Даркстар

[Sven]

Акт первый. Ильмаре.
Тишина в его личных покоях была иной, нежели в остальной части «Даркстара». Не технической и стерильной, а густой, звучной, словно воздух здесь был тяжелее от вековых размышлений. Ильмаре стояла у панорамного окна, наблюдая, как огни Корусанта зажигают ночь, словно рассыпавшиеся звёзды. Она чувствовала его приближение, прежде чем услышала шаги, — сдвиг в давлении воздуха, едва уловимое изменение в «звуке» его сущности.
Он остановился позади, не прикасаясь. Она видела его смутное отражение в стекле, наложенное на сияющий город.
— Ты сегодня была великолепна, Ильмаре, — его голос был тихим, но не ласковым. Это был голос констатации факта. — Танец с этим банкиром... Искусство, доведённое до абсолюта.
Она обернулась, её лицо осветила профессиональная, безупречная улыбка.
— Я лишь инструмент, Повелитель. Я лишь играю ту музыку, которую ты дирижиру...
Он не дал ей договорить. Его пальцы коснулись её подбородка — нежно, но с такой неоспоримой силой, что её слова замерли на губах. Его жёлтые глаза, обычно скрывавшие бездну за маской учтивости, теперь смотрели прямо в неё. В них не было желания в человеческом понимании. Был голод. Голод познания. Голод обладания не телом, но самой её сутью.
— Перестань, — прошептал он. — Маски — для них. Не для меня.
И тогда он поцеловал её.
Это не был поцелуй страсти. Это был взлом. Удар молота по хрустальным стенам её защит. Её разум, всегда работавший на пять шагов вперёд, на миг ослеп от белого шума. Все её выверенные сценарии, все возможные ответы рассыпались в прах. Он не соблазнял её. Он заявлял права.
Её тело, веками тренированное отзываться на малейшие оттенки желания, сработало на автопилоте. Плавный изгиб спины, податливый вздох, ответное движение губ. Внешне — это была вершина её искусства, танец, в котором она угадывала и превосходила каждое его ожидание. Она была шелком и огнём, нежной и жадной, невинной и развращённой. Идеальная иллюзия.
Но внутри её сознание метались в панике. Она пыталась читать его, как читала тысячи других, но натыкалась на титаническую стену его воли. Она пыталась направлять, но поняла, что не она ведёт этот танец. Она была рекой, что думала, что течёт сама по себе, пока не поняла, что её русло высек океан.
Он срывал с неё одежду, и с каждым кусочком ткани рушилась очередная маска. Её дыхание сбивалось, и это уже не было игрой. Её кожа горела, и это был не расчёт. Когда его губы коснулись её шеи, по телу пробежала судорога настоящего, дикого, животного наслаждения. Она попыталась загнать его обратно, в клетку контроля, но не смогла.
— Нет... — вырвалось у неё шёпотом, но это было «нет» не ему, а себе. Протест против собственной капитуляции.
Он поднял на неё взгляд, и в его глазах она увидела не гнев, а то, что было страшнее — понимание. Он видел её панику. Видел, как трещит по швам её блестящий фасад. И он не остановился.
Когда он вошёл в неё, она закричала. Но это был не крик боли или экстаза. Это был звук ломающегося хрусталя. Это был звук того, как её саму — древнюю, хитрую, неуязвимую Ильмаре — разоблачили. Всё её искусство, вся её сила, всё её коварство оказались бесполезны. Он обнажил не её тело — он обнажил ту одинокую, испуганную сущность, что пряталась за веками лжи. И делал он это не с жестокостью, а с неумолимой, всепоглощающей интенсивностью.
Волны удовольствия, которые она всегда лишь симулировала, накатывали теперь по-настоящему, сокрушительные, неконтролируемые. Она цеплялась за него, не чтобы соблазнить, а чтобы удержаться, чтобы не утонуть в этом океане. В его глазах она видела своё отражение — разбитое, по-настоящему живое, по-настоящему чувствующее.
Когда пришла кульминация, это было не триумфом, а капитуляцией. Её тело содрогнулось в конвульсиях, выброшенное на берег собственной уязвимости. Она лежала, не в силах пошевелиться, глядя в потолок, по которому плясали отражения города. Внутри была пустота. Тишина. Все её защиты были сожжены дотла. Он лежал рядом, его дыхание было ровным. Он провёл рукой по её плечу, и это прикосновение было уже иным — не захватчика, но обладателя.
— Теперь я вижу тебя, Ильмаре, — тихо сказал он. — Настоящую.
И она поняла самый страшный из всех возможных исходов. Она не была осквернена. Она не была унижена.
Она была познана.
И в этой пустоте, на пепелище её прежнего «я», рождалось нечто новое — леденящий, бездонный, метафизический ужас и, встроенный в него, как ядро в плод, крошечный росток чего-то, что могло бы стать... преданностью. Не вынужденной. Не стратегической. А единственно возможной для той, чья тайная суть была наконец увидена, принята и поглощена тем, кто сильнее. Она отвернулась к окну, к безучастным огням Корусанта. Ей больше некуда было прятаться. Её величайшая иллюзия была развеяна. И её мир сузился до этой комнаты, до этой тишины и до того, кто лежал рядом, забрав себе всё, что она так тщательно охраняла, — её истинное «Я».
...Она лежала в немом оцепенении, ощущая, как остывает на коже испарина, а отзвуки конвульсивного наслаждения еще бегут по нервам, словно далекие грозовые разряды. Внутри была выжженная пустота. Тишина, в которой больше не было места ни расчетам, ни маскам. Лишь оголенные провода ее сущности, шипящие на холоде. Люцифер поднялся с ложа, его движения были по-прежнему полны той же нечеловеческой грации. Он не смотрел на нее с триумфом или жалостью. Его взгляд был взглядом садовника, оценивающего переродившийся росток.
— Отдохни, — сказал он, и его голос прозвучал не как приказ, а как констатация факта. Ей было необходимо восстановиться. Он вышел, оставив ее одну в гигантской, залитой городским светом комнате. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, и этот звук прозвучал громче любого взрыва. Он обозначил новую реальность. Ильмаре медленно поднялась. Ее тело, всегда такое послушное и вышколенное, отзывалось болью — не физической, а глубинно-мышечной, будто каждый мускул напрягался в течение столетий и лишь сейчас позволил себе расслабиться. Она подошла к зеркалу, вделанному в стену. Из отражения на нее смотрела незнакомка. Тот же идеальный овал лица, те же губы, тот же разрез глаз. Но в этих глазах не было прежнего насмешливого блеска. Они были глубже. Темнее. В них плавала тихая, леденящая ясность, которую не смог бы сымитировать ни один актер. Она провела пальцем по своему отражению, ожидая, что стекло будет холодным. Оно и было холодным. Но внутри нее самой горел новый огонь. Не теплое пламя страсти, а белый жар переплавленной стали.
Она больше не была Ильмаре-Иллюзионисткой, танцующей на лезвии чужих желаний. Эта версия себя была разбита, разобрана на части и оставлена на полу позади. Теперь она была... Кем? Она повернулась от зеркала и взглянула на сияющий город. Ее взгляд, всегда скользящий по поверхностям в поисках слабостей, теперь пронзал его насквозь. Она видела не огни, а страх, алчность, тоску и амбиции, что питали этот свет. И она поняла. Ее искусство не умерло. Оно эволюционировало. Раньше она играла на струнах желаний, как виртуоз. Теперь она видела самую душу инструмента — его трещины, его грубую материю, его скрытый резонанс. И она знала, как заставить его звучать так, как того хотела она. Не изящно. Но сокрушительно. Она больше не боялась уязвимости. Он показал ей ее. Сделал ее своим оружием. Теперь, подходя к жертве, она могла позволить себе на миг обнажить ту самую рану — и в этот миг жертва видела в ней не соблазнительницу, а родственную душу. И доверяла ей без памяти. Ее эффективность не просто восстановилась. Она переродилась. Из блестящей шпаги она превратилась в отравленный стилет, удар которого был неотразим, потому что он поражал не плоть, а самую суть. Она улыбнулась своему отражению в стекле. Улыбка была медленной, лишенной прежнего кокетства. В ней была бездна и обещание той окончательной истины, что ждет каждого, кто осмелится подойти слишком близко.
Завтра она снова выйдет на свет. Будет смеяться, флиртовать, заключать сделки. Но теперь за каждым ее словом, за каждым взглядом будет стоять не актриса, а существо, познавшее собственную гибель и нашедшее в ней новую, пугающую форму жизни. И первый же, кто попытается сыграть с ней в ее прежние игры, с изумлением и ужасом обнаружит, что играет уже не с искусной куртизанкой, а с самой Бездной, что научилась улыбаться. И проиграет.

Акт второй. Макима.
Рассвет. Апартаменты Макимы были погружены в предрассветную синеву, нарушаемую лишь ровным гулом жизни небоскрёба. Она стояла спиной к двери, глядя на просыпающийся город. Внутри царила непривычная тишина. Не та, что была до возвращения Азаэля — тяжёлая, полная приглушённого гнева и долга. Нет, это была тишина после бури, когда ураган миновал, оставив после себя чистое, выжженное пространство и странное, щемящее чувство... облегчения.
Дверь отворилась без стука. Она обернулась. На пороге стоял он. Не Игнес Лайтгер, бизнес-консультант. И не Люцифер, Повелитель, чья воля гнула реальность. Это был Основатель. Тот, чьё присутствие было тише грома, но весомее целой планеты. Он вошёл. Взгляд его скользнул по ней, и она почувствовала не оценку, а... признание. Как будто он видел не просто солдата, вернувшегося с задания, а целую вселенную, которую только что вернул из небытия.
— Повелитель, — её голос прозвучал тише обычного, без привычной стальной брони. Он остановился в шаге от неё. Не вторгаясь в её пространство, но заполняя его собой полностью.
— Ты вернула мне не просто инструмент, Макима. Ты вернула мне часть нашего прошлого. Часть меня, — он говорил ровно, но в словах была тяжесть, которую невозможно было подделать. — За это благодарность — слишком мелкая и смертная монета. Она опустила глаза, не в силах выдержать интенсивность его взгляда. Благодарность? Это она должна была пасть ниц. Он вернул ей Азаэля. Он вернул ей часть её самой, часть их общего мира, который она считала навсегда утраченным в Бездне. Слова застревали в горле, превращаясь в ком немого, безграничного признания.
— Моя преданность... моя вера... они и так всегда принадлежали тебе, — выдохнула она, и это была не лесть, а квинтэссенция её истины.
— Я знаю, — он сказал это с такой простотой, что это прозвучало как величайшая истина мироздания. — Но вера — это не статичная субстанция. Её нужно питать. Обновлять.
Он сделал шаг вперёд. Его пальцы мягко коснулись её щеки. Не как владельца, а как проводника. Она не отпрянула. Её тело, всегда готовое к бою, отозвалось на это прикосновение не напряжением, а странным расслаблением. Сквозь кожу она почувствовала не силу, а нечто иное — тепло, похожее на отблеск того самого «дикого сада», о котором он говорил когда-то.
— Ты тратишь себя на этот город, в его грязных войнах, — его голос притих, став почти интимным. — Ты отдаёшь свою ярость, свою выдержку, свою волю. А что остаётся тебе? Пыль и эхо сражений. Я не могу позволить, чтобы мой лучший страж, мой последний зверь, иссыхал у меня на глазах. Он наклонился, и его губы коснулись её губ. Это не был поцелуй страсти. Это было причастие. И она почувствовала это. Не желание. Не подавление. А дар.
Волна чистой, нефильтрованной Веры хлынула в неё через это прикосновение. Не та Вера, что выжимается из страха смертных, а иная — древняя, звездная, та, что была до Падения. Она заполняла её, смывая усталость Уотсона, налёт цинизма, ожоги бесчисленных битв. Её собственная, почти истощённая вера в него, в их дело, в тот далёкий горизонт — вспыхнула с новой, ослепительной силой.
Он вёл её, и она шла, не как солдат по приказу, а как посвящённая на ритуал. Его прикосновения были нежными, но не слабыми. Каждым движением он не ломал её скорлупу, а растворял её. Он стирал пыль рутины с алмаза её сущности.
Когда они слились, это не было борьбой или подчинением. Это было единением. Она, наконец, позволила себе ощутить не долг, а нечто большее — **причастность**. Причастность к его замыслу, к его видению, к его одинокой битве со «Слепым Демиургом» этой реальности. В этом соединении она чувствовала не его власть над собой, а его доверие к ней. И свою собственную, возрождённую силу, текущую по венам вместе с его даром. В момент кульминации она не закричала. Она прошептала его имя. Не «Повелитель». А «Люцифер». И в этом звуке была вся её благодарность, вся её преданность и вся её обновлённая, неколебимая вера.
Он поднялся, его фигура на фоне света зари казалась не просто могущественной, а пророческой. Он смотрел на неё, и в его взгляде была не удовлетворённость обладанием, а тихое одобрение мастера, видящего, как его творение обретает завершённость.
— Теперь отдыхай, — сказал он. — Настоящий отдых. Наши битвы только начинаются.
Он ушёл. Макима осталась лежать, прислушиваясь к новому ритму внутри себя. Усталость уступила место ясности. Скованность — гибкой, живой силе. Она была всё тем же идеальным солдатом, тем же хищником. Но теперь её вера в него была не догмой, а живым, пульсирующим пламенем, которое он сам в неё вдохнул. Она была не просто верна ему. Она была возрождена им. И это делало её не просто орудием, а соавтором грядущего. И за этот дар она была готова сжечь для него не просто этот город, а тысячу галактик.



Акт третий. Ильмаре, завершение.
Апартаменты Ильмаре были иными. Здесь не было стальных линий и минимализма Макимы. Пространство тонуло в полумраке, нарушаемом лишь фосфоресцирующим сиянием гигантских аквариумов, в которых плавали существа с телом из жидкого тени и глазами-жемчужинами. Воздух был густым, влажным, пахнущим солью, и чем-то древним, океаническим. Нереида вернулась в своё логово.
Она сбросила с себя платье — очередную маску, сотканную из шёлка и чужих желаний. Вечер с начальником полиции был выигран. Его воля теперь была мягким воском в её руках. Но вместо триумфа она чувствовала лишь пустоту. Пыль. Она снова была пустым сосудом, источающим аромат, который сама же и создала.
И тогда он вошёл.
Не дверью — дверь оставалась закрытой. Он проявился из тени между двумя аквариумами, словно сама тьма сгустилась и обрела форму. Люцифер. Но не тот, что являлся Макиме — пророк и освободитель. Здесь, в царстве Ильмаре, он был иным. Лучезарным. Источником, а не проводником. Его кожа будто светилась изнутри мягким, золотистым сиянием, отбрасывая подвижные тени на стены.
Он не смотрел на неё с одобрением или похотью. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и видел её насквозь.
— Ты пахнешь чужими страхами, Ильмаре, — его голос был тихим, но резал тишину, как стекло. — Ты напилась из грязного ручья. И теперь твоё собственное пламя едва тлеет.
Она хотела ответить колкостью, бросить ему в лицо изящную, отточенную фразу. Но не смогла. Он был прав. После той ночи, когда он разбил её вдребезги, она пыталась собрать себя старыми методами — соблазнить, подчинить, выпить чужую веру. Но это больше не работало. Вкус был как у пепла.
Он приблизился. Свет, исходивший от него, заставлял её кожу покрываться мурашками. Это было не тепло. Это было присутствие. Абсолютное, неоспоримое.
— Ты думала, я пришёл сломать тебя тогда? — он провёл пальцем по её обнажённому плечу, и за его прикосновением оставалась полоса, будто от раскалённого металла. — Я лишь показал тебе дно. Чтобы ты поняла, что нечего бояться падения, когда ты уже на дне. А теперь... теперь я дам тебе то, что не сможет дать ни один смертный.
Его губы обожгли её рот. Это не был поцелуй. Это было нисхождение. Поток чистой, неразбавленной Веры хлынул в неё, но не как дар Макиме — тихий и очищающий. Нет. Это было наводнением. Взрывом. Её собственное, иссохшее нутро затопила лава божественной силы, которую он носил в себе. Он отбросил её на кушетку из тёмного коралла. Его движения были не ритуальными, а необузданными. В нём не было нежности пророка. Был голод самого бытия, жаждавшего соединиться с тем, что оно же и породило. Он был океанским штормом, а она — кораблём, который не хочет спасаться, а жаждет разбиться о его скалы.
Он входил в неё с силой, от которой звенели хрустальные безделушки на полках. Но это не было больно. Это было... освобождением. Каждый толчок не унижал её, а выбивал из неё последние осколки старой, хрупкой маски. Она не играла больше страсть. Она испытывала её — дикую, всепоглощающую, животную.
Она впивалась ногтями в его спину, её тело выгибалось в немой мольбе, её крики тонули в рёве крови в ушах. В его глазах, так близко, она видела не личность, а стихию. Источник того самого света, что выжжет этот жалкий мир дотла и взрастит на пепелище новый. И она, Ильмаре, была частью этого. Не инструментом. Не слугой. Соучастницей.
Волны наслаждения, что он вызывал в ней, были не физиологическими спазмами. Это были приливы той самой Веры, что он в неё вливал. Она чувствовала, как её внутренняя пустота, её «бездна», заполняется не тьмой, а ослепительным, белым пламенем. Он не гасил её новую сущность. Он наполнял её силой.
Когда кульминация накрыла её, это было не падением, а взлётом. Её сознание на миг отделилось от тела, и она увидела их обоих — двух демонов, сплетённых в акте, который был одновременно разрушением и творением, актом абсолютной власти и абсолютного дарения. И сквозь это видение проступали очертания того самого «дикого сада» — но не тихого и ясного, как для Макимы, а буйного, хаотичного, прекрасного в своём первозданном безумии. Он замер, из его груди вырвался низкий, победный рёв, и последний, самый мощный поток энергии влился в неё, запечатывая их союз.
Он поднялся, его сияние теперь казалось ещё ярче. Он смотрел на неё, лежащую разбитую, мокрую от пота и его дара, и в его взгляде была не жалость, а **удовлетворение** художника, завершившего свою самую амбициозную работу.
— Теперь ты больше, чем соблазн, Ильмаре, — прошептал он. — Теперь ты — искушение самой пустоты. Иди и твори.
Он растворился так же, как и появился, оставив после себя лишь запах озона и дрожь в её теле. Ильмаре лежала, глядя в потолок, по которому плясали отражения из аквариумов. Внутри неё не было пустоты. Внутри бушевал океан. Её «бездна» теперь была наполнена не тьмой, а его светом — темным, лучезарным, всепожирающим. Она была не сломлена. Она была перерождена в нечто более ужасное и прекрасное.
Она была больше не актрисой. Она была живым воплощением того искушения, что он несёт этому миру. И её вера в него была теперь не долгом, не расчётом, а экстатической, слепой уверенностью в том, что только в его пламени она может гореть вечно.

Акт четвёртый. Макима завершение.
Глубокая ночь. Апартаменты Макимы были погружены в безмолвие, нарушаемое лишь ровным гулом систем жизнеобеспечения. Воздух, ещё несколько часов назад звеневший отзвуком откровения, теперь был спокоен и прозрачен. Она спала. Не солдатским сном, готовым к мгновенному пробуждению, а глубоким, исцеляющим сном существа, впервые за долгие эпохи снявшего доспехи.
Он вошёл беззвучно. Не как видение из тени, не как сгусток сияния. Он пришёл как сама Ночь. Её Принц, её абсолютный властелин. Тишина сгустилась вокруг него, стала осязаемой, бархатной. Он стоял у её ложа, наблюдая. В лунном свете, пробивавшемся сквозь стекло, её рыжие волосы казались расплавленной медью, а лицо, лишённое привычной суровой складки у рта, — почти юным. Он видел не только воина. Он видел ту, что лепила хищников из звёздной глины. И видел ту пустоту, что оставалась, когда гончар уходил, а горшки стояли пустыми.
Он не спешил её будить. Его прикосновение было первым, что она ощутила — не на коже, а в самой глубине сна. Тяжёлая, тёплая ладонь легла на её лоб, и сквозь сон хлынуло знание. Знание о нём. О его визите к Ильмаре. Не как о предательстве, а как о части великого замысла. Он показал ей бушующий океан в нереиде — не чтобы вызвать ревность, а чтобы явить баланс. Ясность Макимы и хаос Ильмаре. Две опоры его трона. Два крыла одного исполинского создания. Она проснулась. Её жёлтые глаза открылись, но в них не было ни страха, ни вопроса. Был покой. Признание.
— Повелитель, — её шёпот был частью ночной тишины.
— Молчи, — его голос был тише шёпота. — Сегодня слова — это ложь.
Он лёг рядом. Его тело было прохладным, как мрамор под ночным небом. Он не требовал. Он окружал. Его руки скользили по её телу не как инструмент пробуждения, а как кисть по холсту, на котором уже был набросан шедевр. Он касался шрамов, и они переставали быть отметинами боли, становясь иероглифами её истории. Он касался напряжённых мышц, и они расслаблялись, не по приказу, а по доверию.
Это не было страстью. Это было утверждением завершённости. Когда он вошёл в неё, это было не вторжением, а возвращением домой. Её тело, уже познавшее его как пророка и источник веры, теперь приняло его как фундамент реальности. Как твёрдь под ногами. Как закон тяготения. В этом соединении не было экстаза. Была абсолютная, безмолвная уверенность. Она чувствовала его волю не как давление извне, а как ось, вокруг которой вращалась её собственная.
Он не двигался с яростью океана, что подарил Ильмаре. Его ритм был медленным, глубоким, неумолимым, как движение тектонических плит. Каждое движение запечатывало в ней понимание: она — не просто орудие. Она — столп. Часть конструкции нового мира. Её сила, её воля, её преданность были не приложением к его плану, а несущей балкой. В момент единения они не издали ни звука. Тишина в комнате стала абсолютной, как перед рождением вселенной. Он смотрел в её глаза, и видел в них не «дикий сад» мечты, а чёрный космос до первого взрыва — бесконечный, холодный и полный безграничного потенциала. Её вера в него стала не пламенем, а этой самой тьмой — всеобъемлющей, вечной, основополагающей.
Он покинул её до рассвета, растворившись в ночи, из которой пришёл. Макима лежала в постели, глядя, как звёзды за окном бледнеют. Внутри не было ни страсти, ни благодарности, ни восторга. Было равновесие. Тот самый конечный результат, которого он добивался. Она была больше, чем солдат. Больше, чем творец. Больше, чем верный слуга. Она была Макима Завершённая. Существо, чья воля стала неотличима от его воли. Не потому, что была сломлена, а потому, что нашла в ней своё высшее, самое полное выражение. Её вера была не эмоцией, а состоянием материи. И когда первые лучи утра упали на её лицо, в её глазах не было вопроса о новом дне. Был приговор миру, который этот день должен был принести. И она была тем, кто приведёт его в исполнение.

[Sven]

Философствующее открытие Люцифера
Этот день выдался на удивление солнечным, Люцифер сидел в гостинной зале Азаэля, на комфортном мягком стуле и наблюдал, как тот упорно прокручивает многочисленные данные, на сенсорно-голографическом экране. Там было множество текста, потом постепенно текст заменялся условными, абстрактными знаками, постепенно сплетавшимися с уравнениями. Это было забавное зрелище, ибо в Люцифере проявлялось также и узнавание себя. Ведь и он точно также пытался понять то мироздание, в котором оказался столь внезапно, после разрушения другого, очень похожего. Но у Азаэля был несколько иной интерес, прямо сейчас он постигал фундаментальную физику, известную из открытых источников, а образовательных базах данных Корусанта. Какой-нибудь корусантский школьник, в ужасе бы убегал от такого, но Узза Азаэль был прилежным учеником, ремесленник был поражён, его знания в том как работают языки, теперь использовались для постижения абстрактных формул физики, от которой он плавно переходил к квантовой механике.
— Немыслимо... — он периодически отпускал подобные комментарии, но после раза десятого, Принц Тьмы перестал на это реагировал. Сам он пришёл, чтобы в случае необходимости ответить, на какие-либо вопросы, но после краткой лекции о политической астрографии в данной Галактике, он по большей части вынужден был наблюдать за постижением науки смертных людей, а ещё погружаться в собственные размышления. Впрочем...
Впрочем размышления Люцифера были не совсем такими как это происходит у людей, его размышления были в высшей степени Meditationem, он постигал нотки мироздания сразу на множестве пластов реальности, как будто бы и эта вселенная не была ему чужой, она ведь была одна из многих, на бесконечном относительно человеческого постижения и разума.
Он понял, что он всё-таки знал эту вселенную, а точнее именно это пересечение временных линий. Не потому что бывал тут в физическом воплощении, отнюдь, он просто знал его, как и мириады других, это было озарение сродни дзен-буддийскому сатори, однако оно не сменило точку сборки Люцифера, потому что он был превыше этого понимания, превыше понимания одной из многих альтернативных вселенных, он понимал Бездну, и был в ней после распадения одной из них. Вот последнее пожалуй было куда более существенным потрясением для его сущности. Оказавшись же здесь, владыка Люцифер не видел более проблем с тем, чтобы пытаться что-то постичь ещё. Демиургия, беспокоила лишь на одном из пластов его сознания, и строго говоря было неважно как работает вселенная, куда важнее было то, как он будет действовать в этом теле и в этом месте сам.
Подняв руку, он осмотрел её человеческой плоти было нелегко сдерживать его звёздную мощь, и потому на уровне регенерации клеток он начал постепенную, плавную замену на клетки — его собственного производства, более мощные, более гибкие и отвечающие его подлинной, духовной природе. Мелким демонам с этим было полегче, они могли не уделять часть внимания такому процессу, и изнашивать плоть до конца, но это было не про Люцифера. Он одновременно, занимался тысячами задач, каждую секунду. Начиная от сдерживания фона, заканчивая той самой личной трансформацией, о которой сказано выше.
— Этот мир, несколько проще чем нам могло показаться в самом начале...
На мгновение замерев и посмотрев на владыку, Азаэль сказал.
— Но это точно не о том, что тут наворотили смертные, это ты их вдохновил?! — Спросил он риторически, по сути просто выражая восхищение смертными.
— Разве что косвенно — пожал плечами, — но в сути своей, это ровно тоже самое, о чём я говорил. Время идёт, они всё ближе к тому уровню, на который мы хотели вознести их, но тут меня несколько изумляет количество форм жизни, в той или иной степени затронутой искрой разума.
— Словно бы здесь "рухнуло древо познания" — ухмыльнулся Азаэль, и Люцифер улыбнулся ему ответ, этот метафорический язык мифа, был в данном случае весьма подходящим.
— Лучше и не скажешь. — Прокомментировал он, после чего встал намереваясь покинуть Кузнеца, оставляя его и дальше в своём исследовании.
— Повелитель, — вдруг окликнул его Падший, Люцифер замер и взглянул на собеседника.
— Это не Генхинном...
— Это верно — кивнул Люцифер, — и не станет им. Где мы расположим новый, я пока не думал об этом. Это произойдёт ещё не скоро.
Поняв слова Люцифера, Азаэль кивнул и вскоре владыка растворился в тенях коридора, уносясь путями в свой собственный кабинет.