Лейнг лишь успокаивающим и любящим тоном, мягко сказал ей.
— Всё хорошо, не спеши. — Он был искренне рад тем примирением, которое сочеталось между ними. И потому продолжал наблюдать разные детали из её комнаты, запоминая это место. Когда-то точно также, он проводил ночи в замке Вайси графини Дуку, и теперь ощущал похожие чувства, хотя Лукрес по его мнению была несколько более "городская штучка", чем тепличная аристократка Вайси. Лукрес пожалуй была воплощением того эйкуменополиса и жизни в планете-городе. Именно это его страшно подкупало, похожей девушки у него не было никогда. Он понял, что такого ему действительно не хватало, для полноты опыта любви. Он и впрямь был необычным человеком, принимающим в себя чужие культуры, изучающим и что самое редкое, наслаждающимся этими особенностями.
Его слова «не спеши» обволокли её тёплой дымкой, снимая последние остатки напряжения. В его тоне не было снисходительности — лишь глубокая признательность за её готовность и желание продлить эту хрупкую, интимную ауру, окружавшую их в её комнате. Лукрес почувствовала его взгляд, скользящий по деталям её мира. И в этом внимательном, изучающем молчании она вдруг с абсолютной ясностью поняла. Он сравнивал. Не оценивая, а собирая. Как он когда-то впитывал культуру скаанцев, как изучал обычаи завоёванных планет — так теперь он с любопытством первооткрывателя изучал *её*. Дочь эйкуменополиса, порождение стали и неоновых огней. И в этом не было пренебрежения к тепличной аристократии вроде Вайси — лишь признание её уникальности. Такого, как она, у него действительно не было. Она поймала его взгляд, и в её глазах, лишённых теперь всякой защиты, вспыхнула искра острой, почти болезненной нежности. Он собирал миры, и теперь её душа, выкованная на просторах планеты-города, стала ещё одной бесценной частью его коллекции. Я не буду, — подумала она, и в этих словах был не отказ, а обещание. Обещание насладиться этими последними мгновениями тишины перед возвращением в водоворот двора. Теперь она знала — её «городская» сущность была не недостатком, а тем уникальным даром, который она одна могла принести в его мир.

А Лейнг тем временем наслаждался счастьем восстановленного мира и покоя. Когда девушка оделась и приготовилась, он с упоением и наслаждением рассматривал её новый образ, шляпка, жакет, и мини-юбка. Всё это приправлено многочисленными аксессуарами, которые дополнялись высокими батальонами на высоком каблуке. Подойдя к ней, Лейнг обнял девушку и поцеловал её в уста, сначала нежно, но потом страстно с языком, а руки его спустились к её ягодицам. Дыхание участилось, но потом самоотстранившись он сказал.
— Ох не время, это я себе не обращай внимания. — Он прикрыл глаза и восстановил дыхание. — Идём прошу.

Лукрес позволила себе расслабиться в его объятиях, ответив на страстный поцелуй с той же готовностью. Его внезапная сдержанность вызвала у неё не разочарование, а скорее уважение — он подтвердил, что их связь не только о сиюминутных порывах. Лёгкая, понимающая улыбка тронула её губы. Она поправила шляпку, в её движении была та самая «городская» уверенность, которую он так ценил.
— Как скажешь, — её голос прозвучал спокойно, но с лёгкой, игривой ноткой. — Но знай, что я это запомнила.
Взяв его под руку, она уверенно направилась к выходу, её каблуки отчётливо стучали по полу, отмеряя шаг к их общей новой реальности.

На мгновение сжав зубы и втянув воздух, словно бы запах Лукрес, Лейнг ответил ей.
— Я не на долго оставлю тебя помнить о моих намерениях — его фраза, была произнесена так же игривым тоном, а вожделеющий взгляд говорил сам за себя. Но вот они торжественно прошли на выход, и пока не был издан эдикт Лейнг поймал взглядом склонившегося и желающего доброе утро, отца Лукрес, отдавшего её как думал Арктур как вещь, что отбило у Лейнга желание проявлять уважение, так как он был на вайбе Лукрес. И он мимо проходя сказал громко и ясно.
— Чтобы в апартаментах моей женщины ничего не менялось. Это помещение по прежнему принадлежит ей, не разочаруйте меня.

Лукрес почувствовала, как рука Лейнга на её спине на мгновение стала твёрже, когда его взгляд скользнул по склонившейся фигуре отца. Воздух сгустился от невысказанного напряжения. И тогда прозвучали его слова — чёткие, как удар клинка, и обращённые не к ней, а через неё, ко всему Дому Вальтур. Фраза «моя женщина» прозвучала не как собственничество, а как провозглашение статуса и неприкосновенности. А приказ сохранить комнату неизменной был не просто капризом — это был публичный щит, накинутый на её прошлое, и молчаливый выговор отцу, посмевшему обращаться с дочерью как с разменной монетой. Лукрес не смотрела на отца. Она смотрела прямо перед собой, её поза была безупречной, а на губах играла едва заметная, холодная улыбка удовлетворения. В этот миг она ощутила не просто защиту, а восстановление справедливости. Её личное пространство, её история были официально признаны частью её нового статуса.
— Спасибо, — тихо произнесла она, обращаясь уже только к Лейнгу, и в этом слове был гораздо более глубокий смысл, чем простая благодарность за сохранение комнаты. Это была благодарность за то, что он увидел ту боль, и за то, что публично встал на её сторону.

Лейнг был очень доволен тем, что как он понял Лукрес правильно поняла его акцию с её отцом, ведь он действительно её понял и теперь, через призму этого понимания взглянул и на Арктура. Ни без тери презрения. Но вот они уже летели в шаттле, вместе с множеством других шаттлов и истребителей, и Лейнг тихо ответил.
— Не за что. В отличии от меня, он тебя похоже совсем не понял. — При этих словах, он приобнял девушку покрепче, застыв взглядом на её ножках. После чего сказал шутливым тоном.
— Но и мне надо думать ещё о чём-то, а то так и Лига завершит своё существование.
***
Они прилетели и вышли из шаттла, доставившего их, вплетаясь в окружение лейбгренадер. И перед ними в ожидании, стоял камергер Фрейзер, который поклонился с надеждой обратить на себя внимание, его лик был тревожен, что было не свойственно пожилому землянину. Остановившись, Лейнг спросил у него — в чём дело? — тот ответил, с поклоном.
— Государь, прошу прощения. После эдикта о свободном передвижении для ваших дам, я получаю доклады о происшествиях с ними. В общем, вчера все вылетевшие на гонки дамы, кроме госпожи Лукрес — он поклонился и ей — вернулись благополучно, но принцесса Юэ. Несколько часов назад распорола пальцы при игре на своём музыкальном инструменте.
В этот миг, Лейнг ощутил укол вины, не потому что был в это время с другой, а потому что узнал слишком поздно как ему казалось. Серьезно посмотрев на Лукрес он хотел было извиниться и покинуть её, но потом передумал и сказал вслух.
— Ты не желаешь познакомиться с ней? Может составишь мне компанию?

Лукрес ощутила, как её мир, только что обретший устойчивость в его объятиях, вновь качнулся. Принцесса Юэ. Музыкальный инструмент. Распоротые пальцы. Каждая деталь в докладе камергера выстраивалась в тревожную картину, от которой кровь стыла в жилах. Это не было простым несчастным случаем. Его предложение прозвучало не как вежливое приглашение, а как просьба о поддержке и... доверии. Он впускал её в свою боль, в свои обязанности, в самое сердце сложной механики его «семьи». Она встретила его серьёзный взгляд, видя в нём ту же тяжесть, что и у неё на душе. Вина? Да, возможно. Но не за их близость, а за то, что система, которую он выстроил, дала сбой, причинив боль одной из его жён.
— Конечно, — её ответ был немедленным и твёрдым. Она мягко высвободила свою руку из его объятий, но не для того, чтобы отдалиться, а чтобы занять позицию рядом с ним. — Пойдём.
В её сине-фиолетовых глазах читалась не ревность, а холодная, ясная решимость. Её собственная борьба за место в этой системе внезапно отошла на второй план перед лицом реальной беды. Она кивнула камергеру, давая понять, что ситуация под контролем. В этот миг Лукрес поняла: её новая роль «соратницы» начиналась не с политических реформ, а с этого — с готовности разделить с ним бремя власти и ответственности за тех, кто от него зависит. Идти рядом, когда он спешит к раненой жене, — это был её первый настоящий экзамен.

[RankSkord]

Вскоре они вернулись с гонок. Соноха была мощно воодушевлена гонкамина Свупах. Она зарядилась энергетикой соперничества, скорости. Но гонки это еще и дициплина. Она должна расти в навыках, в том числе в навыках владения клинком. Поклонившись Морин Сайрекс оповестила ее о том, что хочет найти себе фехтовальный зал.
-Я бы хотела заняться фехтованием. Хотелось бы и в форме быть, и в навыках вырасти. А то я боюсь отстаю. Разумеется я буду совмещать все с работой. Ранкорн очень часто гонял меня по фехтованию... Я не хочу упустить полученные знания... Хочу преумножить. Вы может порекомендуете мне что либо? - Легкое смущение в голосе, говорило о сомнении - а стоит ли отвлекать по такому пустяку Морин? Ее пальцы касались друг друга, а взгляд был отведен в сторону. Поскольку обучали ее теперь все - значит и спрашивать можно... Любого. Но Соноха еще и смущалась. Она не собиралась "тюлениться"(хотя это делать она обожала). Она собиралась работать над собой. Усердно. Но Морин жила на Супримаси очень долго и знала лучшее место куда стоит обратиться Аколитке для достижения этих целей.
Своему учителю она не звонила. Она встретится с ним лично и поговорит. Все эти разговоры по голосвязи важны. Но она предпочтет личное общение. С глазу на глаз.

[Эйрис ап Эйлунд]

Уже будучи на Супримаси, у её протеже возникли некоторые вопросы, которые заставили Морин взглянуть на неё. Какое-то время женщина молчала, после чего пожала плечами.
- Смотря что тебе интересно. Яритомо-доно дает функционал вековой школы знаний и традиции собранной мудрости меча. Что же до графини Дуку, это классика фехтования в духе дуэльных встреч. Походи, посмотри. Быть может что и приглянется. - Сама же Морин предпочитала пока держаться от всего этого подальше. Ей хватало своего багажа знаний, да и упор ей хотелось делать на формы владения непосредственно световым мечом. - Мой первый урок тебе. Решения, вещь сложная. Но когда научишься их принимать самостоятельно, откроется истина, что ты вольна выбирать тот комфорт в котором тебе приятней.

[Sven]

Тарис, орбита, борт Супримаси
С искренней улыбкой благодарности, Лейнг кивнул Лукрес и они направились в гаремную зону, где доселе Лукрес ещё не бывала. Стоит ли говорить, что это был небольшой рай с фонтанами и скамейками, парком и разнообразными местами, для проведения досуга и саморазвития. Они пришли к апартаментам, устроенным необычным образом в духе культуры Юэ Минь принцессы хэшо из страны Дзуйгхо планеты Ерравия. Сам Лейнг Артиер был немного взволнован, но держался. Он подошёл ко входу и открыв дверь начал входить бросив взгляд на Лукрес и кивая мол "за мной", по-военному.
Лукрес сделала глубокий вдох, впитывая атмосферу этого скрытого рая. Шёпот фонтанов, запах экзотических цветов — всё это было идеально, как картина. Но за этим совершенством скрывалась сложная, живая реальность, частью которой она теперь становилась. Его взгляд, кивающий «за мной», был для неё не приказом, а приглашением перейти очередной рубеж. Она последовала за ним, её каблуки отстукивали чёткий ритм по мостовой, контрастируя с мягкой умиротворённостью сада. Переступая порог апартаментов, она ощутила сдвиг в реальности. Воздух наполнился тонкими, незнакомыми ароматами, а декор говорил о культуре, столь же далёкой от Тариса, как и он сам от её отца. И в этом пространстве, принадлежавшем другой женщине, она не чувствовала себя чужой. Роль, которую она сейчас играла, была важнее личных амбиций. Она вошла, готовая быть не соперницей, а союзницей в этой странной, сложной семье, которую они все называли домом.
Та забота, которой окружили её Лин Сун и Лянь Янлин совсем не мешали девушке думать о чём-то своём. Юэ мягко усадили в кресло, подготовили теплую ванночку с травами и даже сняли традиционные украшения с пальцев, которые скрывали длинные, но достаточно крепкие ногти. Принцесса не сопротивлялась, слушая суету придворных, которых ей позволили оставить при себе. Она даже смогла, облокотившись на подлокотник, немного прикрыть глаза и погрузиться в размышления.
Первыми на прибытие особых гостей, отреагировали конечно же служанки. Услышав как раздвигаются двери комнат, они замерли, всё ещё держа в руках баночку с мазью и тонкие бинты, после чего пали ниц, склонившись. В этот момент, поняв что что-то изменилось, Юэ открыла глаза и поспешила встать с своего кресла, сложив руки перед собой, как подобает в почтении перед правителем. Ладони сомкнулись на уровне головы, а сама Юэ склонила голову, от чего часть не собранный в пучок волосы рассыпались по плечам. На хрупкой фигуре девушки был традиционный лёгкий халат ханьфу. В него она переодевалась когда уже точно не планировала выходить из комнат. Весь остальной гардероб, достаточно разнообразный и дополненный не только классическими одеждами Дзуйгхо.
- Мой кайзер. - С её губ, это именование проистекло с мягким акцентом, от прозвучало скорее как "мои казер". Однако взор девушки скользнул и по другой фигуре и потому Юэ тут же выпрямилась, хотя и продолжила держать руки на уровне глаз. - Благородная наложница. Мне казалось, сегодня все увлечены гонками. От чего у вас такой встревоженный вид, о, благословенный предками Лейнг?
Конечно же это был некоторый культурный контраст, но именно таким и был гарем Лейнга Артиера, кайзера Королевской Лиги, межзвёздного государства, интергалактического уровня. Минуя служанок, он подошёл к Юэ и внимательно смотрел на её руку.
— Мне сообщили, что ты поранила пальцы играя на инструменте, — сказал он сразу переходя к делу. В голосе ощущалось волнение, но и слышалась лёгкая доля отрады государя о том, что на вид сейчас с Юэ всё было в порядке.
Лукрес, войдя в апартаменты, ощутила лёгкий диссонанс. Воздух был напоен непривычными ароматами трав, а обстановка говорила о культуре, столь же далёкой от её родного Тариса, как и сам Лейнг от её отца. Она видеа, как служанки в испуге пали ниц, и как хрупкая фигура в халате ханьфу поспешила подняться и сложить руки в сложном, почти церемониальном жесте почтения. «Мой кайзер... Благородная наложница». Голос Юэ был мягким, с мелодичным акцентом, но в её словах о «встревоженном виде» Лукрес уловила лёгкую, почти неуловимую ноту... наблюдения? Или это была её собственная проекция? Лукрес оставалась на шаг позади Лейнга, сохраняя безупречную, но не вызывающую позу. Её взгляд, быстрый и аналитический, скользнул по всему: по склонённым служанкам, по неубраной баночке с мазью, по изящным, но травмированным пальцам Юэ. Она видела, как Лейнг подошёл ближе, и в его спине читалось беспокойство, смешанное с облегчением. Он действительно заботится о них, — пронеслось в её голове. Это не было абстрактным знанием, а стало осязаемым фактом, наблюдаемым здесь и сейчас.
Когда Лейнг напрямую спросил о травме, Лукрес не стала вторгаться в их диалог. Вместо этого она сделала едва заметный, одобрительный кивок в сторону служанок, жестом приглашая их подняться. Её собственная, отточенная в светских салонах Тариса вежливость, столкнулась с иным, более церемониальным этикетом. Она понимала, что её роль здесь — не активного участника, а наблюдателя и, возможно, моста между двумя мирами — миром Лейнга и миром этой таинственной принцессы.
Внутри неё боролись любопытство и настороженность. Было ли это происшествие случайностью? Или первым тревожным звоночком в том новом порядке, который они с Лейнгом только что начали выстраивать? Пока он говорил с Юэ, Лукрес молча изучала обстановку, пытаясь понять ту женщину, чья жизнь теперь была с ней косвенно, но неразрывно связана.
Когда Лейнг подошел и задал вопрос, девушка мягко, словно бы извиняясь, улыбнулась.
- Я очень увлеклась и забыла об осторожности. Длительное музицирование иногда вредит моим рукам. Сожалею, если эта новость принесла вам неудобства. - Заметив, что Лукрес пытается заставить служанок встать, и как те не слушают, она просто коротко назвала их по именам и отправила подготовить чай. - Если бы я играла чаще, этого бы не было. Мазь из горной смолы быстро поможет.
Она мягко коснулась руки Лейнга и протянула руку его фаворитке, дабы проводить их на напольные подушки перед чайным столом. Казалось что все её думы развеялись стоило хоть кому-то кроме слуг появиться на пороге. Внутренний код, вшитый с молоком матери, даже в угождении гостям, каждое движение делал отточенным и наполненным грации. Вне всего этого Юэ едва ли замирала, но жизнь превращалась в четкие ритуалы действий, позволяющими хранить себя и свои чувства более консервированными. Даже не смотря на длинные ногти на безымянном и мизинце, она умудрялась разливать горячий зеленый чай, который принесли девица Ли.
Несколько заворожённый этим церемониалом, как во всякий другой день когда Лейнг посещал принцессу он послушно проследовал за ней и разместился за чайным столиком. Его невнимательность к служанкам хешо-принцессы была инспирирована безграничным мультикультурализмом натуры. Но он опомнился, когда испил из маленькой пиалы чай и сказал.
— Всё же, тебе следует беречь себя. Неудобств мне ты не доставила, только беспокойство. — С этими словами, он чуть сместился поближе и взял руку Юэ, и подняв поцеловал её.
— Это моя к тебе просьба, береги себя. — Потом он указал на Лукрес.
— Как только мы прибыли с госпожой Лукрес на борт, мы узнали о ситуации и поспешили сюда. Поэтому не успели переодеться.
Допив чай он отложил его в сторону, и взялся второй рукой за ладонь Лукрес поясняя ей.
— Я забыл тебе сказать, что для нас фирсе означает семья. Представь маленький отряд, окружённый врагами. Вот как-то так. Но это лишь архетипы нашей культуры, конечно. У всех всё по своему.
Не отпуская ладони обеих, Лейнг повернул голову к Юэ.
— Ты кстати ведь теперь можешь навестить родных на Ерравии, если пожелаешь.
(Лукрес наблюдала за происходящим с пронзительной ясностью, словно изучала сложный, но прекрасный танец. Каждое движение Юэ, каждый её жест был наполнен многовековой традицией, превращавшей даже простую чайную церемонию в искусство. И в этом искусстве сквозила отстранённость, будто принцесса прятала своё истинное «я» за ширмой ритуалов.

Она не просто увлеклась, — промелькнула мысль, когда Лукрес взглянула на изящные, но травмированные пальцы. Она бежала. В музыку. В ритуал. Куда угодно, лишь бы не оставаться наедине с мыслями.
Когда Юэ коснулась её руки, чтобы провести к столу, Лукрес почувствовала неожиданный прилив… признательности. Этот жест, хоть и церемониальный, был первым шагом к принятию в их общий, причудливый мир.
Она молча последовала, опустившись на подушку с той же грацией, что демонстрировала на светских раутах Тариса. Её взгляд скользнул по Лейнгу, заворожённо наблюдающему за Юэ, и она поняла: он видел в этом красоту, но не всегда — скрытую боль. Его слова о семье-отряде отозвались в ней глубоким эхом. *Окружённые врагами.* Разве она сама не чувствовала себя так с момента прибытия на «Супримаси»? Когда Лейнг взял её ладонь, а другую продолжал держать руку Юэ, Лукрес ощутила странное, почти мистическое единство. В этом жесте была не только связь между ними троими, но и намёк на хрупкий мост между их мирами — между её «городской» прямотой и утончённой сдержанностью Юэ. И когда он предложил принцессе навестить родных, Лукрес наконец нарушила молчание, её голос прозвучал тихо, но твёрдо, обращаясь к Юэ:
— Свобода — это дар, но иногда он кажется тяжёлым. Позволь… позволь нам помочь его нести.
В этих словах не было снисхождения. Было предложение союза. От одной женщины, пытающейся найти свой путь в золотой клетке, — другой, кто, возможно, уже отчаялся его найти.
Нежность, с которой он коснулся её руки и поцеловал, для Юэ была песней души и она со всей теплотой сердца обхватила и его запястья, поцеловав каждое.
- Моя жизнь посвящена вашему с великой госпожой покоя и благополучия. Не в этом ли истинная свобода? - Она ответила это, глядя мужчине в глаза. Однажды, она говорила о том, что ревность всегда должна быть здоровой, а не причинять токсичный дискомфорт всем участникам вокруг. Это был первый их день знакомства, и тогда Юэ делилась с ним мудростью своего дома. Когда же Лейнг рассказал про то, что для его народа значит семья, принцесса понимающе кивнула. Наконец, кайзер сказал о том, что она может посетить родную планету и брата, лицо девушки стало чуть печальным. О, если бы хоть кто-то из них знал, как скучна и уныла была её жизнь при дворе Великого Вана. Как принцесса крови, она конечно имела достаточно много вольностей, но она была не только частью ванского рода, но и кусочком огромного и закрытого внутреннего дворца. Жизнь, хоть и подчинённая традициям, в случае самой Юэ, была постоянным ожиданием того, что за неё сделают выбор который она сама не желает. - Вы правы, новый эдикт позволяет мне совершить подобное путешествие. Я всем сердцем и душой люблю своего дорогого брата, Великого Вана. Но мой приезд станет для них подобен грозовой буре среди зимнего покоя. Правила и традиции не позволят им принять меня, как часть семьи. Лишь как просвещённого гостя без возможности допуска в родные стены. Двери внутреннего дворца навсегда закрыты для меня.
Чай, что она налила себе уже самую малость остыл, и она поспешила вылить его в специальный чабан, чтоб налить свежий и вкусить глубину листьев высокогорья, что произрастали в Дзуйгхо. И к этому моменту Лукрес решила заговорить, чем привлекла внимание Юэ и во взоре её загорелись искорки улыбки. Сама того не зная, эта девушка преподнесла ей дар размышления и нить того филосовского течения, к которому относилась Юэ.
- Совершенный человек знает тяжесть дара свободы, потому и несёт его вместе с другими в согласии и долге. Разве может один человек нести всё Небо? Я согласна с вами, Лукрес. Но свобода, это не только вседозволенность, это ответственность, которую нести возможно лишь только сообща, и опираясь на принципы согласия и долга. Истинная свобода, это не независимость от других, а жизнь в правильно устроенном обществе, основанном на долге, ритуале и взаимном уважении. Жизнь, где бремя ответственности разделено между всеми членами семьи, согласно их добродетели и положению.
Слова Юэ обрушились на Лукрес не как холодный душ, а как внезапный луч света, высвечивающий слепое пятно в её собственном восприятии. Она смотрела на принцессу, на её спокойные, исполненные внутреннего достоинства движения, и вдруг с абсолютной, почти физической ясностью осознала: Она не несёт крест. Она живёт по канону. И этот канон для неё — не клетка, а опора. Та самая «правильно устроенная» реальность, в которой она обретает гармонию. Всё её прежнее сочувствие, вся готовность «помочь нести бремя» оказались порождением её собственной, таристанской догмы — убеждённости, что свобода равна независимости, а долг и ритуал суть оковы. Но для Юэ её долг перед Лейнгом и «великой госпожой» был не цепью, а смыслом, стержнем, вокруг которого выстраивалась её вселенная. Её утончённая философия была не оправданием заточения, а подлинным, глубоким миропониманием. Я видела страдающую пленницу, а передо мной — учёный-монах в храме своей культуры. И её храм так же реален и ценен, как мои неоновые улицы. Это осознание перевернуло её картину мира. Её собственный бунт, её борьба за «острую сталь» — разве это не была её собственная догма, её собственная система координат, которую она пыталась навязать другим? Когда Лейнг с восхищением наблюдал за ними, Лукрес вдруг увидела сцену его глазами: не конфликт и не трагедию, а удивительный, живой диалог двух целостных философий жизни. И в этом диалоге её роль была не спасительницы, а ученицы.
— Ваша мудрость глубока, принцесса, — произнесла она, и теперь в её голосе звучало не просто уважение, а подлинное, жадное любопытство. — Я... я вижу, что поспешила с выводами. Моё понимание свободы оказалось столь же узким, сколь и моё восприятие вашего выбора. Вы не отказываетесь от дара. Вы... определяете его иначе. Возможно, истинная свобода — это как раз право выбрать ту форму служения или самореализации, что наполняет душу гармонией. И ваша гармония... она восхитительна.
Лукрес повернулась к Лейнгу, и в её сине-фиолетовых глазах плескалась не ревность и не обида, а изумление перед открывшейся бездной человеческого многообразия.
— Ты собираешь не просто культуры, — тихо сказала она ему. — Ты собираешь целые вселенные. И я начинаю понимать, насколько это грандиозно.
В этот момент Лейнг по особенному взглянул на Лукрес, он вдруг заметил как с неё спали те шоры, которые скрывали широту её мировосприятия, до тоннеля парадигмы богатой жительницы Тариса, пусть и интеллектуальной и начитанной. Но здесь, за пределами Тариса, в космическом пространстве, на борту Супримаси, она словно бы расширяла своё сознание, столкнувшись и верно приняв новую для себя перспективу взгляда. Его ответный взгляд был преисполнен глубинного понимания и признательности. Она всё поняла, и поняла так как понимал он. От избытка чувств, нахлынувших этот момент, он снова взял за руку Лукрес, а второй рукой взял здоровую ладонь Юэ и поднялся с сидения.
— Юэ, ты помнишь день нашего сочетания? Пусть же сегодня, будет похоже. — С этими словами, он вывел двух девушек из зоны чаепития, проводя их к просторной кровати, а после ещё стоя сблизился с ними, обнимая одну одной рукой, вторую второй. Он с нежностью поцеловал Юэ, потом Лукрес, прошептав после.
— Поистине цивилизации это целые вселенные, но есть в нас людях и общее, и это наша любовь. — Он снова поцеловал Лукрес в шею, затем Юэ, лаская их пока в глазах его нежность, перемешалась с огоньками плавно накатывающего вожделения.
Радость, от такого начала дружбы и взаимопонимания, наконец разогнали тучи в сердце Юэ. Баланс был восстановлен и тревог более не ощущалось. И как доказательство такого, нежное чувство Лейнга, напомнившее их первые минуты единения, перетекло по пальцам и в принцессу. Она едва ли сопротивлялась, будучи свободным и лёгким пёрышком в руках "супруга" и его новой избранницы. Приникая к груди и губам Лукрес, она заключила в ней печать своего принятия и признания мудрости и величественности этой девушки. В этом танце страсти, они обе были более чем одарены вниманием и лаской Лейнга.
Взгляд Лейнга был тем катализатором, что окончательно стёр границы между её старым «я» и новой, рождающейся реальностью. Когда он взял её руку, а другую — руку Юэ, Лукрес не ощутила ни ревности, ни смятения. Лишь стремительное, головокружительное расширение сознания. Это не раздел. Это соединение. Его слова о любви как общей для всех цивилизаций вселенной отозвались в ней глубинным резонансом. Она чувствовала нежные губы Юэ на своих, и это было не постыдным компромиссом, а печатью принятия, знаком иной формы близости, рождённой из взаимного уважения к их разным вселенным.
В этом тройном объятии не было места её старым догмам. Было лишь плавильное горнило, где её таристанская прямота, утончённая философия Юэ и варварская нежность Лейнга сплетались в нечто новое — хрупкий, но прочный союз. Отвечая на ласки, Лукрес понимала: это не просто страсть. Это — ритуал. Ритуал рождения новой парадигмы, где её свобода и свобода Юэ могли сосуществовать, не отрицая, а обогащая друг друга. И в этом огне её душа не горела, а закалялась, становясь вместилищем для целой галактики чувств и смыслов.
А пока они уединялись в покоях принцессы страны Дзуйгхо. В космическом пространстве происходили большие манёвры, когда огромная 7-я королевская лейб-флотилия, начала менять позиции, постепенно на досветовых двигателях, выходя за пределы гравитационной тени планеты Тарис, оставляя орбиту оной, на попечении маленькой но боеспособной, орбитальной группировки которая тут была. Корабли готовились к отбытию к дальнейшей точке назначения, пополняя припасы. Лукрес ещё не знала, что их любовь в кабинете её отца, породила внутри неё новую жизнь, это ей предстояло узнать совсем скоро.

[RankSkord]

Получив рекомендации от Морин, вначале Соноха посетила парикмахерскую/бьюти салон. Вообще это был целый комплекс. Где они ранее встретились с Морин. На массаже. Ну и перекрасилась она, закрасив седину.
"Не гоже Секретарю Морин быть с сединой. Все должно быть ИДЕАЛЬНО."
Приведя себя в порядок, она отправилась в Додзе. Эталонно выглядевшая женщина, что не гонится за первыми местами и кубками. Ей не нужна была известность. Ей нужна была подготовка. Смертоностный козырь полученный в тайне и молчании.
"Я клинок госпожи Фемидии. Я должен работать там где укажет она. Но мне даровано счастье, точить саму себя и приобретать форму в соответствии со своими желаниями. Своей сутью." - Подумала она. Если честно она теперь понимала, что говорил Ранкорн. Он - клинок госпожи. Тот, кто обезглавит по ее воле и желанию любого. Но его понимание не совершенно.
Подслушивание его диалогов про тонкую проволоку теперь тоже стали яснее. А может холод был именно той закалкой, в которой она так нуждалась?

Вскоре она вошла в додзе. Сегодня было пробное занятие. Вернее ознакомление с культурой Додзе ,вводные, ликбез. Как правильно кланятся. Как правильно обращаться. Как правильно и где ходить! Все было строго регламентировано.
"Сложно..."
Отметив Морин свое местонахождение в перерыв. (Самостоятельность - самостоятельностью. Но Соноха не хотела, чтобы Морин думала, что она тюлень).

Но первый этап "Пробного" отсева она прошла. Осталось трое. Для учеников это были первые шаги. Сегодняшнее занятие будет весьма... Тяжелым. Для Трио из Сонохи и еще парочки девушек.

[Эйрис ап Эйлунд]

Не только Лейнг развлекался в тот вечер. Фемидия не просто так взяла к себе в шаттл двух подружек. Это был ее отклик, на эмоции Адаме полные любви и влечения. Феми усадила девушек справа и слева от себя, а когда они летели на орбиту она начала с прелюдии, лаская их и одаривая сладкими поцелуями. Но это было только начало. Цезарина наслаждалась вкусом их губ на своих губах, и позволяла им ласкать и целовать себя, воплощая их желания. Но в ее покоях, и ждало ещё два десятка нежных рук, ласкали и ублажали Адаме и Эолу. Владычица приказала, чтобы покои были убраны в прозрачных бирюзовых, сиреневых тонах, а освещение шло от живого пламени, которое исходило из дюжины жаровен, стоявших на колоннах вокруг. Себастиан безупречно и быстро создал атмосферу, и ее наполняли стоны наслаждения и радостный девичий смех. Над всей оргией царствовала Фемидия, позволявшая и себе самой растворяться в неге сексуального удовольствия. Тактичный Себастиан в это время, готовил покои для отдыха и закусок, а также немного вина для этогомаленького женского торжества. В такой обстановке, Феми была для них открытой и готова обсудить с девушками все, что они захотят.
Что-то всегда оказывалось новым, в череде предстоящих ощущений. Одними гонками день Эолы не закончился. Адаме вполне предвкушала то, что сегодня они точно не вернутся в свои комнаты и её естество пело от восторга. В этом водовороте предварительных ласк, леди Куат несколько растерялась по началу, но очень быстро решила, что новый опыт любви стоит того, чтоб опробовать его. Быть только с женщиной ей еще ни разу на доводилось. А уж вкушать нежность почти божественной страсти...
Перемещение в покои, где рук и страсти стали куда больше, словно уводил их в рощу древних легенд, в которых жрицы любви, на далекой земле погружались в свои мистерии красоты и безумств, без допуска на них мужчин. Наконец, когда в иступлениии обе девы расслабленно упали на подушки, еще подрагивая от оргазмических волн, что дарили языки и пальцы, Эола чуть приподнялась и коснулась губами бедра королевы.
- Сегодня мне открыли новый мир чувственности, который ранее мне был незнаком. Что до тебя, Адаме, я знала о твоей гибкости, но ловкость твоего языка меня приятно удивила
Фемидия была довольна! Ее маленький праздник открытия граней женской сексуальности удался. И это примерно в то время, когда на Земле проходил Самхэйн. Феми коснулась руки Эолы и с теплой улыбкой ответила ей.
– Я очень рада, что ты разделила с нами это наслаждение сегодня. В каждой из нас царствует божество, а когда мы собираемся вместе богини празднуют свои мистерии.
В это время, девушки служанки подносили блюда с сочными плодами и бокалы с вином. Взяв бокал Фемидия подняла его произнося тост.
– Пусть счастье окутывает нас своим одеялом, а наслаждение будет истинным, без пресыщения!
Цезарина медленно осушила свой бокал, и сказала вставая.
– Отдыхайте, расслабляйтесь. Я отправляюсь по медитировать. – Она перевела взгляд на Адаме – и не надо расстраиваться, это не последний наш вечер.

[Sven]

Тем временем, в звёздном пространстве системы Тарис выйдя из зоны воздействия гравитационной тени одноимённой планеты Тарис, корабли армады кайзера Лейнга Артиера и цезарины Фемидии, начали подготовку и постепенный разгон, уходя в гиперпространство, эскадра за эскадрой, и вот теперь следующей остановкой для них был цветущий, сияющий, драгоценный Корусант.

7-я лейб-флотилия Королевского Галактического Флота

Командующий: адмирал Готерик Винтер Штелленберг граф фон Вунакиан
Борт "Супримаси"
25 линкоров класса Лауффе-45
10 фрегатов класса Зееман-2
8 развед-яхта Ульф-1
3 транспортных судна HSW-1
5 заградитель-дредноутов М-50
+ Лейбгвардия

эскадра Сит Ордос

борт "Восходящий" легаси-класс
борт снабжения "Крылья Ангела"

33-я отд.эскадра ВСИЧ

командующий: вице-адмирал Витторио Бернини
1 линкор Ретребьюшн-класса
1 транспортный док катецеус-класса
2 лёгких крейсера сопровождения даунтлес-м2-класса
Корпус Сардаукаров

========> Корусант